Save me, I'm not fine

      Что такое секс? Необходимый механизм сохранения и продолжения рода, чтобы глупые людишки своими войнами и геноцидами окончательно не изжили себя с лица планеты? Один из способов хорошо и приятно провести время, получив тактильное удовольствие? Попытка кому-то отомстить или что-то доказать? Один из методов снятия напряжения или стресса? Самая ужасающая и непростительная точка измены?       Сколько задач, столько и решений. Миллионы причин и миллиарды оправданий. А на деле, самое чистое и светлое значение – единение. Когда не хватает взглядов, улыбок, голоса, слов. Когда все варианты наладить контакт испробованы, а нужная, требуемая близость не достигнута, остаётся оно – общение на понятном, древнейшем, телесном уровне.       Передача тепла и невысказанных, сложноозвучиваемых мыслей. Попытка разделить и тем самым уменьшить разрушительное действие страха, боли, горечи, любви. Рассредоточить между двумя носителями те чувства, которые один выдерживать уже не в силах, а второй готов принять и вылечить. Искрящая, мощная, не подвластная ни одному опыту химия, которую и не опишешь даже подобающе, ибо надо ощутить.       Чонгук не знает, почему сделал это. Какие неведомые мотивы так масштабно захватили разум, что здравый смысл не смог противиться и просто подчинился. Ему хотелось помочь, но он не знал, как. Ему хотелось быть уверенным и сильным, а получалось только волноваться и раздражаться от беспомощности. Какой порыв оказался сильнее: упрямство, желание отвлечь, поделиться спокойствием, показать, что он рядом и готов ко всему? Наверное, их общая, неконтролируемая сила ударила по выстроенным барьерам, и те разметало в щепки, а мозг просто отпустил все рычаги управления, позволяя телу действовать.       Нельзя было Чимину срываться. Очень опрометчиво разрешать заядлому наркоману получить то, чего он желал долгие годы. Разве стимуляторы, галлюциногены и опиаты были целью? Разве ради их увеселительного действия Пак тратил свою жизнь? Нет. Наркотики выступали лишь отвлечением, обманкой, плацебо. Запасным выходом потому лишь, что основной был наглухо заколочен ещё в детстве, и вообще не представлялось возможным хоть когда-нибудь получить к нему доступ.       Блондин только на кончике языка попробовал сладкую, губительную отраву: ощутил тепло и участие, увидел в больших глазах восхищение и доверие, узнал какого это: когда ты нужен и тебя ценят. Можно сказать, почти и не понял как, но сразу пристрастился, неминуемо подсел даже без особого погружения на эту дурь. Оказался заложником своего внутреннего, эгоистичного зверя, который почуял то самое, необходимое, и решительно отказался от чего бы то ни было другого.       Чонгук - пакова марихуана. Чёртов прекрасный Чон Чонгук - его персональное, неповторимое экстази, его эйфория, его снежная смерть. Чи не успел насладиться им по максимуму в детстве, но зависимость поймал жуткую, страшную, ломающую. Поэтому и постарался заменить, вот только любые препараты меркнут в сравнении с самым ценным и дорогим.       Если Чон скажет, что не хотел поцелуя – соврёт. Размышлял над этой темой долго и каждый раз приходил к выводу: надо. Сердце просит, а порой и жёстко требует. Сколько раз он почти проговаривался, почти открывал волнующее и тёплое чувство, полнящееся в груди, подкрепляемое детскими воспоминаниями и напитанное новыми, недавними событиями. Не один только страх одиночества двигал им, когда Гук поехал разыскивать своего «последнего родного человека», не угроза холода и пустоты…       Желание. Стремление вернуть большой, живой кусок, оторванный от сердца и отданный в чужие руки, чужим чайным глазам и потрясающей улыбке. У брюнета тоже есть слово на Л, которое мучает иногда, выворачивает и тянет. И наркотик у него свой имеется. Имя у него Пак Чимин, а действие разрушительное и непрекращаемое.       Если Гук думал, что лёгким касанием губ всё волшебство ограничится, то ошибался. Чим ведь не царевна-лягушка, у которой после поцелуя сразу неотложное дело – явить перевоплощением своему принцу красоту неземную. Парень, замешкавшись в первые секунды от неожиданности, быстро смятение растерял и прижался плотнее, крепче, смелее. Добрался, наконец, до главной дозы, дорвался и ни за что теперь не отпустит.       