Save me, I'm not fine

      Чимину казалось, что, получи он ответы на все свои вопросы, станет проще. Неизвестность и постоянный аналитический поиск объяснений и истины перестанут мучить и досаждать, в разуме пространство освободится для более важных и насущных мыслей. Чимин ошибся. Легче не стало.       Пока блондинистая иллюстрация слова «Похмелье» растекалась по столу на кухне, методично перенося силу тяжести, сконцентрировавшуюся в гудящей голове, с одной руки на другую, перед ней мельтешил необычно бодрый силуэт. Этот посланник небес доставил к несфокусированному вниманию стакан с холодной, живительной жидкостью и шипящей в ней спасительной таблеткой. Приняв волшебное, антипохмельное зелье, Пак безмолвно приложил ледяную, запотевшую стенку стеклянного сосуда ко лбу и продолжал вымученно наблюдать за передвижениями Чонгука.       Было неловко. Мозг отчаянно старался родить хоть одну подходящую фразу, дабы неудобное молчание прервать, но не мог. Не получалось у него. И у блондина не получалось, как раньше, хмыкнуть и изречь какую-нибудь нахальную претензию, вроде: «Перестань суетиться, это меня раздражает». Бесить чужое мелькание не переставало, а вот наглости на замечание было уже тяжело наскрести. Непривычно даже как-то.       После вечерних откровений парень, почему-то, не имел возможности, и, что ещё удивительнее, желания язвить. Концентрировавшийся долгие годы эгоизм как-то вдруг без предупреждения разрядился, и заядлая вредина внутри прикусила язык, чувствуя себя уязвимо, нелепо и стыдно.       - Ты со мной на несколько лет вперёд наговорился что ли, раз сейчас молчишь как истукан с острова Пасхи? – Чон, наоборот, никакой напряжённости не ощущал, смакуя удивительную лёгкость без своих осточертевших тайн.       - Тебе на учёбу? – скромно и кротко.       - Да, всего две пары сегодня, отлучусь на пять часов примерно, - благодушно заверил брюнет, - справишься один тут? – правду рассказал только он, а казалось, будто и Чим стал ближе и открытее. Поразительно. И опрометчиво.       Пак недоверчиво поднял брови:       - Даже крёстную фею свою звать не будешь? – фраза прозвучала быстрее, чем разум в белошоколадной голове сообразил, что сморозил. Брат закусил губу и спрятал взгляд.       Гук притормозил и озабоченно посмотрел на притихшего собеседника:       - Я рассказал тебе всё не для того, чтобы на чувство вины надавить и усмирить своевольный нрав. Можешь не одёргивать себя каждый раз, будь собой. Ведь я тебя и за твою занозо-задничную натуру… терплю, - созвучный заменитель щекотливого глагола пришёл на ум очень вовремя. А так бы неосмотрительная секунда – и офигевай от своей безолаберности.       - А я думал, что уже достал тебя со своими словесными выебонами.       - В какой-то степени да, но совсем без них уже не так интересно, - подмигнул Чонгук и подарил короткую, но очаровательную улыбку.       - Приму к сведению, - отзеркалил эмоцию Чи.       Чон продолжил свои спешащие сборы, а потом снова резко обратился к находящемуся в похмельной нирване Чимину:       - Кстати, скажи мне номер Намджуна.       - Это ещё зачем? – подозрительно протянул хриплый голос.       - Надо тебя от смены отпросить и предупредить его, что ты несколько дней появиться не сможешь. Малышу Чонгукки и правда нужен хороший и тщательный уход.       - А, ну конечно, я и забыл, - закатил глаза блондин и подавил внутри ревностные порывы.       Через пятнадцать минут черноволосый студент, полностью экипированный в верхнюю одежду, попрощался и помахал рукой провожающему его парню, закрыв дверь и заперев её снаружи. Квартира лишилась одного своего жильца, и второму временному гостю стало немного не по себе.

⚜⚜⚜

      Алкоголь действительно неплохо притуплял навязчивое желание принять дозу, но и имел весомый и нежелательный минус. После нескольких часов его промильного действия приходило не только похмелье. И как же Чимин посмел забыть об этом неприятном обстоятельстве?       Вторничные «друзья» вернулись. Причём, решив сэкономить время, объявились вместе, дружной, неразлучной компанией. Если бы Пак не был умудрён горьким опытом, то решил бы, что у него банальная простуда. И он бы даже всё своё имущество отдал за то, чтобы это была именно она. Но нет, данный недуг не хотел связываться с сомнительным клиентом, ибо он уже был давно целиком и полностью отдан в лапы другой напасти. И та как раз собиралась вступить в законные права.       Чи захотел спрятаться. Трусливо, слабовольно, слепо зарыться под плед и накрыть голову подушками. Я в домике, меня не трогайте. Если я вас не увижу, то меня не видно тоже. Бесполезно.       Тёплая, махровая ткань не спасала: парня трясло. Поначалу еле ощутимо, словно дрожь – это реакция на невидимый сквозняк. Но окна были плотно закрыты, ограждая уличный октябрь надёжными стеклопакетами, а по голове, рукам, спине и ногам гладил ледяными ладонями озноб. Здравствуйте. Очень неприятно. Будем не знакомы. Пожалуйста?       Во всём теле расползалась противная, полнящаяся и забивающая каждое мышечное волокно слабость. Блондин ощущал себя старой, тряпичной игрушкой в малобюджетном детском доме: воспитанникам не приходится выбирать, с чем коротать томительные дни, поэтому у плюшевого утёнка крылья, лапки и даже голова держатся на одном лишь честном слове. Точнее, честной просьбе. Помогите.       Казалось бы, все силы будто выкачаны из тела, но тревога, нервозность и злость откуда-то вылезают, крепнут, растут. Раздражает всё и сразу: любые предметы, звуки, запахи. Свой организм тоже бесит, сознание само от себя переходит в режим белого каления и хочет вывернуться наизнанку, вытряхнуться и форматироваться.       