Убить нельзя помиловать

      Вечер необычно тихий и спокойный. Мерное жужжание компьютера, тихий звук из радио, редкий гул моторов за окном. Шастун сидит в офисе, крутит в руках ручку и уже десятый раз пересчитывает смету, но снова не сходится. Мысли пчелиным роем жужжат в голове, и при любой попытке сосредоточиться на цифрах, Антон физически ощущает, как голова распухает. Как переполненный шкаф, в который пытаешь закинуть последнюю кофту, а она оттуда выпадает раньше, чем успеваешь захлопнуть дверцу.       Ручка летит на пол и катится под стул по мягкому ковру. Антон лениво провожает её взглядом, опускается вниз, чтобы поднять, и громко стукается головой о столешницу. Черт, больно. Он трёт ушибленный лоб ладонью, морщится, но легче не становится. К постоянному гулу прибавляется саднящая боль, и работать становится просто невозможно. Парень откидывается на стуле, положив голову себе на плечо, и пустым взглядом смотрит вперед. Как же, сука, так совпало, что для собственной свадьбы, из всего миллиона залов, ресторанов и лофтов, Ира выбрала именно его. И именно сейчас, когда на улице почти опали все листья, и когда хочешь не хочешь, а скорое приближение осени тянет за собой только беспокойство и тревожность. Антон пытается не вспоминать, но кадры вспыхивают в памяти, бледнеют, пока совсем не растворяются, а потом появляется новый. И так по кругу, все девять, с замашкой на десятый. За 27 часов до сдачи диплома. Пятый курс, факультет экономики и менеджмента, Воронежский Государственный Аграрный Университет.       — То есть как? — Антон застыл в странной позе, в полуоборот сидя к девушке, чье лицо опущено. Она неловко заламывает тонкие пальцы на руках, прокручивает тонкое колечко, и пытается не смотреть в глаза.       — Мы расстаемся, Тош, и это мое решение. — она пытается говорить уверенно, но голос звучит тихо и как будто издалека. — Я больше не хочу тебя тормозить, а угнаться не получается.       — Ты говоришь глупости, малыш, — парень тянется руками, но Ира шарахется в сторону, и только ниже опускает голову. Это было больно, очень, и сбивало с ног, оставляя валяться на холодном полу в попытке осознания. Ей тяжело, и совсем не хочется это делать, но она понимает, где она, чего хочет, и как видит своё будущее. А потом смотрит на Шастуна, который сияет на сцене, и смотрится там, как влитой, и понимает, где он. Не с ней, не здесь, и этого не изменить.       — Ир, — Шастун двигается ближе, все ещё предпринимая попытку приобнять, — ты все можешь. Мы вместе все сможем, правда, я тебе это обещаю. Хочешь, брошу этот чертов КВН ради тебя? Мне ведь ничего другого и не нужно, честно-честно. — он касается ее лица рукой, и чувствует влагу на кончиках пальцев.       — Ир, ну послушай меня, умоляю, — он аккуратным движением убирает волосы от лица, и пытается как-то изогнуться, чтобы Ира видела его. Но она упрямо мотает головой, сильнее отворачиваясь и до боли закусывая губы. — Мы уже столько лет вместе, чтобы сейчас взять и расстаться. Если ты думаешь, что для меня сцена — это важнее тебя, то это всё брехня. У меня есть только один приоритет, и это –ты.       Ему правда не верилось в то, что она ему говорит. И не потому, что это стало такой неожиданностью: еще вчера у них все было хорошо, они привычно гуляли, обнимались, целовались. А сейчас, меньше чем через сутки, Кузнецова становится инициатором того, что в дальнейшем переменит жизнь Антона в корне. И он не знает, что с этим делать, отказывается принимать этот факт, и только смотрит влюбленными глазами, так же, как и пять лет назад, в школе.       — Тош, пожалуйста, не надо. Я чувствую себя обузой рядом с тобой, и я понимаю, что ты — звезда, а мне рядом с тобой не место. Мне лучше уйти, чтобы ты… Чтобы ты был счастлив.       — Я счастлив только, когда ты рядом с мной, понимаешь? — голос Антона дрожит и срывается на шепот, потому что девушка смотрит на него так, что ему все становится предельно ясно: она все решила. А если решила, то не отступится, и не даст ему даже одного шанса.       