Пальцы, дрожащие, с желанием на самых кончиках зарылись в чернильные, шелковистые пряди, всеми рецепторами запоминая и запечатывая их мягкость. Чужие руки тоже без лишних вопросов притянули ближе, властно оплели талию, оставляя на ней горячие отпечатки даже сквозь одежду.       У Пака и так дыхание было рваным и через раз, а теперь окончательно сбилось: в лёгких сгорал кислород, бронхи пылали, но мозг даже не думал внемлить их задушенному зову. Чимин, беспрерывно тонувший долгие двенадцать лет, смог, к счастью, сделать спасительный вдох, и теперь с жадностью пил свой потерянный воздух. Дышал Чонгуком и не мог надышаться.       Озноб никуда не делся. Слабость тоже. Ноги, не особо рассчитывая на опорную возможность, сделали короткий шаг, а руки, и не думая отцепляться, дёрнули за собой. Двое тел канули в общую пропасть, которая закончилась велюровой обивкой дивана. Чон вроде попытался отстраниться, дабы падение в более опасную высоту остановить, но блондин не позволил. Он хочет. Ему страшно. Ему нужно.       Он, как бездомный котёнок, тянется к теплу, ждёт, чтобы приласкали и подарили новую надежду, новую веру в человечество. Тычется носом в шею и жмётся к открытым ладоням, шепчет хрипло: «Пожалуйста» и просит сразу всего. Нежности, счастья, доверия, дома – отдайте, что не жалко, разве не видите, что без этого плохо совсем?       Гук отдаёт: целует горячо и много, греет руками, путешествующими по рёбрам, ныряющими под футболку, чтобы кожа к коже, чтобы бОльшим поделиться. Пальцы правой замирают над местом, где шумно колотится загрудинная птица. Та бьётся о поперечные прутья клетки и стремится вырваться, чтобы самой на ладони сесть, а потом вдобавок и гнездо в них свить, ведь лучшее место на земле, правда.       "Алиса" не медлит - утягивает в своё безумство, заставляет потерять голову от ощущений и искр, коротящих разряды по сталкивающимся нервным окончаниям. Открывает двери в сумасшедший мир, где действительно всего слишком и чересчур, где сухие и жгучие губы на ярёмной впадинке, а нога закинута на прижавшее сверху бедро, чтобы удержать и соприкоснуться ещё интимнее.       Внутренняя лава плавится и закипает. Озноб? Чи забыл, что это такое. А Чонгук и вовсе не знал. Он едва успевает заглядывать в янтарные глаза, в которых пламя и жар, магма и всполохи.       Паку надоедают ненужные слои ткани, он удивляется такому бесполезному, людскому изобретению, как одежда, принимаясь судорожно стягивать её атрибуты с чужого, разгорячённого тела. Гук снова порывается сбавить обороты, но быстро уступает настойчивому напору, помогая трясущимся пальцам.       Рассправившись со своей футболкой, черноволосый быстро освобождает от такого же плена покрывающуюся мурашками кожу, и начинает пятнать её мокрым порханием губ.       Шумное прежде дыхание разрывают тихие, высокие стоны, вибрацией прокатывающиеся по угольному затылку и заставляющие волоски на руках становиться дыбом.       По венам у обоих - жгучее желание и потребность, но Чон при этом до сих пор не уверен, правильно ли в такой ситуации и с таким состоянием парня продолжать. Он осторожничает и старается не спешить, а Чимин это замечает, и резко впивается потемневшим взглядом в чёрные бездны.       -Ты уверен? - общение практически на ментальном уровне, поэтому фразы нужны в минимальном количестве.       -Да. Пожалуйста, - контрастные смущение и решительность не привыкли сочетаться. Но могут.       Два простых слова. Согласие и просьба. А после них - горизонт событий. После них обрыв и несколько сотен тысяч километров свободного полёта вниз. После них пояс астероидов и жерло вулкана. После них ничего и поразительное, планетарное всё.       После них на пол полетела оставшаяся одежда. Тела сплелись ещё крепче, без мешающих, глупых преград. Поцелуи ожесточились, перемежаясь с укусами и засосами. Двое изголодавшихся, истосковавшихся душ получили зелёный свет, сцепились в состязании "Кому было нужнее", собираясь врасти друг в дружку настолько, чтобы уже ничем не разделить.       