Чимин попеременно то растягивается пятиконечной, обессиленной звездой на диване, то подрывается на трясущихся ногах и начинает мерить квартиру шагами, испытывая необъяснимую боязнь неопределённого, неминуемого. Он не хочет ничего: ни есть, ни пить, ни жить. Хотя, кое-что, всё-таки, нужно до измочаленных нервов и воспалившихся капилляров в глазу. Доза.       Пару рискованных раз Пак порывается побиться о закрытую дверь кулаками, слишком заинтересованно распахивает створку окна и со всей серьёзностью прикидывает расстояние от него до зовущего асфальта. Мысли, приправленные тревогой, смешиваются в такой хаотичный и сумбурный смуззи, что ни одна идея уже не кажется сумасшедшей. Если сам разум безумен, разве может он определить степень безумства спродуцированной единицы?       Парню нужен маяк. Якорь, который хоть на секунду, и пусть совсем ненадёжно зафиксирует ту бурю, что разворачивается внутри. Но его нет. Он далеко, на учёбе. И без него сейчас практически невыносимо. Ну и где же твоё обещание, Чон Чонгук?       Промаявшись с полнейшей нестабильностью и в физическом, и в эмоциональном плане, Чи настолько вымотался и забылся, что даже не заметил, как прошли озвученные Гуком пять часов. Тот до сих пор не приехал, и это к уже имеющемуся страху прибавляло сразу сотню, а то и тысячу баллов. Блондин почувствовал, что ещё немного, и он, словно запертый в квартире и оставленный хозяином пёс, сядет под дверью и начнёт выть, царапая когтями коврик для ног. Но энергия была настолько на нуле, что «больной» даже с дивана подняться не мог: сжался в безжизненный комочек, натянул плед по самый нос и мучительно ждал непонятно чего: смерти или Чонгука. Смотря кто успеет первым.       Ещё через час случилось страшное: явилась четвёртая всадница персонального апокалипсиса: Боль. Чимин знал, что она рано или поздно объявится, исступлённо молясь, чтобы всё же поздно или вообще никогда. Видимо, не услышала.       Первым появилось необоснованное неудобство. Парню казалось, будто он отлежал сразу все части своего тела, которые сковало необъяснимым напряжением. Руки и ноги без всякой на то причины словно затекли, а любое, сменяемое положение не приносило и капли комфорта. Пленник безрезультатно ворочался, сгибал и разгибал суставы, старался хоть как-то сбросить неприятное оцепенение. Не получалось. Не работало. Не помогало. Одно сплошное, бессмысленное не.       Когда, устав крутиться и тихонько, на грани слышимости поскуливать, Пак затих и ненадолго замер, в замочной скважине заскрежетал ключ. Гук смог опередить Старуху-пожинательницу, но её цель не смогла решить, рада она этому или нет.       - Прости, нас задержали на семинаре: дурацкий препод никак не мог отстать со своими вопросами, - послышался громкий и такой же бодрый, подстать утреннему, голос. – ЧимЧим? – брюнет удивился ответной тишине.       Пройдя в комнату, он сразу заметил сжавшуюся фигуру, закутавшуюся в плед и торчащую лишь светлой макушкой из-под пушистого ворса. Понимание сработало мгновенно. Сердце ускорилось, отразившись стуком в ушах. Вот оно: беспокоился, что серьёзных симптомов долго нет? Получай. Надо быть осторожнее со своими желаниями.       Быстро, но беззвучно подойдя к дивану, Чон присел на корточки перед спрятанным под махровой тканью лицом. Нерешительно и легонько прохладные пальцы потянулись к белошоколадным волосам и погладили их.       - Я не сплю, - глухо пробубнили из-под пледа.       - Сильно болит? – виновато спросил Гук, будто это была его заслуга.       - Не совсем, - на враньё тоже сил не осталось.       - Что?       - Всё.       Чимин особо не осознавал, что происходило дальше. Чонгук, кажется, стремительно поднялся и куда-то ушёл. На кухне зазвенела посуда, и вскоре он притопал обратно, потянув за край надёжно удерживаемого одеяла.       Скрывающемуся под пледом эпицентру ужасного самочувствия было уже всё равно, что с ним собираются делать. Возвращение брата, пугливо ожидаемое, немного рассредоточило страх, но его обернула собой внезапная апатия. Уверенная рука открыла бледное, измученное лицо с намеренно зажмуренными глазами, и уговаривающая интонация попросила:       - Чиим, поднимись, пожалуйста. Тебе надо таблетки выпить, с ними будет легче.       Блондин даже не надеялся, что то, что говорит ему Чон, окажется правдой, но отказать мягкому, дрожащему голосу не смог. Он еле отлепился от велюровой поверхности под собой, заторможено сел, сразу же плюя на осанку – позвоночнику и так было тяжело удерживать смешное подобие вертикальной прямой.       Слабые руки до сих пор потряхивало, поэтому Гуку пришлось придержать чужую ладонь своей, чтобы высыпать в неё две пилюльки: белый, плоский круглешок – седатив, и розовый эллипс обезболивающего.       Стакан брюнет тоже не рискнул отдавать в самостоятельное хватание обессиленным паковым пальцам, поэтому аккуратно страховал и их. Чи, к счастью, от необходимой помощи не отказался, адекватно оценивая свои возможности. А, точнее, их отсутствие.       Сразу после принятия лекарства, страдающий пациент упал обратно на прежнее место, снова окукливаясь одеялом. Чонгук, с плохо скрываемыми жалостью и сочувствием посмотрел на беззащитный кокон и вновь удалился. Как он и предполагал, видеть чужую боль, а, особенно, мучавшую родного человека, было тяжело. А ещё страшно. И даже наречие «немного» не употребишь. Потому что много и сильно, на самом деле.       Через томительные двадцать минут препараты, наконец, подействовали, и мышцы немного отпустило. Слабость и ледяная лихорадка никуда не делись, но даже незначительного улучшения хватило, чтобы Пак ощутил нереальную благодарность за хлипкую, и не совсем спасительную соломинку.       