Горькая обида застилает глаза, и в груди натурально разбивается сердце, осколками врезаясь в тонкую кожу и органы. Ира дрожит, тянет руку, чтобы погладить по щеке, но тут же одергивает и встаёт со скамейки, чтобы бросить своё «прощай», развернуться и уйти, закрывая рот рукой, чтобы не закричать.       Теплый июньский ветер треплет парня по голове, как старый знакомый, и хотел бы спросить «что случилось, друг?». А Антон еще сам не понимает, смотрит девушке в след, а в спине будто тысячу ножей вонзили и по очереди прокручивают. Горько, обидно, солено, грустно. Смешанный коктейль эмоций в один момент переливается через край, когда парень подрывается с места, чтобы уйти в противоположную сторону.       Она сказала ему «прощай», и он принял это на личный счет. Она отпустила его, чтобы он взлетел, а он выстрелил.Она сидела напротив него, обнимая его когда-то друга, и смотрела пустыми глазами, в которых даже ничего нельзя понять. Жалеет ли, скучала ли, плакала ли? Да, конечно, блять, все это было, но уже давно осталось в прошлом. И, может, это просто такая неудачная шутка, что из миллиона мест, она выбирает именно его. И что из миллионов людей, организатором становится именно он.       — Сука, — Антон шипит себе под нос, сжимает ручку, и пластик в руках ломается, разлетаясь во все стороны. На секунду закрывает глаза, чтобы выдохнуть, а потом слышит звук открывающийся двери, и видит Попова. Мужчина стоит в дверях, в руках — кофе, а на лице — улыбка, от которой, кажется, солнце останавливается и замирает прямо напротив окна, заливая маленький кабинет своим теплым светом.       — Что — сука? — Попов проходит, ногой прикрывая за собой дверь, и ставит чашку с горячим напитком напротив начальника.       — Да ничего, — но Арсений не верит, щурит голубые глаза, и садится напротив на стул, поджав под себя ногу. Несмотря на то, что уже ощутимо похолодало, а вечером это ощущалось особенно остро, Попов продолжает носить свои дырявые черные джинсы, легкую футболку и джинсовку. Он сидит на стуле, внимательно следит за Антоном, который пытается собраться расколовший пластик, чтобы отправить в мусорное ведро.       — Рассказывай давай, почему ты сокращаешь популяцию ручек в этой гостишке, — и снова улыбается так, что не улыбнуться в ответ невозможно. Шастун только мотает головой, отнекивается, и снова утыкается в сверку. А потом резко вскидывает голову.       — Так, а ты здесь что делаешь? У тебя выходной, и рабочий день закончился.       — Так в том и дело, Шаст, что он закончился, а ты здесь. Ты на мои звонки не отвечал, а я, между прочим, тебя хотел позвать в бар. Недалеко открыли новое место, я почитал отзывы: все в восторге.       Шастун хмурится, переводит взгляд с мужчины на сверку, а потом на задумывается. Блять, вот и как тут работать, когда с одной стороны тебя поджимают воспоминания, а с другой — Попов со своими соблазняющими предложениями?       — Решайся давай, а я пока почту проверю. — Попов садится за свой компьютер, быстро вводит пароль и носом почти касается экрана, пролистывая входящие сообщения. Ничего супер-важного там, конечно, не было, но когда на глаза попадется письмо от И. Кузнецовой, Арсений хмурится. Открывает всю переписку, быстро бегает глазами и нахмуривается еще сильнее, отчего лоб морщится.       И. Кузнецова — такое знакомое имя, и, кажется, слышал он его от Антона всего единожды, когда тот упоминал про своё прошлое и рассказывал про Воронеж. Кажется, так звали его бывшую девушку, и как понял Попов из сокращенной версии, встречались они долго, а почему расстались, Шастун умолчал.       — Погоди, — Арс откинулся на кресле и отхлебнул карамельный латте, — а вот тут письмо…       — Какое? — Шастун максимально делает вид, что заинтерисован калькулятором.       — От некой И. Кузнецовой про аренду зала на свадьбу. Так твою бывшую звали, разве нет?       Шастун замирает, и вторая ручка за вечер разлетается в пластиковые щепки, оставляя на бумаге расплывчатую синюю кляксу. Попов, ты серьезно, блять?       — Это не она, — но Арс уже не верит, и в голове сложил два плюс два, и теперь не просто хмурится. Он не двигается с места, только жжёт своими голубыми глазами так, что Шастун опять чувствует себя загнанным в угол. Арсений обладал какой-то мистической способностью одними только глазами выпытвать из человека правду, да еще такую, которую человек сам о себе может и не знал. До того момента, пока Попов не захотел её узнать.       — Ладно, да, это она. Пришла сегодня смотреть зал с женихом, который еще оказался моим бывшим сокурсником по воле случая. И я разозлился, потерялся, даже тебе написал.       Антон сделал большой глоток кофе, сильно жалея о том, что в нем просто сироп, а не пятьдесят грамм коньяка. Коньяк бы сейчас очень был бы кстати, потому что в груди опять ноет и болит, и острые шипы из обвинений и собственных загонов врезаются в кожу.       — Я видел, — Попов напряжен, — и я тебе десять раз написал «что случилось?», а ты игнорировал. И звонки потом тоже игнорировал. Я подумал, что твоё «это пиздец» относится к тому, как тут много работы, а оно вон как оказывается. Ты, блять, нормальный вообще или как?       Шастун выдохнул, и предчувствовал, что в бар они сегодня пойдут все-таки.       — Я не мог тебе сказать, потому что…       — Потому что, что? Язык не повернулся? — тупая злость ударила в висок, и Арс чувствовал, как руки дрожат.       — Я, конечно, не претендую на роль твоего лучшего друга, но все равно, мог бы и рассказать.       — Ты что, обижаешься? — Антон удивленно смотрит на коллегу, который отвернулся от него в другую сторону, и с интересом рассматривает стену напротив. Серьезно, блять, Попов решил обидеться на него из-за этого?       — Нет, Шаст, я никогда не обижаюсь. Просто это глупо — все держать в себе, когда можно рассказать. Твоя недоверчивость — твой злейший враг. Если однажды твое доверие подорвал один человек, это не значит, что теперь вообще никому нельзя верить.       Шастун молча наблюдал, как Попов встает с места и идет к нему. Садится на край стола, смотрит голубыми глазами, и Антона словно откидывает обратно на кухню к сестре, которая сказала ему тоже самое. Почти теми же словами, об этом же самом, и Шастун признает — провал. Возможно, кто-то из них троих прав, и это явно не он.       — У тебя есть определенные проблемы с доверием, но ты даже не пытаешься их решить. Ты вернулся из Воронежа таким окрыленным, а сейчас опять закрылся, зарылся в этих бумажках ебучих, — Попов взмахнул рукой и случайно задел несколько договоров, которые слетели на пол, — и держишь опять все в себе.и если ты мне рассказать не хочешь, то хотя бы с друзьями своими поговори. Если они у тебя, конечно, есть.       Шастун сглатывает, и чувствует, как щеки наливаются стыдливой краской, и уши горят.       Да, у него были друзья, но только с ними никак было обсуждать свои переживания, потому что… Потому что им это не нужно. Они любили слушать истории про телок, тачки и бабло, а не про то, как Шастуну несколько лет назад разбили сердце вдребезги. Как он отказался от сомнительной идеи КВН, как отказался от мечты стать актером, и как он приехал в Москву с одной единственной целью — добиться здесь тех высот, о которых ему говорила Ира. Чтобы не зря было это расставание, блять.       — Арс, пойдем в бар, — Антон отодвигает бумажки в сторону и смотрит на мужчину. Попов не двигается в места, только смотрит и молчит, рассматривает каждую морщинку на уставшем лице, и думает, что это, блять, пиздец какой-то, а не человек. Первое впечатление, когда Арс увидел этого уверенного в себе парня, сейчас перекрывалось тем, каким Шастун становился наедине. Простым до невозможности, с грустными глазами и кучей проблем в голове. Как это все уместилось в одной личности, которая переключалась между «Шастун, отдел продаж» и «Я — Антон, и я никому не верю» — Арс не понимал. Ему впервые встречается человек, который настолько разный в разных ситуациях и обстановке, и ему впервые по-настоящему непонятно, как с этим работать. Его не напрягало, что Шастун носит маску на работе, ему не нравилось, что эта маска мешала жить ему вне этих стен и залов.       