Только сейчас они осознали настоящий масштаб обоюдной нехватки. Только теперь ощутили реальный, не усмиряемый голод, ломку, зависимость. И эти чувства вполне могли довести до конечного, пугающего рубежа.       Пальцы сплетаются с пальцами, ладонями защёлкивая прочный замок. Вдохи и выдохи общие, циркулируют между губами и даже не пытаются измерить пространство между ними - его нет. Движения ритмичные, но плавные, чтобы все прикосновения тянулись в бесконечность, а моменты, когда кожа, влажная от пота, теряла взаимный контакт, были незаметны.       Зеркала души распахнуты навстречу: ресницы не рискуют мешать, ведь сияющий, чёрный чонгуков космос давно смешался с гречишным, чумным, чиминовым мёдом, отразив одни на двоих мысли по общей частоте.       Толчки ускоряются и лишаются такта. В двуголосых стонах больше высоких, длинных ноток. Воздух вокруг искрит, пенится, испаряется. Губы уже опухли и саднят, но продолжают сталкиваться и делиться кислородом, разучившись делать вдохи по одиночке. Внутри огромный сноб разномасых, салютных ракет готов поджечься и рассыпаться на миллион ярких, блистающих взрывов.       Пальцы на ногах поджимаются, накопленное внизу живота, томительное напряжение резкой пружиной разгибает, детонируя ожидающие пуска снаряды. Один фейерверк на двоих оглушительно прокатывается по слуху, заставляет веки прикрыться, ведь под ними звездопад и кометный дождь. Время стирается, перестаёт существовать как величина, забирая с собой и пространство.       Падение ослепительно прекрасное и больше похоже на полёт, счастливый и свободный. Мозг тонет в эндорфинах, напрочь забывая про любые неприятные ощущения. Зрительный мост не потерян: взоры продолжают сканировать друг друга, выражая больше, чем все действующие и мёртвые языки вселенной.       Гук всё ещё крепко и нежно держит, а Пак продолжает нуждаться и цепляться. Не понимает до конца, что его и не подумают отпускать, даже вероятности такой не допустят.       Сердца, загнанные, но ликующие отбивают совместную, гармоничную чечётку, а зацелованные губы ловят новые, непробованные ранее улыбки. Одна - благодарная, расшитая настоящей надеждой, другая - уверенно-счастливая. И обе по-дурацки влюблённые. Только им об этом не говорите, а то засмущаются.       Горячая, в капельках пота кожа обжигается прохладным воздухом вокруг, поэтому Чон аккуратно укладывается рядом с Чи и натягивает на них плед, добавляя его к согревающим объятиям. Алиса до сих пор не вернула свой шаткий, крутящийся мир в равновесие, но к надёжной груди прижимается, шекочет её белым шоколадом волос и судорожным дыханием.       Слова не получают звукового оформления, да и не нужны они сейчас, когда грани и рамки стёрты подчистую, а быть ближе уже попросту невозможно.        Агатовые глаза соскальзывают вниманием на белобрысую макушку, и светло-карие их собратья будто чувствуют: Чимин поднимает голову к родному лицу, легонько мазнув кончиком носа по подбородку.       Взгляды безмолвно говорят о чём-то или что-то обещают, тайное, подсознательное, честное. Чонгуковы губы мягко касаются открытого лба, а ресницы опускаются, придавленные приятными расслаблением и усталостью. Карамельные озёра ещё несколько мгновений рисуют линии и штрихи, повторяя красивые черты, а потом тоже закрываются. Наконец, сон накатывает спокойный и глубокий, какого не было уже очень давно.

⚜⚜⚜

      Утреннее, не смахнувшее облачную дымку солнце разливало свой лимонный, лучистый сок по крышам высоток, иногда не доставая до обделённых этажами, низеньких зданий. На удивление тёплая и ясная погода совсем не вязалась с подходящим к концу октябрём, но это было только в радость продрогшим жителям мегаполиса.       Даже сквозь зашторенное окно ультрафиолетовый свет проникал в комнату, окрашивая стены нежным, кадмиевым оттенком. Рефлексируя с такой палитрой, растрепавшаяся копна блондинистых волос становилась совсем золотой, словно у Чонгука в квартире обосновалась своя, центрующая систему планет, солнечная звезда.       