С кухни уже тянуло ароматом свежеприготовленной пищи, и парень прекрасно понимал, что его однозначно заставят есть. А кушать было опасно: скорее всего, мозг, уже начавший кампанию абстинентного террора, требующий вернуть ему его излюбленную, наркотическую отраву, не принял бы ничего другого, спокойно заставив бедный желудок вернуть всё, что в него доставят. Поэтому "больной" решил бесполезно и вяло, но, всё же, хотя бы для галочки поотнекиваться.       Как и ожидалось, некоторое время спустя в проёме показался Гук с подносом в руках. Предлагаемое меню состояло из тарелки куриного супа, пары кусочков хлеба и горячего чая с сахаром. Домашний врач избрал щадящий подход.       - Я заранее знаю, что ты будешь отказываться, но возражения не принимаются. Тебе нужна еда, Чимин, поэтому садись и ужинай, - серьёзный в своих намерениях повар поставил блюда на журнальный столик и подкатил его к дивану.       - Ты же понимаешь, что все твои труды с вероятностью в восемьдесят процентов окажутся в унитазе? И не обычным, закономерным путём, а возвращением через тот, по которому заходили, – прямолинейничать блондин умел отлично.       - Тогда я буду рассчитывать на оставшиеся двадцать, раз ты уже лишился надежды.       - Ну Чонгуук.       - Не чонгукай, а ешь.       Совсем не вовремя и абсолютно нежелательно вернулось раздражение. Будто без него не было факторов, высасывающих убывающую энергию:       - Не буду.       - Не заставляй кормить тебя с ложечки, - обсидиановые глаза сверкнули очень сурово.       - Идиотизм. Мы что, в садике? – Чи вымученно хмыкнул.       - Это был мой вопрос, - так же строго заявил Чон, взял в руки столовый прибор и зачерпнул немного дымящегося бульона. Губы забавно сложились трубочкой и подули на неостывшую жидкость.       Пак заторможено наблюдал за действиями младшего, всё ещё не веря, что тот не шутит, и случайно залип на интересном процессе охлаждения. Осознав, что Чонгук собирается поднести ложку к его рту, он резко отвис и скомкано протараторил:       - Ладно-ладно, я сам.       Брюнет удовлетворённо кивнул, отдал прибор в чужие руки и, сев на пол рядом со столиком, принялся внимательно наблюдать, как его брат пытается запихнуть в себя суп.       Чим с огромными усилиями поглощал бесполезную пищу, которая хоть и была вкусной, но радости или удовольствия не приносила. Кое-что могло бы принести, но об этом лучше было не думать.       Вообще, пустующий с самого утра желудок был не против получить сытное наполнение, но сознание давно заучило, что это обманное ощущение. В периоды ломок парень предпочитал питаться кислородом и изредка водой, теряя в весе до десяти килограммов, но зато и свидания с белым, эмалированным другом случались реже. Жалко, что Чонгуку этого не объяснишь – самопровозглашённый доктор не согласится принимать привычный для больного режим, который от банальной голодовки мало чем отличается.       Еле-еле справившись с и так неплотным ужином, Пак вернулся в одеяльное убежище, чувствуя себя при этом несколько легче. Ему было сложно определить, благодаря чему состояние из «как же хреново, зовите нотариуса» перешло во «всё ещё хреново, но с завещанием можно повременить». Стоило ли сказать спасибо таблеткам и энергетической подпитке, или же чудодейственным эффектом обладало присутствие одного важного, человеческого фактора?       Наверное, сработало всё вместе, ведь первое без второго не случилось бы. В голове родилась мысль, что при огромном везении чонов план может исполниться. Чимин не хотел давать шанса ложной и слабенькой надежде, которая, наверняка, с треском расколется уже на следующий день, но рядом с братом по-другому не получалось.       Он всем своим уверенным и спокойным видом, своими неустанными присутствием и терпением, своей поддержкой проливал свет на маленькие росточки веры в благополучный исход, заставлял нехотя и с опаской, но полагаться не только на собственные безвольные плечи, но и на чужие, надёжные и крепкие руки. Боязно было вверять себя в гукову ответственность, но ужасно хотелось.       Накормив сговорчивого пациента и перекусив самостоятельно, Чонгук быстро принял душ и пришёл обратно в комнату. Блондину, судя по виду, стало чуточку легче после принятых лекарств, и это была пусть маленькая, но победа. Чон так и воспринимал сложившуюся ситуацию: он всеми имеющимися средствами и способами должен отвоевать брата у Ломки, Зависимости, Судьбы и чёрт знает чего ещё. Потому что сам их подопечный сражаться не в силах. А Гук вот готов и может, просто надо маленько перевести дух и отдохнуть.       Пары, даже в малом количестве, но всё равно выматывали, поэтому уставшему студенту не хотелось ничего - просто закрыть глаза и уйти в режим подзарядки. Пак был в примерно похожем состоянии: начальные симптомы уже успели хорошенько его пожевать, высосав все жизненные соки и разворошив осиное гнездо негативных эмоций. Благо хоть неизвестные препараты, милосердно предоставленные брюнетом, действительно работали. Не идеально, конечно, но даже снятие противного оцепенения со всех мышц - это колоссальнейшее облегчение.       Поэтому, не сговариваясь, парни заняли свои привычные места на диване: Чи, сонный и всё ещё пледово-окукленный, отполз на родную левую часть, сразу отворачиваясь от всего мира с желанием забыться, наконец, в ночном беспамятстве. Всё таки, седатив тоже исправно выполнял требуемую от него работу.       Чон, не став ничего говорить по поводу того, что его оставили без приемлемого укрывного материала, натянул на себя прежнее, тонкое полотно и прилёг на подушку, тревожно вперившись взглядом в светлый затылок.       