Театральный роман

      Спустя три дня Лань Ванцзи взял с собой гуцинь и сказал, что уходит на ночную охоту.       В какой-то степени так оно и было. Лань Ванцзи вознамерился поймать крупную дичь.       Дичь, однако, глядела на него ядовито. И хрустела яблоком.       — Белейшество, да ты никак извиняться?!       — Нет, — Лань Ванцзи с грохотом опустил гуцинь. — Учить тебя.       — Головой приложился?       — Я тебя учу. Ты возвращаешь ленту.       Братец Вэй скривился. С брезгливым выражением лица, будто перед ним совокуплялись жабы и гадюки, он вытащил из рукава налобную ленту, которую, не глядя, в свёрнутом виде швырнул Лань Ванцзи.       — Боги мои, какой зануда! Забирай и не благодари, нужна мне твоя непорочность, как прошлогодний снег!       Вопреки здравому смыслу, Лань Ванцзи почувствовал себя уязвлённым. На него заглядывались многие: и юноши, и девушки. И хотя их внимание ничуть не волновало, какая-то часть его души испытывала удовлетворение и гордость. И что же, это убожество смеет ему что-то говорить?       — Садись и пиши.       — Убирайся.       — Убожество.       — Хм, белейшество, тебе никак в нашем театре мёдом намазано?       «Почти, — с угрюмым смирением подумал Лань Ванцзи, — но тебе об этом знать не обязательно».       — Ты невежественен.       — Ты упёртый и не понимаешь шуток.       Лань Ванцзи не мог понять одного: как братец Вэй дожил до своих лет? Будь он сыном великого клана, довел бы и отца, и мать до ранней смерти. Снисходительности Лань Ванцзи он не оценил, наоборот, с удовольствием дергал тигра за усы.       Поняв, что вытолкать его не получится, братец Вэй пошел на попятный.       — И зачем тебе это надо, белейшество? Благородному господину, что, заняться нечем?       «Хочу видеть тебя», — чуть не сказал Лань Ванцзи, но вовремя прикусил язык. Зачем ему видеть этого мошенника и проходимца, он не знал.       — Ваша музыка ужасна.       — Знаю.       Выдержать прямой взгляд было нелегко. Лань Ванцзи справился лишь тогда, когда представил, что ответил бы дядя.       — В Гусу Лань запрещено посещать гнезда разврата.       Вэй Ин часто-часто заморгал глазами, будто при нем сказали редкостную глупость.       — Да где же у нас разврат-то? Все такие приличные, аж тошно.       — Наши адепты ходят. И могут испортить слух.       Лань Ванцзи держался строго и отстранённо, будто бессмертный, принимающий нерадивого мальчишку в учение. Но Вэй Ин не желал ему подыгрывать, кланяться, как учителю, и привычно уже отмахнулся.       — Да просто признайся, что от музыки Четвёртого Чжи у тебя уши вянут и ты не хочешь слушать этот скрип. Ну так не ходи! Мы никого не заставляем, ещё и денег сбережёшь.       Лань Ванцзи бы и хотел, но от обязанностей мастера наказаний освободить его мог лишь брат.       — Я не хочу слушать этот скрип. У меня вянут уши.       Вэй Ин застыл посреди комнаты. Он явно не ждал от Лань Ванцзи подобной подлости, однако быстро справился с собой.       — Но у тебя долг и служба. И ты выпасываешь молодого господина Не.       — У меня долг и служба.       Нет, Вэй Ин, что же, думал, Лань Ванцзи будет изобретать свои слова, когда есть чужие и он так замечательно говорит?       — Белейшество, тебя что, били чем-нибудь тяжёлым?       — Последние полгода — нет.       До Вэй Ина медленно, но неотвратимо доходило, что Лань Ванцзи такой всегда. С угрюмым смирением он сел рядом.       — Зануда — это человек, которому проще уступить, чем сказать нет. Я согласен. Но имей в виду, кроме тебя, белейшество, у меня есть другие дела. Сейчас ты скажешь, что я лентяй и мелю вздор.       — Вздор.       На лице Вэй Ина (а он почти ничего и не скрывал) Лань Ванцзи видел и любопытство, и предвкушение, и жажду знаний. На этом-то он и решил сыграть. Сосредоточившись, Лань Ванцзи положил гуцинь перед собой и тронул струны. Они тут же отозвались низким приветственным гулом.       — Существует пять тонов и двенадцать ступеней…       Вэй Ин слушал его внимательно и следил за каждым движением. А после повторял, недоверчиво глядя на струны.       За спиной Лань Ванцзи с треском захлопнулась ловушка, которую он ставил совсем другому человеку.       Обучение превратилось для него в пытку.        Вопреки собственной болтливости и взбалмошности, Вэй Ин был прилежным учеником, который старался делать всё осмысленно. Когда он не дурачился, то относился к делу серьёзно, будто желая дойти до самой сути. Он быстро схватывал главное, не обращая внимание на боль в пальцах, а главное, не делал любимейшей ошибки начинающих: не пытался подчинить себе гуцинь, а словно пробовал договориться.       