Пак всё ещё спит, впечатавшись носом и губами в чужие шейные позвонки, и теперь уже без зазрений совести, очень по-хозяйски обнимает левосторонними конечностями личный, живой обогреватель. Среди ночи он и правда немного замёрз, очнувшись и со смущением нашарив в темноте бессовестно выброшенные вещи. Натянув на себя обиженную подобным отношением одежду, парень снова забрался под плед, ловя ледяными ступнями другие, тёплые, и тем самым тревожа Гука.       Чон, пряча в сумеречных чернилах неловкость, тоже подорвался, быстро хватая свой ворох скинутых одеяний, и ретировался на кухню. Там он достаточно скоро напялил футболку и штаны, по привычке налил стакан воды и взял с собой положенные режимом препараты. Всё-таки обязанности домашнего лекаря он выполнял исправно.       Выпив принесённые младшим таблетки, Чи дождался, пока тот вернёт посуду в настенный шкафчик, и когда Чонгук снова лёг на не успевшее остыть место, окольцевал ручным и ножным захватами спину и бёдра. Надёжно и ласково пойманный пленник лишь хмыкнул и прошептал: «Спокойной ночи», на что ему ответили кротким чмоком в лопатку. Оказывается, когда последний рубеж пройден, выражать свои чувства гораздо легче и проще.       Ночная поза, на удивление, не сменилась даже на утро, но Чон абсолютно не был против. Горячее дыхание, опаляющее шею, конечно, щекотало, однако он мог потерпеть, дабы чужим сновидениям не мешать.       Вообще, опираясь на биологическое ощущение времени, ранняя, черноволосая пташка пробудилась примерно в десять часов. Несмотря на выходной день, курс приёма лекарств нарушать не следовало, поэтому Гук попытался осторожно выскользнуть из бессознательных объятий и отправиться за ними.       - Не пущу, - в спину удивительно чётко и без ожидаемой сонной хрипотцы пробурчали.       - Я думал, ты спишь ещё.       - И хотел незаметно слинять?       - Порцию таблеток тебе принести вообще-то.       - Твои пилюльки подождут.       Услышав недовольные нотки в интонации, Чонгук хотел было заглянуть в полулунные глаза, но ему не позволили пошевелиться.       - Может, дашь хотя бы развернуться?       - Нет.       - Почему?       - Стесняюсь.       Приехали. Вот чего-чего, а смущения от инициатора интересного продолжения их вечера Чон не ожидал. Да, ему самому было как-то волнительно и щекотливо, ведь теперь блондина и братом назвать язык не поворачивался. С родственниками в здравом уме не спят. Кем они стали друг другу? Как к этому относиться? Сложные вопросы, но не прятками же за спиной их решать.       - Ты дурашка маленькая, - вдруг хихикнул угольный затылок.       - Сам такой, - тут же отозвались сзади и в противовес прозвучавшей кроткости игриво куснули наглыми зубами кожу на загривке.       - Эээээй, ты чего делаешь?       - Метку ставлю, как готовый к ответственности альфа, - вот теперь в голосе слышалось возрастающее веселье.       - Фанфиков начитался? И тебе напомнить, кто сверху был? – вопрос дерзкий, а гуковым ушам и лицу краснеть было некуда, пусть они уже отчаянно алели.       - Это мы исправим ещё, - пробурчал Пак и хватку ослабил.       Воспользовавшись открывшейся возможностью, Чонгук выпутался из приставучих рук и ног, покинул диван и гордо прошествовал в ванную, по пути сверкая широкой улыбкой чужим, не менее помидорным, чем у него самого щекам. Чимин, проследив за ним из-под полуоткрытых век, закрыл пунцовую мордашку ладонями и судорожно вздохнул. Ну здравствуй, не обременённая заботами суббота.       Завтракала монохромная парочка странно: Гук на радостях забабахал аж несколько сытных блюд на выбор: салат, яичница с беконом, бутерброды. Даже открытую пачку с кукурузными колечками достал, вдруг у Чи радужное настроение? Но тот, ради которого и были все эти ухищрения, выйдя из душа с мокрыми волосами, стащил из холодильника большое, красное яблоко и уволок его в комнату.       Чон посчитал, что так старший старается очень «по-взрослому» избежать неловкости, поэтому настаивать не стал. Главное, чтобы пациент хоть что-то ел. А запретный плод, богатый клетчаткой, фруктозой и витаминами был не так уж и плох.       