Чим не жаловался на неприятные ощущения, не обвинял в своём плохом самочувствии тупую затею брата, не ругался на него. Он молчал, но от этого было сложнее и хуже. Как понять, чем помочь, если помощи не просят? Если стискивают зубы, дышат через раз, морщатся от несильной, но противной недоболи, смотрят загнанно и бесконечно устало, но не пророняют ни слова?       Конечно, Гук понятия не имел, что ещё можно сделать, чтобы облегчить участь Пака, но жалобы послушать мог. И претензии, и обзывательства, и капризы, и проклятия. Принял бы их без всяких возмущений, потому что, возможно, выговорившемуся парню стало бы чуть менее плохо. Наивно, наверное, было полагать, что заезженный совет: "Не держите всё в себе, а выплёскивайте негатив, чтобы он не отравлял вас изнутри" сработает в их случае, но попробовать-то стоило. Хотя бы ради Чимина.       Однако, не прошло и дня, как иголки, менее острые, чем предыдущие, вернулись, обороняя хозяина и заставляя его вновь закрыться. Причина могла быть любой: страх, недоверие, стыд, вина - широкий ассортимент, выбирай самую вероятную. Но действовали они все безотказно: блондин снова переживал внутреннюю катастрофу в одиночку, а Чонгук не знал, как в этот ураган вклиниться и спасти свою Элли.       Усталость щадить, пусть и выносливого оппонента, не собиралась, поэтому несколько минут упрямо вглядываясь в соседние светлые пряди, торчащие из-под пледа, брюнет медленно заморгал, зевнул и с сожалением повернулся на другой бок, укутываясь в скудное покрывало и сразу ощущая нехватку тепла. И даже неудобство не смогло воспрепятствовать тому, что вскоре студент провалился в дрёму, глубокую и крепкую.

⚜⚜⚜

      Сна не было. Была пустая, рассредоточенная темнота с душным, противным предчувствием. Так бывает за несколько минут до масштабной, летней грозы: ветер стихает, набирая силы перед сумасшедшими шквалами, воздух густеет и греется, небеса дымно-серыми, почти чёрными тучами сжимают пространство под собой, прессуя землю.       Отдыха тоже не было. Было мутное, бессмысленное забытье, антонимом выступающее здоровому и спокойному восполнению энергии. Чимин словно провалился в стазисный, выжидательный вакуум, готовый с треском расколоться в любой, не обозначенный момент. И, кажется, где-то в уголке уже пошла начальная трещина.       Яркой вспышкой в сознании закричала боль: внутренности скрутило, будто клиент итальянского ресторана ткнул острыми зубцами вилки в длинные спагетти и провернул прибор, собирая содержимое тарелки и сматывая его в беспорядочный комок.       Пак мгновенно распахнул глаза, ощущая, как желудок уже, кажется, покинул своё привычное место и застрял где-то в глотке. С удивительной для обстоятельств осторожностью и бесшумностью он вскочил с дивана и понёсся в ванную, лишь наполовину осознавая окружающий мир сонным мозгом. Годы тренировок позволили стремительно оказаться над унитазом, поднимая крышку. Прощай, недавний ужин. Прости за столь короткий и нерадушный приём.       Парня нещадно выворачивало в течение нескольких минут. Из глаз сразу после первого рвотного позыва брызнули слёзы, сердце участилось и добавило к имеющимся, мерзотным ощущениям липкий, тошнотворный страх. Дыхание лихорадочно сбилось и еле-еле умудрялось проталкивать в лёгкие кислород между моментами, когда вход в трахею был перекрыт.       Всё тело затрясло с удвоенной, чем прежде, силой: под кожей целыми стаями бегали и кусались ледяные мурашки, забираясь абсолютно в любые области. Боль, концентрировавшаяся в животе, расползлась по всем частям организма, оседая и копясь в тянущих мышцах и суставах. Голову тоже пронзило ноющей, оплетающей сосуды мигренью – мозг сдавило, словно черепная коробка осела и сжалась как постиранный шерстяной свитер.       Причина была банальна и ясна: действие обезболивающих закончилось. А абстиненция только начиналась.       Рвотный рефлекс уже не истязал: всё содержимое желудка покинуло его, больше нечему было выходить, а хлынувшие ранее слёзы не прекращались. Не физиология работала, а психика. Чи было жутко, кошмарно, больно. Мир не делился на внутренний и внешний, окружающий. Реальность скомкалась до размеров собственного естества, которому было невыносимо плохо, которого штормило, терзало, кололо, разрывало и мучило.       В сознании не было прежних образов и слов, не было оформленных мыслей. Оно, как и весь организм, полнилось лишь агонией, неспособное отвлечься или остановить этот пиздец хоть на секунду. У блондина ведь и правда давно не было ломки, он почти смог забыть её сокрушительное действие, почти стёрлись губительные воспоминания.       Кое-как собрав бесполезное тело, у которого марионеточные ручки и ножки потеряли последнюю нить, соединявшую с кукловодом и помогавшую без труда двигаться, Пак пополз на кухню, держась за любезно предоставленные квартирой стены.       Мозг соображал на уровне одноклеточного: была потребность и жалкая, последняя попытка её удовлетворить. Разум не определял ни реальность, ни время, ни пространство. Мыслительные процессы уходили в полный, бесполезный дефицит, и лишь память тихо тлела и давала подсказки.       Каждый шаг разменивался на болезненную, обезоруживающую волну, прокатывающуюся от макушки до голых ступней. Но парень, всё же, каким-то волшебным образом умудрился понять, что его передвижения до сих пор остались незамеченными, и Чонгук по-прежнему в комнате спит. Оно и лучше, не нужны ему свидетели. Нужно просто унять боль.       Гука что-то тревожило. Сон, вроде бы крепкий и полноценный, дрожал и расходился помехами, как круги по воде от брошенного камня. В его случае камнем выступали беспокойное с вечера сердце, интуитивно осязаемая пустота за спиной и тихие, странные звуки. Подсознание искало подвох, дёргая своего собрата без приставки «под». Мозг очнулся, выплыл из дремотного тумана и уже анализировал происходящее, пусть веки пока и не давали доступа к визуальной составляющей.       