Антон устал прятаться. Устал скрывать себя, и ему надоело врать самому себе. Тот образ, который он выстроил себе на работе, и пытался применять в жизни, ломал ему кости. Уверенный в себе руководитель отдела не мог быть уверенным в себе парнем в жизни, и это, блять, парадокс. Потому что Попов прорвал эту линию обороны, разорвав привычный шаблон надвое, и склеивать его обратно не получалось — он разошелся по шву, и как ты обратно его не сшивай, все получалось криво и несуразно.       Они молча вышли из гостиницы, и Арс указал рукой направление. Они шли минут пятнадцать мешком, между высоких зданий, вдоль почти опустевшей дороги, и перекидывались фразами о том, что да, проблема есть, и её можно решить. И вроде бы Шастун её решает, только результата все равно нет.       Арс намекает ему, что, может, все-таки расскажешь полную историю, чтобы я был в курсе? Шастун долго молчит в ответ, подбирает слова, а потом они уже сидят в баре, слушают тихий рок-н-ролл на фоне и пьют виски со льдом. Если сначала Попов хотел ограничиться обычным сливочным пивом, которое здесь особо расхваливали, то потом понял: нужно кое-что посерьезнее.       — Мы с Ирой в одной школе с первого класса учились, в разных классах. — Шастун сделал маленький глоток и поморщился. — А потом в девятом нас объединили в один, так и познакомились. Первые время она меня не замечала, а я вокруг ходил и вздыхал. Думал о ней постоянно, и додумался — позвал в кино. Весна, тепло было, и мы идем по парку уже после сеанса, разговариваем о какой-то чепухе. А она раз, остановила меня, и поцеловала. Сама, первая, представляешь?       Шастун улыбался, рассказывая об этом, и крутил стакан в руках.       — И я влюбился без памяти, гормоны в кровь выплеснулись, и мы начали встречаться. Вместе закончили школу, поступили в универ, а потом, на пятом курсе, она мне заявила: нам нужно расстаться, потому что я до тебя не дотягиваю. То есть восемь лет, или сколько там, она тянула, а тут раз — и перестала.       Еще один глоток, и язык начинает немного заплетаться.       — Я сдал диплом, пьяный просто в говнище, кажется, потому что пропил все время прям до захода в аудиторию. Вышел из универа и пока на руки бумажку не забрал, что всё, я — бакалавр, блять, я пытался понять, в чем же она до меня не дотягивает. Сидел, думал, думал, и пришел к выводу, что раз она так думает — пусть так и будет. Переехал в Москву, здесь очень долго искал работу, ел хлеб один, а потом попал сюда, в гостишку эту. И завертелось, сразу почти, я понял — моё это.       Глоток, и со стуком поставить пустой стакан на стол.       — Хотя мечтал актером стать, попасть на телек и быть звездой. Но оно как-то… Потухло, знаешь? Я пока с Ирой был, сиял весь, и реально думал, что всю жизнь на сцене проведу. Уже придумал, как буду продвигаться в телек, а тут она со своим «мы расстаемся». Пиздец, я как будто тогда часть себя выжег, и выжег ту самую часть, которая за актерский талант отвечала. Клянусь, Арс, с того дня я ни разу даже не смог ни одной сценки придумать. Я пытался, правда, но не получается. Осталось при мне только вот это обаяние, которое всех баб в гостишке зачаровывает. И то, на твоём фоне, оно ничто просто.       Арсений усмехнулся, осушил свой стакан до дна и хотел было пойти к барной стойке, но Антон его остановил.       — Я не хочу, — Шастун пожал плечами. Попов кивнул, возвращаясь за стол, и продолжал слушать.       Шастун рассказывал много, сразу, выдавая информацию рандомными фактами. И чем дальше слушал Арсений, тем больше он убеждался в той мысли, что Антон — это огромная палитра цветов, и если мужчина привык выбирать один, то Шаст сиял всем и сразу. Просто чем больше сам себя загонял, тем сильнее краски сгущались, смешивались, пока не превратились в однородную серую массу.       — Шаст, ты вот рассказываешь про то, как тебя кидали, высмеивали, как все это было больно. Но ведь ты никогда не переставал быть тем, кто ты есть, и никогда не переставал сиять. Даже сейчас, знаешь, я вижу в тебе этот свет. — алкоголь в крови придавал смелости.       — И этот свет привлекает, он как лампочка для мотыльков, на тебя люди слетаются. А ты от них отворачиваешься, потому что боишься. Но ведь не все такие, как Ира, или Руслан. Понимаешь?       — Да, понимаю головой, но настолько уже привык жить так… Что ты со своими этими вопросами просто вышиб нахер, и вот, смотри, что получилось.       Шастун пытается улыбнуться, но получается криво. Его снова терзало изнутри чувство страха, что вот, Попов знает теперь так много, и что же он будет делать с этой информацией.       — Только вот я о тебе почти ничего не знаю. Ты теперь мою биографию по пунктам пересказать сможешь, а я вот о тебе — ни слова.       И Попов завис на целую, как ему показалось, вечность, не находя, что ответить. И дело не в том, что он не знал, откуда начать, а в том, что он не понимал, что именно Шастун хотел услышать. В отличии от насыщенной биографии Антона, Арс имел только несколько фактов про учебу и работу, а во всем остальном — набор не его историй, которые и сотворили его таким, каким он сидел сейчас в баре.       — А мне нечего рассказать, на самом деле, — Попов немного мнется, и понимает, что хочет еще немного выпить. Просто для храбрости.       — Считай, что я еще более обычный человек, чем ты. Мне не разбивали сердце, потому что обычно инициатором был я, когда понимал, что отношения заходят в тупик. Друзья то были, то их нет, и все они рано или поздно терялись в собственных жизнях. Работал везде, и, знаешь, еще никогда с таким энтузиазмом. Антон немного нахмурился, и понял, что, собственно, ничего нового и не узнал. И при попытке расспросить у Арса подробности, в ответ получил жест рукой, которым они закрыли эту тему. Шастун хмурился, щурил зеленые глаза, и пытался понять, какого, собственно, хуя. Почему Арсений сейчас открывается ему с той стороны, где просто голая стена, хотя Антон нутром чует, что этих граней — десяток, и все они — разные. Зачем он просит у него доверие, выпрашивает рассказать, чтобы потом в ответ сказать нихуя? Разве это не работает в обе стороны, или Шастун забыл, как вообще работает такой механизм, как «дружба»? Парню не нравится, и ему хочется перевернуться Арсения с ног на голову, чтобы вытрясти правду. А Арсений сжимается, прячется в свою раковинку, и носу оттуда не высовывает. Головой понимает, что это плохо, и сам бы хотел, может, рассказать, но все истории в голове — не про него. Он был коллекционером историй, и сейчас его обширная библиотека пополнилась еще одной, и Попов знал, что выделил для Шастуна целую отдельную полку, чтобы заставить её фолиантами этого человека. Но в эту библиотеку вход только для одного, и ключи от неё никому никогда не выдавались.       Они просидели в баре до позднего вечера, и, вызвав такси, стояли на улице около входа, и курили. Курить молча стало их особой «фишкой», и они по очереди поглядывали друг на друга. Шастун был заинтригован, заинтерисован, и принимал правила игры. Ему подумалось, что, может, если сам сможет рассказать больше историй о себе, то и Попов рано или поздно сдастся, и начнет говорить про себя. А Попову только и нужно было, чтобы слушать.

***

      Следующее утро — выходной, но телефон Шастуна разрывался от звонков. Парень натягивал одеяло на голову, как будто это могло спрятать его от вибраций, но телефон продолжал с усиленной частотой, перебиваясь только на мелодию входящего звонка.       — Да блять, — Антон резко подрывается, хватает телефон и видит незнакомый номер.       — Ало, это Антон? — голос в трубке смутно знакомый, — это Ира. Бум.       — Мне твой телефон в гостинице дали, потому что ты сегодня выходной, а у меня как раз сегодня свободный день. Хотела обсудить кое-что по залу, ты не против?       — Ну, как бы против, потому что у меня выходной. — Шастун почесал затылок, покосившись на время — 08:49       — Пожалуйста, это очень-очень важно для меня. — Ира никогда не сдавалась. — Давай встретимся сегодня в вашем баре, м?       — Это совсем не ждет понедельника или хотя на почту? — Антон раздражался. Ему не нравилось, как Ира легко перевела этот разговор в неформальный тон, и что ему было трудно изъясняться с ней, как с обычным заказчиком. Потому что позвони ему любой другой человек, он бы скинул и сказал «до понедельника, мать вашу, дайте поспать».       