Исповедь Накахары Чуи

Если бы кто-то спросил меня о прошлом, я бы мало чего вспомнил, что вообще можно озвучивать в обычной компании, не вызывая чувство отвращения у собеседника. «Мы словно дурман-трава: наши цветки яркие, лишающие рассудка, расцветающие ночью и увядающие на утро», – так говорила соба¹, когда оставалась приглядеть за мной. Она часто рассказывала истории и стихи собственного сочинения. Я внимательно слушал, пытаясь вникнуть в каждое слово, но детское баловство брало верх и я, пытаясь не обидеть ее, тихонько хихикал в себя, не понимая смысла сказанного. Пожалуй, это единственные воспоминания детства, приходящие на ум и не вызывающие у меня ощущение наступающей меланхолии. Остальную же часть жизни я предпочел бы забыть, будто один большой кошмарный сон.

***

Меня очень часто оставляли одного, окруженного лишь горами использованных шприцов, старых медикаментов и прочего мусора. В таких условиях я и научился выживать, хотя, по правде говоря, жить не особо хотелось. Денег никогда не было, вся наличка уходила на наркотики и выпивку, если те вообще появлялись у местных торгашей. Мать с отцом часто ссорились из-за малейший дозы. Порой их ссоры доходили до драк. Ну... как драк. До того, на что гораздо тело человека, находящегося под действиями дешевых, но сильных психостимулирующих веществ. А если кто-то пробовал новый вид наркотика, он обязательно должен был поделиться с окружающими. Моим родителям редко хватало денег на что-то дороже крокодила, метамфетамина или ЛСД, которые они часто воровали у клубных барыг. Но, так или иначе, они все равно находили где-то очередную дозу и закатывали громкий скандал, если кто-то умолчивал о ее наличии. Они редко появлялись дома, предпочитая шляться у своих друзей, более состоятельных наркоманов, в надежде на бесплатный шприц с желаемым содержимым или золотой жилы в виде простого железа, которое можно украсть и сдать на металлолом, получив копейки, которые в итоге подчистую уходили на спиртное. Когда родители все же были дома, они приводили с собой незнакомых людей, таких же падших наркоманов. Все они обдалбливались до потери сознания и ловли дикого бэд-трипа². Если мне не изменяет память, однажды один старый наркоша не справился с большой дозой и умер у нас дома прямо посреди посиделок. В такие дни я старался уходить от общего веселья. Я просто ходил по улицам. Часто находил себе развлечения, поэтому не особо скучал. Самое интересное было – поиск книг. Люди выбрасывали старые издания каких-нибудь малоизвестных писателей, а я их подбирал и относил в дом, чтобы соба потом почитала мне. Если гости не уходили к вечеру, я предпочитал ночевать на улице. Было холодно. Ночью температура опускалась. Бриз сильно обдувал восточную часть, на которой находился наш дом. Тогда приходилось спать на картоне и укрываться выброшенными на улицу вещами. Это было страшно. Страшно было не получить простуду или подхватить инфекцию: меня, как и многих людей, до паники пугали псы, блуждающие по улицам в поисках еды. Голодные и злые правители Богом забытого места. Они не боялись нападать на людей и домашний скот, съедая мертвую тушку какого-нибудь теленка, не оставляя даже костей. Псов обстреливала как полиция, так и преступники с простыми жителями, но это не помогало ситуации. Проходило несколько месяцев, как вчерашние щенки превращались в злобных и голодных подобий собак Баскервилей, собирая новую стаю. Бывали случаи и с летальным исходом. Понимая это, сложно заснуть, когда слышишь неподалеку собачий вой. И я, уткнувшись лицом в колени, лежал на холодном картоне и молился Богу, надеясь на спасение. На утро становилось безопаснее – взрослые выходили по своим делам и распугивали собак. Родителей не волновала моя ночная пропажа, поэтому я мог спокойно уходить хоть на несколько дней, и я бы так делал, был бы старше и опытнее. В шесть лет я уже умел воровать, –научили дети старше, — однако, все равно выжить в жестокой реалии трущоб было крайне сложно. Я бы и неделю не продержался. Мать и отец были ужасными людьми, но они привели в порядок кров, в который не могли пробраться бродячие псы, что уже являлось подарком небес. Мне было ужасно жалко мою собу. Она единственная любила и дорожила мной, а в вечера, когда я не возвращался с улицы, ужасно беспокоилась. Она была красавицей для своих лет и статуса. Однажды я сказал ей, что ее молочного цвета кожа невероятно мягкая, несмотря на большой труд в работе, а ее глаза – будто два янтаря, очень красивы. В ответ она тихонько посмеялась и потрепала меня по голове. Думая о тех временах, я вспоминаю нежные глаза собы, которые одним взглядом могли успокоить. Вспоминаю, как она читала сказки из найденых мною книг, пела песни и сама сочиняла рассказы. Как ее глаза – их эмоции —менялись по ходу развития событий в сказке, и как преображались с любой песней. Голос у нее был мягкий и мелодичный. Редко, но до сих пор я его слышу.

Плюшевый мишка, ты мой плюшевый мишка. Ты был успокаивающим и мягким, Как же любовь стала такой жестокой? О, плюшевый мишка, ты был моим плюшевым мишкой.

Она была моим единственным любимым человеком, который мог спасти одним только видом от неминуемой гибели. Но жизнь не вечна и все рано или поздно умирает. Соба тяжело болела, а родителей это никак не волновало. Она единственная, кто много работал, чтобы хоть как-то прокормить меня, себя, свою падшую дочь и того непутевого мужа, который действительно приносил лишь убытки и без этого бедной семье. Денег не хватало, но она старалась, и в итоге умерла от фиброза легких³. Мы не проводили похоронной церемонии, ее просто закопали по просьбе матери. Никто не пришел на погребения, кроме меня и моих родителей. Мать очень сильно горевала, хотя я понимал, что не из-за потери человека, являющегося ее матерью, а из-за потери единственного дохода семьи. – Это ты во всем виноват! – все снова и снова повторяла пьяная мать. Я не мог долго терпеть ее криков и срывов. Она швыряла в меня стеклянными бутылками от спиртного и часто угрожала ножом. Тогда я в очередной раз сбежал из дома, когда родители находились под действием препаратов. На этот раз не было сил идти куда-то далеко, поэтому, перейдя дорогу, я просто перелез через забор и забрался в чей-то сарай. Там было еще холоднее, чем на улице, но туда бы не забрались бродячие собаки, потому я молча сидел в углу, придерживая сползающие бинты, прикрывающие раны на обеих руках. Так я просидел чуть больше часа, пока не услышал скрип открывающийся двери. Было страшно, это мог быть абсолютно кто угодно, и последствия могли быть куда хуже. Но ко мне подошёл простой мальчик. Он вопросительно посмотрел на меня и присел на корточки напротив моих ног. – Как ты сюда попал? – его волосы, на тот момент были для меня необычно яркого цвета, ставшие уже привычными, мягко упали на его лицо, скрывающееся в полумраке. – Где твои родители? Я слишком сильно устал и был голоден, чтобы проявлять какую-нибудь активность, поэтому, сильнее сжавшись в угол, я только помотал головой. – Ты чем-то напуган? Ты весь дрожишь, – он поднялся и осмотрелся в поисках чего-то, затем протянул руку вверх и достал с третьей полки какой-то большой плед. – Тебе наверняка холодно, да? Меня Чуя зовут, а тебя как?