Очередной, более громкий шорох, и глаза открываются, вынужденно привыкая к ночной обстановке. Тело, расслабленное и сонное, нехотя поднимается: его хозяин немного неуклюже ступает по ковру.       Приглушённый свет с кухни заставляет внимание зацепиться за эту выпадающую деталь. Брюнет, словно пантера, крадётся к проёму, останавливаясь в теневой части коридора, с непроснувшимся недоумением наблюдая из темноты.       Смотрит во все широко открытые глаза и видит: подрагивающая рука, то ли остановленная сомнением, то ли движимая слабым, безвольным желанием, а в ней россыпь бледно-розового. Конфетки-пилюльки, как в тик-таке, только цвет другой. Будто эти клубничные.       Маленькая шалость взрослого ребёнка. Прихоть мозга, мучающегося от недостатка глюкозы в крови. Единственный путь обратно в детство, где химоза на языке – лучшее событие за последние двадцать минут. Пройдёт такой же временной отрезок, и случится другая вспышка ярких эмоций. А пока вот это. Конфетки-драже. Ведь так?       Нет. Нет-нет-нет-нет-нет-нет. Не обманывайся. Не придумывай лишние смыслы. Не надейся на благоразумие – воспалённому сознанию чуждо это слово. Не уповай на случайность, всё было преступно продумано: ночь, свет от маленькой бра вместо потолочной люстры, чтобы не тревожить монстров в тенях, практически бесшумные движения. Гадкий, опасный умысел. Не отнекивайся от него. Не конфетки.       Не стой. Прошу, не замирай в безмолвном, ещё не вспыхнувшем шоке. Не теряй археважные секунды. Не дай устремлённой руке достичь цели. Не позволяй пилюлькам сотворить своё чёрное дело. Бело-розовое, вообще-то, но на самом деле тёмное, страшное, безвозвратное. Не упусти Его, останови.       Вмиг сорвавшись с места, не соображая адекватно, Гук кидается к находящемуся в каком-то своём, мучительном измерении брату, почти поднёсшему к губам непустую ладонь. С размаху он сильно и быстро ударяет по чужой руке, и горсть обезболивающего летит на пол, рассыпаясь и катясь в разные стороны. Пак не успевает понять, что происходит, когда крепкие кулаки сжимают футболку на груди, а перед лицом возникает другое, испуганно-яростное, с сумасшедше горящими агатами:       - Ты чего, блять, творишь, сволочь?! Жить надоело, решил лёгким путём пойти? – Чонгук страшно кричит, а взгляд у самого злющий и мокрый.       Чи расфокусированно смотрит в родные глаза и, наверно, даже не узнаёт их до конца. В сознании всё та же боль, в теле – тоже, ноги ни капли не держат, и хорошо, что его схватили и хотя бы таким образом не дают упасть.       - Я просто… слишком плохо… - язык не слушается, предложения строиться не собираются, - хотел, чтобы… боль прошла, - светло-карие честность, безысходность и мука окунают в себя чонов гневный взор, обескураживают, в короткий момент объясняют всё и даже чуточку больше.       Брюнет растерянно разжимает пальцы, из-за чего потерявшее опору тело оседает на колени, прямо в россыпь смертельной дозы серьёзных препаратов. Чимин всхлипывает, потому что не может больше, потрачен уже несколько раз и успел умереть от страданий, кажется, столько же. Силы в руках нет, но они, дрожа, всё же, закрывают лицо, ведь не один он тут, и осознание, наконец, пришло.       Сквозь персональную пытку парень слишком явственно понимает, что произошло, и как это выглядело со стороны. К внутреннему хаосу добавляются стыд и дикая вина наполовину с раскаянием. Он же на самом деле не хотел ничего такого, не пытался покончить с собой, не воспринимал свой порыв в этом ключе. Мозг лишь просил прекратить агонию, заглушить её хоть немного, и горячечный рассудок нашёл только один вариант. Разум, отчаянно не вывозивший весь обрушившийся кошмар посчитал, что чем больше – тем лучше, тем вероятнее сработает. Вот и результат.       А если с другого ракурса посмотреть: да, страшно и глупо. Наркоман, сойдя с ума без дозы, поспешил закончить страдания наименьшим сопротивлением. Плюнул на близкого, готового помочь в любой момент человека и без зазрений совести решил подписать его на повторение недавней, сорокадневной трагедии.       Реакция Чонгука закономерна. На его месте Пак бы себе ещё и врезал хорошенько, чтобы съехавшая крыша на место встала. И не жалко ему собственную персону нисколько – пусть будет хуже, хренов идиот заслужил больше ударов и больше боли. Но вот слёзы остановить не может: внутренняя катастрофа душит и ломает, а он совершенно не представляет, что делать с ней и с таким бесполезным, никчёмным собой.       Чон стоит в ступоре несколько секунд а потом опускается рядом. Падает на колени перед трясущимся от рыданий братом и прижимает его к груди. Вряд ли объятия сейчас спасут и помогут хоть чем-то, но мысль о том, что Гук понимает и не будет больше ругаться и сыпать обвинениями, проще донести через прикосновения, нежели словами:       - ЧимЧим, не делай так больше, пожалуйста? Когда плохо совсем – зови меня, ладно? Я чуть сам от страха не умер! Ты представь, если бы я не успел. Что бы тогда было? Нашёл бы твой труп, когда проснулся? Думаешь, я заслужил такое? – фразы сыплются неконтролируемо от пережитого потрясения, а блондин их слушает и согласен полностью, но продолжает лишь дрожать и всхлипывать.       - Дам я тебе это обезболивающее, только по нормативам, и оно сработает. Вот увидишь, - успокаивает мягкий голос, в котором тоже слёзные нотки отпечатались.       