К дожёвывающему свои кулинарные изыски повару парень присоединился через десять минут и соизволил разделить хотя бы церемонию кофепития. В её процессе собеседники перекидывались незначительными фразами уже менее напряжённо, но молнии взглядами метали нешуточные. Сам Зевс бы все ногти изгрыз от осознания собственной некомпетентности в данном вопросе.       После завтрака, по-прежнему сохраняя приподнятое настроение, брюнет додумался до того, чтобы предложить своему «заключённому» прогулку:       - Тут недалеко парк есть, даже с парой-тройкой аттракционов. Может, сходим?       Пак, раскидавший по дивану в расслабленной нирване все конечности, удивлённо посмотрел в горящие энтузиазмом глаза:       - Программа мероприятий в вашем лагере закрытого типа креативностью не отличается, да? Зря вы, доктор, своего пациента сначала сидеть в квартире приучаете, а потом пытаетесь его обленившуюся тушку на улицу вытащить. Давай лучше фильм глянем?       - Обязательно глянем, вечером. Я уже какой-то триллер скачиваться поставил. А сейчас поднимай нерасторопную задницу и собирайся. Выдвигаемся через пол часа.       Пришлось подчиниться. Уж больно Чон загорелся желанием и предвкушением. Захотел ребёнок на каруселях покататься – грех отказывать.       Довольно быстро парни добрались до цели - небольшого сквера с узкими аллеями, усыпанными лавочками, обширной детской площадкой с парой-тройкой аттракционов и колесом обозрения по периметру, а также немногочисленными ларьками сувениров и сладостей.       Уличная температура на самом деле была нетипично тёплой и приятной, но Чимин всё равно украл у Гука любимую, чёрную худи и теперь кутался в неё, вдыхая родные мирт и мяту. Чон безнаказанному воровству лишь улыбнулся: старший смотрелся в его вещах просто замечательно.       Первым делом любитель острых ощущений потянул своего спутника к колесу обозрения. Блондин заметно напрягся, чуть ли не тормозя подошвами ботинок по асфальту, но настойчивая рука даже не думала прекращать тащить за локоть.       - Гукки, давай лучше на той карусели прокатимся, а? - жалостливая просьба коснулась слуха.       Чон повернулся, вглядываясь в побледневшее лицо:       - Во-первых, ЧимЧим, те коняхи с лебедями и оленями для детей до тринадцати лет. Я, конечно, знаю, что тебе шесть, но остальные-то не в курсе, а по внешнему виду тебе столько не дашь. Во-вторых, я помню, что ты боишься высоты. Просто, когда станет совсем страшно, смотри на меня, хорошо? Мой прекрасный лик явно лучшее зрелище, чем вид города с уровня птичьего полёта.       - Это колесо обозрения, а не оборзения. Не путай, - сдерживая предательскую улыбку, ответил рассекреченный трусишка и, всё же, нехотя поплёлся следом.       Увлекательную поездку Пак еле выдержал. Безусловно, нахождение рядом уверенного и смелого гаранта безопасности, крепко прижавшего рукой за талию к своему боку, помогало. Правда, до тех пор, пока у этого самого гаранта не отказал инстинкт самосохранения, и он не вздумал сорвать с дерева, попавшегося на маршруте движения кабинки, "веточку на память".       Акробат хренов, как его окрестил Чи, перегнулся через бортик так, что последнему резко поплохело. Дрожащими руками, которые от испуга покинули все силы, он затащил обратно ничуть не взволнованного идиота, ярко улыбавшегося и сунувшего в чужие ладони добытый трофей.       - Я тебе эту херню в жопу запихаю, - гневно прошипел блондин, сверкая глазами.       Чонгук на заслуженную злость ответил лишь задорным смехом, поэтому та, вскоре, испарилась.       Следующим аттракционом, на который собрался забраться Чон, были не такие уж и высокие, "шесть плюс" американские горки. Чимин сразу наотрез отказался кататься на этой дьявольской колеснице, поэтому с земли наблюдал за своим счастливым дитятком, поднимающим руки на крутых виражах.       Они словно поменялись своим "детством", потому как у беловолосого оно в заднице заглохло, а у Гука заиграло с новым, нездоровым энтузиазмом.       Спустившись обратно к своей маленькой компании в числе одного человека, Чонгук, заметив отстранённость в медовом взоре, придумал:       - А давай в тир? Я тебе игрушку выбью!       - Лучше выиграй мне побольше терпения, - улыбнулся Пак.       Пять пуль, пять выстрелов, пять поражённых мишеней. И вот удивлённый такой меткостью спутник получает белого, плюшевого зайца. Послушай, вселенная, иногда твои совпадения уж слишком ленивые.       - А я хотел медвежонка, - ну как немного не покапризничать?       - Этот кролик такой милый, так что не понимаю твоего недовольства.       - Но у меня уже есть один, зачем мне второй, да и к тому же игрушечный, - намекающе подмигнул уставший парень.       Чонгук театрально нахмурил брови:       - Я не кролик, я человек.       - Ой, да кому ты пиздишь, - заявил оппонент некудышному актёру.       Прошатавшись по парку ещё час, за который Чимин окончательно вымотался, монохромная пара присела на одну из скамеек, расположенную рядом с ларьками.       - Не хочешь сахарной ваты? Я так давно не ел эту липкую дрянь, что даже соскучился по ней.       И блондин сказал бы, что нет, не надо ему. У него своя есть. Сахарная, приторная отрава. Он глотает её маленькими частями ещё с детства, а эта гадина всё не заканчивается. Растёт, все щели забивает. От профицита уже мутит, но куда её денешь?       Не хочет Пак жрать никакую сладкую дрянь, потому что объелся уже собственной, тягучей любовью, пропитался ею насквозь, а сказать пока не решается. Молчит, отрывает новый кусок, запихивает в рот и жуёт, чувствуя на языке немного горечи.       Страшно о ней говорить, потому что вдруг не примут. Ведь вместе со светлым чувством в подарок идёт его носитель: эгоистичный, лживый наркоман. Такая себе акция "два по цене одного", возможно и не клюнет на неё один черноволосый покупатель.       Противная неуверенность и стыдливый страх не дают открыться, поэтому Чи лишь мотает головой и мягко отказывается:       - Нет, Гукки, купи себе, а я не буду.       Около семи часов вечера парни вернулись домой. Старший сразу прошёл в комнату и без лишних движений свалился на диван. Чонгук снял свои кроссы, повесил прозвеневшую карманами толстовку и зашагал следом. Он проверил ноутбук, удовлетворённо подмечая, что фильм успешно скачался. Усталости парень не чувствовал, в отличии от своего спутника.       - М-да, с выносливостью, у тебя, конечно, проблема, - изрёк Чон, будто забыв про то, в каком состоянии и положении находится Пак.       - Ну, знаешь, у меня нет ребёнка, которого из парка больше пяти часов не вытащишь, пока он каждую горку не облазит. По крайней мере, раньше не было.       - Зато, я всё ещё умею веселиться без каких-либо дополнительных подкреплений, - намёк показался почти прозрачным.       - Вот и молодец, дружочек-пирожочек, - пробурчал белошоколадный затылок в мягкую обивку, на которую его обладатель улёгся животом.       - На ужин, может, пиццу закажем? А то мне готовить совсем неохота.       - Плохая из тебя домохозяйка, Гугу.       - А стрелок хороший, - парень прицельно кинул в тело на диване белого зайца, с которым породнился даже больше, чем непосредственный владелец. - Ты пока присмотри за Куки, а я разберусь с доставкой, - добавил он и скрылся в коридоре.       - Да я с нашего малыша глаз не спущу, дорогая, - произнёс вдогонку Чимин и забрал игрушку в объятия.       Спустя час, по прошествию которого блондин успел задремать, не сменив исходного положения, в дверь постучался доставщик. Оплатив и забрав заказ, Чон пронёс большую коробку и пакет в комнату, размещая свою добычу на многофункциональном, журнальном столике.       - Просыпайся, ЧимЧим, наш ужин приехал, - радостно объявил уже конкретно проголодавшийся парень.       Белобрысая голова неразборчиво что-то промычала, а потом её хозяин перевернулся на спину, являя миру и Гуку своё лицо с отпечатком диванного рисунка на щеке. Пока любитель триллеров удобно размещал ноутбук и тащил с кухни стаканы для колы, Пак нехотя поднялся и сел.       - Угощайся, - Чонгук гостеприимно распахнул картонную крышку, забирая от ароматной, ещё горячей пиццы один кусок.       Помятый соня подтянулся к краю дивана, выудил себе небольшой треугольник, на котором было поменьше начинки, и скомандовал:       - Включай.       