Но Ира не унималась, уверяя, что их встреча сегодня очень необходима. И Шастун сдался, как сдался с десяток лет назад в том парке под кустом сирени.       — Ладно, в десять буду. И только пусть это окажется какой-то херней, я клянусь, продам зал на твои даты.       — Спасибо, Тошик! — и сбросила звонок.       Блядство. Странное такое, непонятное, откуда вообще взявшееся, блядство в лице Кузнецовой. Шастун сел на кровать и набрал Попова.       — Шаст? — Арсений хрипел, видимо, только что проснувшись.       Антон быстро пересказ ему суть разговора с Ирой, и Попов хмыкнул, мол, а чего ты ждал от невесты? Ее теперь каждый день в жопу кусать, она готова будет поселиться в этом зале вплоть до деня торжества, лишь бы все идеально.       А до свадьбы оставалась ровно неделя.       Шастун наспех принял душ, закинул в себя пару печений, и сел в машину. Благо, они вчера с Поповым умудрились не напиться, и голова не трещала от похмелья. Только во рту оставался чуть-чуть горьковатый привкус, но он перебивался сигаретой, и Антон вилял по дороге, объезжая редких автомобилистов.       В выходные дни гостиница была почти пустая, редкие гости ходили туда-сюда покурить, в магазин, или просто на прогулку. Антон приветливо махнул девчонкам на ресепе, которые несколько удивленно посмотрели ему в след, потому что появлением Шастуна в выходной день — явление редкое. Еще более редкое, чем его дежурства.       Ира уже сидела за столиком, рассматривая какие-то альбомы. Шастун плюхнулся напротив, вытянув длиннющие ноги, и положив одну руку на стол, а другой что-то быстро печатая на телефоне. Девушка выглянула из-за цветастой обложки, и приветливо ему улыбнулась. Ахуеть просто. Ира не теряет время на обмен любезностями, а сразу выдает:       — На самом деле, мне нужен твой совет. — Шастун переводит взгляд с телефона на Иру, смотрит зелеными глазами и дергается, чтобы встать. Девушка хватает его за рукав, останавливая.       — Ты же прекрасно знаешь свои залы, и видел, какие свадьбы тут проводят. Мне нужен твой совет по оформлению, что будет смотреться, а что нет. И есть еще одно предложение.       — Ты издеваешься, скажи честно? — Шастун сидит, сложив руки на груди, и пытается испепелить девушку взглядом.       — Нет, правда, нет, — она разводит руки в отрицании, — но это очень важно.       — Найми флориста, найми дизайнера, пусть они сами смотрят зал и украшают по твоим запросам. Я тут зачем? Я тебе этот зал продал, я тебе смету выслал, всем все отправил и все — на этом моя работа окончена. — Шастун не унимается, злится.       — Да ты можешь дослушать, нет? — Ира откладывает книгу в сторону и чуть поддаётся вперед.       — Я сама все украшаю, но… Мне нужен твой совет. Помнишь, как в школе каждый раз, когда кабинеты и актовый зал готовили к праздникам, ты всем заправлял?       Шаст морщился. Да, помнит. Только зачем она ему это напоминает?       — И я знаю, что ни один другой организатор не сделает это так, как ты. И никто не сможет провести мою свадьбу, кроме тебя. Это и есть мое второе предложение.       Шастун, которому уже принесли чашку кофе, чуть не пролил её на себя. Что, блять, она ему только что сказала?       — То есть, подожди? — он со звоном опускает чашку на блюдце. — Ты адекватная или как? Ты считаешь, что твою свадьбу оформлять и проводить должен человек, который восемь лет тебя любил? И сам мечтал быть твоим мужем? Ты дура?       Официант, проходивший мимо, странно покосился в их сторону, услышав обрывки диалога.       Ира потупила взгляд, и как-то неловко улыбнулась.       — Наверно, да, для тебя это все звучит, как бред…       — Потому что это — бред, — фыркает Шастун.       — Но мне это важно. Все эти годы, Тох, я вспоминала про тебя. Правда, я тебе клянусь, и дня не проходило, чтобы не вспомнила. Но ни о чем не жалею, я считаю, что тогда правильно поступила. Потому что посмотри, где ты сейчас, и где я?       Он молчал.       — Через год после того, как ты уехал, я попыталась найти твой номер, но твоя сестра меня послала. Высказала все, что обо мне думает, и попросила уйти и тебя не трогать. А потом мы встретились с Русом на одной из тусовок, и как-то все быстро завертелось. Завертелось-закрутилось, и даже в этом круговороте, Тош, я все еще помнила. И первое время скучала, сильно сравнила тебя и Белого, и как-то… потом улеглось. Просто приняла, как факт, что ты уехал, ты в Москве, а я в Воронеже.       