Отстранив от себя закивавшего парня, Чонгук поднимается, находит бутылёк с оставшимися в нём несколькими пилюльками и достаёт две – показания к применению позволяют. Немного потряхиваемые от напряжения и волнения руки наливают воду в стакан и протягивают его вместе с таблетками брату, низко опустившему голову и снова прошибаемому лихорадочным ознобом.       Тот глотает лекарство, но даже не пытается взять пальцами ёмкость, поэтому Чон сам держит её, поднося к обветренным губам. После, Гук поднимает обессиленного Чи и, придерживая за талию, ведёт в комнату, усаживая на диван.       Препарату нужно время, чтобы начать действовать, поэтому Пак дышит тяжело, стараясь совершать меньше движений, ложится и зажмуривает глаза. Он еле держится, чтобы не застонать и до крови закусывает губу.       Чонгук видит. Чонгук чувствует. Чонгуку страшно. Он садится рядом с беззащитной спиной и тихонько проводит тёплой ладонью по лопаткам. Гладит, словно маленького щенка, который никакой и не страшный зверь, а слабый, бездомный и потерянный, побитый и беспомощный.       Боль не уходит, но через неё Чимин чувствует успокаивающие прикосновения, и всю оставшуюся, скудную волю бросает на то, чтобы сфокусироваться именно на них, как бы тяжело и плохо не было.       Через пятнадцать минут нервная система получает анальгетики и опиаты, умело выдержанные в недешёвом медикаменте. Двойная доза утихомиривает агонизирующий организм, который сразу облепляется вымученной усталостью. Больной расслабляется и отключается, но Чон ещё долго не прекращает лёгкие поглаживания, боясь, что если он уберёт руку, весь пиздец вернётся.       Ладонь, всё-таки, приходится отнять, и парень тащится на кухню убирать творящийся там беспорядок. На негнущихся ногах он возвращается обратно, сметя все разбросанные по полу пилюли и выкинув их в мусорное ведро.       Выжатый пережитым шоком брюнет аккуратно валится на свою половину дивана, забив на укрывание и удобную позу. Взвинченный рассудок не даёт уснуть сразу, но измотанные нервы, перегруженные эмоциями, больше не способны сопротивляться. Сон без видений милосердно забирает в свой тихий мирок.

⚜⚜⚜

      Утро ждало Чимина. Взволнованный с ранних часов Чонгук, потерявший немалую часть приятного, рассветного сна и пробудившийся без будильника, ждал Чимина. Сама мадам Ломка, которой вчерашнего представления не хватило даже на то, чтобы поднять настроение со скучного до слабо приемлемого, тоже ждала Чимина. А вот сам Пак просыпаться не желал. Возвращаться к реальности, безжалостной и охочей до пыточно-истязательных процедур было страшно, так что не очнуться совсем – не такой уж и неудачный вариант.       Но блондин уже около часа чувствовал на себе внимательный, настойчивый взгляд даже сквозь прикрытые веки. В теле до сих пор потрёпанной ватой сидела слабость, заменив собой, кажется, всю мышечную систему. Ознобные мурашки, на непродолжительное время скрывшиеся в невидимом муравейнике, по одному вылезали и ползали по рукам и ногам, но досаждали не настолько сильно.       Всё-таки медицинское подкрепление, удивительно гармонично подошедшее, приносило нужный эффект. Какими такими знаниями в фармацевтике Чон руководствовался было не ясно, но они действительно помогали. Двойная порция обезболивающих среди ошеломляющей ночи обеспечила относительно спокойное её окончание. Однако ресницы распахиваться всё равно боялись. В реальном мире находился брат, скорее всего рассчитывающий на серьёзный разговор.       - Я знаю, что ты проснулся, - ну вот и кончилось гуково терпение.       - Тебе кажется, - сонно прохрипел Пак.       - Нужно вставать, Чим. Лекарства сами себя не примут.       - Не нужно.       - Хотя бы глаза открой.       - Не хочу.       Рядом раздался тяжёлый вздох, пружины под обивкой скрипнули, и правая половина дивана лишилась своего постояльца. Шаги удалились в коридор, затем на кухню и возвратились оттуда через несколько минут.       - Завтрак в постель, - то ли язвительно, то ли с попыткой пошутить огласил Гук.       С превеликим неудовольствием, больной, наконец, разлепил веки и уставился на протянутый стакан и ладонь со знакомыми таблетками.       - Спасибо, - интонация прозвучала просто и неожиданно благодарно, никак не соотносясь с предыдущими капризными.       - Будь, пожалуйста, в порядке, - просьба выглядела наивной и сквозящей надеждой. Как и весь Чонгук.       - Постараюсь.       Сегодня стало ещё сложнее. Препараты отодвинули чуть заглушённые симптомы на второй план, и на первый выступили душевные метания.       Первое скребущееся чувство – стыд. Стыдно за всё без конкретики и за каждый фактор отдельно. За слабость, за безвольность, за откровенный тупизм и слетание с катушек. За себя, жалкого и надломленного. За пережитый братом шок.       Испытанное младшим потрясение – целиком и полностью вина Чи. Его наказание и бремя. А ещё ковыряющий сердце гвоздь, будто в руки и ноги их вколочено недостаточно. Как оказалось, Гукки, ты тоже садист. Потому что истязаешь меня болью, которую я тебе причиняю.       Второй мощной и нарастающей эмоцией появляется ненависть. Она нежелательна и нелепа, но, увы, неподконтрольна. Сила позорной людской привычки поражает: когда происходит что-нибудь нехорошее и приносящее вред, жизненно необходимо спихнуть на кого-то всю неприязнь, сделать его главным преступником и злодеем. Блондин всеми правдами старался отречься от этого, не угодить в загребущие ручища, но психическая энергия и выдержка спустились к минусовым отметкам, и поэтому совесть проиграла.       