Следующие тридцать минут парни увлечённо уплетали вполне вкусное, далёкое от своих итальянских собратьев, мучное изделие. По крайней мере, один из них это делал с огромнейшим удовольствием. Гук выигрывал: на его счету было уже три съеденных куска, когда как Чи до сих пор медленно пережёвывал остатки первого. На экране разворачивался какой-то запутанный сюжет, где непонятно было, кто кого когда и как прикончил.       Заядлый создатель теорий по ходу просмотра Пак пару раз пытался логическими умозаключениями докопаться до сути, но в итоге терпел фиаско, поэтому вскоре просто затих и следил за происходящим на мониторе. Неожиданно, после продолжительного молчания, он вдруг задумчиво изрёк:       - А представь, если бы преступник совершал свои убийства на самокате? Тогда бы полиция вечно находила след от одного ботинка, повторяющийся через несколько метров. Что бы подумали следователи? Что они ищут одноногого маньяка, который очень хорошо физически развит и может прыгать на такую внушительную длину?       Чон, удивлённо оглядев загруженного своей мыслью Чимина, забавно хихикнул и вынес вердикт:       - Интересная концепция для фильма, мне нравится, беру. Мистер Пак, а с вами приятно иметь дело.       - Ты же будущий оператор, а не сценарист или режиссёр, - с улыбкой ответил белобрысый генератор странных идей.       - Одно другому не мешает. Может, я стану многопрофильным специалистом.       - Ну тогда сработаемся, - шутливое обещание слетело с чужих губ.       Ещё через минут двадцать блондин полностью погрузился в сюжет, напрочь забыв про пиццу, которую Чонгук почти доел. Они сидели рядом, соприкасаясь плечами и коленками, сложив ноги по-турецки. В один момент черноволосый практически вплотную наклонился к самому уху чуть вздрогнувшего Чи и прошептал:       - Я надеюсь, что того странного, симпатичного парня выжившие в убежище не пустят. Какой-то он слишком идеальный. Готов поспорить: он и есть убийца.       А Чимин, судорожно выдохнув и обмурашившись из-за тёплого касания на шее, продолжил тупо пялиться в экран ноутбука и даже фильма теперь не видел. Не видел декораций, а наблюдал свой внутренний апокалипсис, где повсюду были кровь и разруха, сердце, искромсанное и выжатое, трепыхалось на пыльной земле. Над руинами, отражаясь в каждом уголке, звучал мягкий, родной голос, а посреди всего этого месива стоял Чонгук. Пак не мог его не впустить. Того симпатичного парня. Убийцу. И даже спорить не нужно. Ведь правда, слишком идеального. Чересчур. Исключительно.       Концовки Гук не дождался: к финалу кино наскучило, поэтому он, по привычке, начал сначала клевать носом, потом пытался подремать на чужом плече, а следом просто уполз к своей половине и заснул. Чимин наблюдал за этим с толикой умиления и выключил ноутбук, когда на его мониторе побежали завершающие титры.       Сходив на кухню и выпив необходимые препараты, он, стараясь сильно не шуметь, тоже лёг на свою часть, в этот раз не посягая на личное чоново пространство. Он тихо замер и прикрыл глаза, мечтая о спокойном, глубоком сне. Как жаль, что Пак мог о нём только мечтать.       Занавес опущен, кулисы опустели. Зрители покинули свои посадочные места - значит, актёры, наконец-то, могут обессиленно выдохнуть: играть больше не нужно. Хорошо поставленная пьеса "Один день в маленькой, личной утопии" завершилась.       Если бы предшествующий ночи временной отрезок был обычным, беспроблемным и настоящим, то и сновидения пришли бы действительно хорошие. Но последние, еле пережитые двенадцать часов стали пыткой. Блондин со всеми своими притворными умениями, почти закончившимися крохами терпения и выдержки, через боль и внутренний хаос заворачивал совершеннейше никакое физическое и психическое состояние в призрачное определение нормы.       Таблетки, которые два недолгих дня боролись за его относительно приемлемое самочувствие, справляться перестали. Сказалось ли привыкание, или мозг самостоятельно отрёкся от наглой обманки - не важно. Суть была одна: гаденькая, скопленная и скрытая абстиненция сорвала замок с коморки, где её держали, и начала излюбленное, чёрное дело со свежим остервенением.       