Шастун сделал глоток кофе, чуть поморщившись, когда обжег язык.       — И вот спустя столько лет увидеть тебя здесь… Это странно. Такое совпадение? Я не знаю, что и думать. Это судьба, не иначе. И мне правда-правда нужна сейчас твоя помощь. Потому что эта свадьба — мой последний шанс выбраться из Воронежа в Москву, потому что я там устала.       — В смысле? — Шастун, кажется, начинал понимать.       — У Руса бизнес здесь, и еще в нескольких городах. Но мы решили сыграть свадьбу совсем недавно, и то, я его уговорила на это. Но бюджет он выделил совсем маленький, и не хочет пышных торжеств. А для меня это событие — новая страница в жизни.       — Я вообще потерял нить, ты к чему ведешь?       — В общем, мне нужен дешевый организатор и ведущий на свадьбу, потому что основная часть денег ушла на зал и еду, а людей съезжается много.       Ира выпалила, залившись краской.       Шастун натурально прихуел.       — То есть, — он прикрыл глаза, — ты предлагаешь мне провести твою свадьбу, и вообще организовать её не только как продажник, за «спасибо»? После того, как ты меня кинула за сутки до диплома, разбила мне сердце, а потом еще и замутила с моим другом? Адекватности зеро?       — Шаст, ты единственный, кто может мне помочь. Если я тебе когда-то была дорога…       «Очень, блять.»       — То ты должен согласиться. Просто… Просто пойми… Это такой важный для меня день, и… И если все пройдет хорошо, то у нас с Белым будет общий бизнес, и… В общем, мне на этой свадьбе нужен конкретно ты. Понимаешь?       Шастун отрицательно замотал головой.       — Еще аргументы? Женщина, ты понимаешь, о чем просишь? Мне бы не в падлу, правда, будь на твоем месте любая другая. А тут — ты, моя бывшая первая любовь. Я после тебя так и не смог никого полюбить, ты в курсе?       Ира виновато понурила голову, понимая, что это отказ. Но она же никогда не сдавалась, верно?       — И ты... Блять, ты дура, — выпалил Шаст и легонько стукнул кулаком по столу, отчего чашка на нем подпрыгнула, и Ира вздрогнула.       Шастун задумчиво смотрел вдаль, то и дело поглядывая на едва дрожащую Иру, которая рассматривала картинки в альбоме перед собой. Провести, сука, свадьбу? Он пять лет не прикасался к микрофону, и столько же не писал сценарии. И, может, это правда было бы интересным предложением, хотя бы вспомнить, как оно — когда сотни взглядов направлены на тебя, и ты говоришь, улыбаешься, живешь на сцене, но…       — Ир, — девушка подняла на него глаза, в которых блестели слезы. — Давай так договоримся… Я проведу твою свадьбу, но с одним условием — зал ты оформишь сама. Потому что помимо основной работы, мне придется заняться сценарием для тебя.       Девушка просияла, и протянула тонкую руку Антону, но тот даже не взглянул на неё. Смотрел отрешенно в сторону, медленно переваривая то, что сам сейчас сказал.       — Тогда увидимся через несколько дней? — девушка улыбнулась, и мысленно выдохнула от облегчения. Шастун кротко кивнул и встал, кивнув ей на прощание. Ему не верилось, что он согласился. И единственное разумное объяснение собственному «да», было только в том, что ему просто захотелось еще раз побыть на сцене, пускай и импровизируемой. Он старался не думать о том, чья это будет свадьба, и что про него подумает Попов, который уже успел позвонить три или четыре раза.       Шастун поднялся в свой офис, ключом открыл дверь и закрылся.       Присел на диван, и смотрел на входящий от Попова очередной вызов. И решил, что пока не будет ему говорить про то, что собрался проводить свадьбу своей бывшей. Хотя бы пока, хотя бы не сейчас, хотя бы когда сам переварит эту мысль.       Ира осталась сидеть в баре, отправив Белому простое сообщение «он согласен».       Что ж, Шастун, сантименты — твоя слабость. И Ира об этом знала, как никто иной, размышляя над этим, параллельно рассматривая всевозможные вариации цветов, букетов и платьев.