Чимин начинал злиться. Злиться на Чонгука. Если бы не он – не случилась бы ломка. Если бы не он – не довелось бы снова сверзнуться в пучину и практически размазаться по её мучительному дну. Если бы не чьи-то утопические идеи, светловолосый парень продолжал бы зацепившееся за норму существование, которое иногда даже окрашивалось чем-то наподобие призрачной радости. Но нет. Спасителю понадобилась жертва, и теперь Пак разбит и болен. А замечательный бонус – чувство вины за своё же никакое состояние.       Такого нельзя было допустить, Чим пытался бороться с собой и запрещать, но не вышло: весь внутренний негатив с лёгкостью посланной арбалетом стрелы, обшитый раздражением, гневом, нетерпением избрал цель и угодил в неё без единого промаха. А запустить процесс вспять уже нельзя, он необратим.       Приняв максимально закрытую позу - руки оплели колени, прижатые к груди, на которых прикорнул подбородок – пациент застыл в кресле, бездумно приклеившись взглядом к окну. Он ничему не хотел уделять внимание, и, в особенности, выводящему из себя, невозмутимому человеку. Брюнет попал в зону тотального игнорирования, а у Пака не было даже одного джоуля силы, чтобы это изменить. Да и желания, в общем-то.       Чон прекрасно понимал причину отчуждённости, ведь абстиненция являла собой взаимосвязь физических и психических симптомов, поэтому не собирался обижаться или предъявлять претензии. Он практически видел, как Чи медленно, но верно закипает, созидая в себе ненависть, и догадывался, кто стал её катализатором.       Остаться дома было одновременно и верным, и не очень благоприятным решением: с одной стороны парень мог среагировать, если его "подопечному" поплохеет, но с другой этот самый подконтрольный тихо и методично начинал раздражаться от того, что виновник всех персональных бед существует с ним в общем на двоих пространстве.       Поэтому Гук старался почти не проявлять себя: мимикрировать под окружающую среду и дышать через раз, чтобы «Иллюзия» и правда была на уровне ста. Парень, обеспечив брату лекарственное подкрепление, застрял за плитой, задумав сварганить не простой и быстрый перекус, а полноценный завтрак. Вполне ожидаемо его осторожное приглашение к приему пищи отвергли нулевой реакцией и пустым взглядом, но Чонгук оставил маломальский шанс на осуществление хотя бы обеду.       Утащив ноутбук на кухню, где он прятался, словно нашкодивший ребёнок, пропускающий семинары студент сначала выполнил на неделю вперёд имевшиеся задания, попереписывался с однокурсниками и поуспокаивал Тэхёна. Взволнованный друг грозился приехать и задницу Чима надрать за то, что тот как энергетический вампир прицепился к Гуку и не даёт ему нормально жить.       В районе трёх часов дня, о наступлении которых оповестили часы в нижнем правом углу экрана, черноволосый повар весьма скоро подогрел обеденные блюда и, скрепив сердце, направился в комнату на переговоры, а возможно и ругань. Скидывать химические препараты в желудок без еды было опасно и грозило неприятными побочными эффектами.       - По режиму пришло время для новой порции лекарств, но я тебе их не дам, пока не поешь, - строгий доктор Айболит может смело называться доктором Айневыёбывайся.       - То есть ты даже не допускаешь такой возможности, что просьбы сработают, начиная сразу с шантажа? – Пак так и не сменил своего положения и сохранил вполне бесстрастное выражение.       - Решил сэкономить время.       - Тогда я тоже перейду сразу к сути: запихнуть в меня хоть один продукт ты сможешь только силой и принуждением.       - Чимин…       - Не чиминь.       - Мы ролями поменялись?       - Ага, интересная игра, не правда ли? Но в следующий раз строй из себя не врача, а медсестричку. Может, я буду сговорчивей.       Брюнета поровну прошило неожиданными усталостью, смятением и рассерженностью.       - Ты ведь сам прекрасно понимаешь, что только хуже себе сделаешь. Хочешь, чтобы к дерьмовому самочувствию ещё и побочка добавилась? Мало прежде отравлял свой организм?       - Я не могу, Гукки. Просто не могу, - обречённо признался Чи.       - Боишься, - констатация, не вопрос. – Послушай, плохо будет в любом случае, но так мы хоть от одного из зол избавимся и продолжительность твоих мучений сократим. Разве этого мало? – казалось, будто Чонгук на самом деле старший брат, объясняющий элементарные вещи детсадовскому малышу.       - Я всё сказал, - двадцатидвухлетний ребёнок весь нахохлился и надулся, а глаза с засевшей в зрачках беспомощной трусостью спрятал.       Ну вот как с ежами разговаривать, когда они и не ежи уже совсем, а дикобразы, блять? Чон по-ежиному не успел научиться вопросы обкашливать, а тут новую прошивку подвезли.       - Чим, - растерянность протянулась в голосе, - я уже не справляюсь с тобой, кажется, - страшное такое осознание и горькое. – Может, тебя в больницу отвести? А то такими темпами я тебе наврежу только… - домашний лекарь готов принять самый нежелательный вариант, если другие не работают и могут сулить что-то нехорошее.       Услышав нерешительное предложение, блондин внутренне похолодел и мгновенно потерял безликую заслонку, нацепленную вместо реальных эмоций на лицо:       - Нет! Ни за что! – получилось громко и резко. И очень испуганно.       - Не думай, будто я сдаюсь, или устал, - вообще-то да, умаялся, но согласен выдержать, - просто… мне страшно за тебя. Если вдруг что, и по моей вине – я же не вывезу… Понимаешь? – чёрные озёра посмотрели искренне, обезоруживающе, с надеждой.       Уговоры обычно не срабатывали на Чимине. Шантаж тоже выступал действенным в очень редких случаях. А вот гуковы глаза убеждали безотказно. Ну и честное замешательство в интонации. И весь озадаченный, извиняющийся вид.       - Ладно. Но только чуть-чуть, - выводите оккупантов, они сдаются.       - Я и съеденному тобой куску хлеба буду рад, - облегчённая улыбка вспорхнула на губы. Грязные приёмы у вас, мистер Чон.