Чимин не ленился с утра. Он изображал лень. На самом деле его снова облепила слабость, но показывать этого было нельзя.       Чимин не стеснялся Чонгука: странно смущаться того, о чём грезил уже несколько суток. Он прятал гримасу боли и непонимания на лице, когда после пробуждения ломка накрыла с головой.       Чимин не ел безобидное, заманчиво красное яблоко. Он выкинул несчастный фрукт в окно, выбрав траекторию, чтобы съедобный снаряд угодил в скрывшие его кусты.       Чимин был бы рад неожиданной прогулке, но отнекивался лишь потому, что боялся её попросту не выдержать.       Чимин зарылся в гукову худи не из-за её, бесспорно, потрясающего аромата и уюта. Он закутался в неё потому, что руки и спину сковывал знакомый, мерзкий озноб.       Чимин не особо боялся по-черепашьи ползущих кабинок колеса обозрения. Щёки окрашивал бледностью лихорадочный организм, которого швыряло по разным перифериям температур.       Чимин не согласился на американские горки, потому что его и без них натурально мутило, а в животе всё сворачивалось тугим узлом.       Чимин не уставал на их продолжительной прогулке: у него изначально не было на неё сил. Но он просто не мог отказать Чонгуку, когда тот смотрел своими колдовскими обсидианами и сиял самой яркой и прекрасной улыбкой. Пак очень хотел показать ему, каким может быть нормальное, не омрачённое ничем время, проведённое вместе. Он готов был весь ад туда и обратно пройти, чтобы подарить Гуку хотя бы один спокойный день, без необходимости волноваться и переживать за наркомана в завязке.       Чи рассчитывал хорошенько запомнить и, не смотря на убитое состояние, насладиться компанией и близостью своего персонального экстази. Да, всё время ему нужен был только этот черноволосый, мощнейший наркотик, он породил внутренний вакуум и Голод, его отсутствие заставило броситься в губительную завивсимость.       Теперь же, сердце получило оторванную половину, вечно недостающий элемент, однако это не отменяло того факта, что тело и мозг на протяжении нескольких лет были накачаны ядовитой химией. Душа свой наркотик получила, а организм так и остался обделённым, требующим, ломающимся. А блондин больше не мог терпеть, держаться и ждать.       Поэтому пьесу нужно было сыграть, в памяти жизненно важно было запечатать мягкий смех и шкодную улыбку. Потому что этот день был не просто подарком. Он был прощальным подарком.       Пак уже решил, что уйдёт, что он - слабая, безвольная сволочь, которая окончательно и бесповоротно проиграла собственной физиологии. И, на удивление, даже на какие-то ухищрения растрачиваться не пришлось: Чон сам слишком поверил во "всё хорошо", слишком обрадовался и слишком потерял бдительность. Чимин прекрасно слышал удар его толстовки о другие куртки на вешалке. Карман прозвенел, а это значило одно: в нём лежали ключи.       С перемолотым виной и болью, внутренним я, потенциальный беглец неслышно встал с дивана, когда сопение Чонгука стало совсем спокойным. Это означало, что мозг в черноволосой голове ушёл в глубокий, крепкий сон, и теперь было проще его не разбудить.       Секундно задержавшись сожалеющим взглядом на антрацитовой макушке, которую в темноте разобрать удавалось с трудом, Пак не выдержал: наклонился и невесомо коснулся губами шёлковых прядей. Тихий шёпот растаял в волосах: "Я люблю тебя, Гукки. Но мне нужно уйти. Прости меня, пожалуйста, хоть это и невозможно. Надеюсь увидеть тебя снова хотя бы раз. Прощай".       Осторожные шаги потянулись в коридор. Забрав с вешалки чонову толстовку - парень не мог не оставить себе маленькой частицы самого дорогого - и вынув из кармана ключи, ночной преступник беззвучно открыл дверь.       Оставив связку на полочке, блондин выскользнул из квартиры, аккуратно захлопнув железную преграду, переставшую быть таковой.       Замерев на несколько секунд, ноги сделали один шаг, а потом ещё и ещё, унося своего хозяина в его личный кошмар. С каждым неполным, пройденным метром расстояние между Чимином и Чонгуком увеличивалось на очередную бесконечность.