⚜⚜⚜

      К вечеру ком из негатива и злобы, летящий с самой вершины на огромной скорости, почти достиг подножия, набрав немыслимо гигантские массу и размер.       Препараты по-прежнему боролись с болью, не особо ощутимо, но выигрывая, а вот седативы сконфуженно подняли белый флаг, не устояв перед метавшейся по противоположным полюсам психикой.       Пак перестал безрезультатно отграничивать ненависть и гнев от других внутренних демонов. Все они, словно пауэр-рэйнджерс, собрались в одного большого монстра – Нервозность. Она кусалась и царапалась, запертая под каркасом черепной коробки, попеременно сбегала в сердце, не находя выхода и оттуда, возвращалась обратно в голову и снова наводила в ней полный бедлан.       Игнорирование закончилось: памятник человеку «Нахуй всё» теперь не мог надолго прижать свою пятую точку, дёргано перемещаясь по всему периметру доступной площади квартиры. Не мешала ни имевшаяся слабость, ни периодические приступы озноба. Эти, ранее пугавшие и досаждавшие факторы перешли в разряд подпороговых раздражителей, и почти неслышно копошились в дальнем уголке.       Зато дёрганность и истеричность, приправленные немым, необоснованным смятением, разыгрались вовсю. Блондин словно в разы сильнее ощущал интуитивную тревогу и страх перед чем-то неосязаемым. Это как испытывать на себе точечный обстрел мелкими, многочисленными, но не дотягивающими до одной большой и целой, паническими атаками. Раздражает и не даёт даже одно мгновение свободно подышать.       Чонгук, в устоявшемся качестве молчаливого наблюдателя, всё замечал и понимал. Ему безумно хотелось встать, поймать брата в процессе нарезания им очередного пешего маршрута, и просто остановить на пару минут, удержать в руках и через ладони передать немного спокойствия. Этого ценного ресурса и у самого Гука практически не осталось, но он отдал бы даже последние крохи. Лишь бы Чимин хоть несколько секунд передохнул.       - Может, фильм какой-нибудь безобидный включить, или музыку релаксирующую? – тупорыленькая, конечно, задумка, но приходится и ей довольствоваться.       - Ты идиот? – Пак не трудится над завуалированием свей претензии, или более искусным её оформлением.       - Тебе нужно успокоиться, - пропускает мимо ушей обзывательство брюнет. – В нашей ситуации все средства хороши.       Взбешённая Алиса резко тормозит перед сидящим на диване генератором гениальных идей:       - Почему бы сразу душевую кабинку с арома-маслами и уточками не набрать за неимением ванны? Или бутылёк валерьянки без разбавления выглушить? А как тебе вариант найти коробку с котятами, и притащить их сюда, ведь эти шерстяные комки тоже стресс снимают? Знаешь, что ещё конкретно так буйных пациентов приструняет? Лоботомия!       - Не неси ерунды, Чим, я правда хочу помочь, - Чонгук сам устало раздражается, но надёжно удерживает эту эмоцию на привязи.       Блондин осекается, видя, что брат не врёт, но осознание данного факта ни капли не спасает. Жизненно необходимая, недоступная наркотическая доза нещадно ебёт мозг и требуется им с настойчивой, колоссальной силой. Эта губительная отрава поможет, пусть и на время, справиться с собой и со своим разворачивающимся безумием, а вот забота Гука – нет.       Метания беловолосого возобновляются, а Чон встаёт с дивана и предпринимает новую попытку: цепко ловит чужое запястье, задерживая передвижение.       - Подожди хотя бы минуту, ЧимЧим. Дай возможность хоть как-то облегчить твоё состояние, - обсидианы смотрят упрямо, сурово и с вызовом.       - Ты не понимаешь?! Это сводит, блять, с ума! Мне нужны наркотики, пожалуйста! Пусть совсем чуть-чуть, самый минимум. Или альтернатива.       Чёрный взгляд интенсивнее темнеет, зрачок почти полностью перекрывает радужку:       - Альтернативы хочешь? – безбашенная решимость и ярость в низком голосе. – Что ж, получай!       Пойманную руку резко дёргают на себя, Пак не успевает даже представить, что его ждёт, дезориентированный непредвиденным рывком. За мгновение расстояние между лицами рассыпается, измеряясь в одном единственном вдохе. В медовых глазах проскальзывает испуганное удивление, а чужие, алеющие губы накрывают немного бледные и обветренные чиминовы.