Лань Ванцзи это нравилось.       При должном усердии и начатом вовремя обучении он мог бы многого достичь, но… пальцы Вэй Ина потеряли беглость и гибкость, а хороший слух и трудолюбие не искупали отсутствия школы.       Хуже всего было другое. К Вэй Ину приходилось прикасаться, поправляя руки и спину, показывать, как правильно дышать. И хотя Вэй Ина скрывала одежда, даже через неё Лань Ванцзи чувствовал чужой жар и силу, а от мысли, что под слоями ткани живое тело, мысли путались, как нити в клубке кота Шицзуня       Вэй Ин грел, как печка, и жил в своем теле, как птица в полёте, а рыба — в воде, словно он имел на это право, как хозяин, а не как гость. Лань Ванцзи этого не понимал.       Его тело было продолжением покойного отца и предшествующих поколений мужчин рода Лань. К нему должно было относиться с почтением, беречь от нечистоты и скверны, словно доверенную на хранение драгоценность, что Лань Ванцзи и делал, как и многие ритуалы в своей жизни. На себя, на свои желания он смотрел будто со стороны. О теле он заботился, как хороший хозяин об инструменте: следил за надлежащим состоянием и чинил поломки, не более того.       Во время ночной охоты тело не раз выручало и спасало его от смерти, и уже за одно это заслуживало благодарности. А в общем, оно почти не мешало Лань Ванцзи жить.       Если бы три года назад он не понял про себя, что его привлекают одни мужчины, то в свой черед вступил бы в брак с девушкой из хорошей семьи, безупречного воспитания и происхождения, и, выполняя долг, продолжил бы жизнь родителей через собственных детей. Не потому, что этого хотел, а потому, что тело его принадлежало семье и ордену, а он был почтительным и послушным сыном.       Так поступали все.       Понимание своей истинной природы обернулось для Лань Ванцзи горем. Даже из любви к матери и почтения к отцу не мог пересилить себя. Женщины для него не существовали. То есть они были живыми людьми, и часто достойными и хорошими, но их плавность, их нежность, их текучесть и изменчивость не вызывала в нем ничего.       Сознавая, что после его смерти никто не помянет предков, не исполнит положенные ритуалы, Лань Ванцзи трудился усерднее, надеясь, что хоть тогда поколения семьи Лань из Гусу простят потомку слабость и безволие.       Вэй Ин же вел себя так, будто сыновняя почтительность ничего для него не значила, будто он не был очередным звеном в огромной цепи смертей и перерождений, будто тело служило ему лишь для радости, познания и удовольствия.       Принять это оказалось тяжело: внутри Лань Ванцзи всё сопротивлялось, а поведение Вэй Ина вызывало и отторжение, и негодование, и любопытство.       Поначалу он думал, что дело в нежелании трогать чужака и человека настолько низкого. Хуже только гладить свинью. Да Лань Ванцзи должно быть противно дышать с ним одним воздухом!       К своему удивлению, Лань Ванцзи этих прикосновений не просто хотел, а ждал и стремился продлить при любой возможности. Чуть сильнее сжать запястье, правильно поставить локти или нажать между лопаток, ослабляя напряжение.       Вэй Ин предложил заниматься на своей флейте, на которой, вопреки мерзкому звуку, играл сносно, но Лань Ванцзи хватило одного раза, чтобы увидеть, какими яркими делаются губы его, с позволения сказать, ученика после. Он строго запретил трогать дицзы.       Что еще хуже, Вэй Ин задавал вопросы и часто нёс ересь. И как знать, не было ли в том, что чувствовал к нему Лань Ванцзи, обыкновенной зависти к беззаботности, доверчивости и смелости, словно к лотосам в чужом пруду?       Боги не обделили Вэй Ина способностью к языкам и математике, а поняв основы, он тут же принялся сравнивать всё со всем, чем доводил и своего брата, и самого Лань Ванцзи до желания придушить его на месте.       В тот день Лань Ванцзи застал их за сложными упражнениями. Лань Ванцзи уже знал, что, несмотря на непризнание и опалу, братец Хэ продолжал заниматься математикой. Вэй Ин не только был его учеником, он много помогал с расчетами. И хотя в науке они понимали друг друга с полуслова, все равно ругались за каждый иероглиф и действие.       Всякий раз, когда Вэй Ин делал что-то непонятное и неожиданное, лицо братца Хэ перекашивало страданием, будто его предавали лютой смерти и расчленяли заживо.       Вот и сегодня в Вэй Ина полетела тушечница, от которой он с легкостью увернулся.       — Черепашье отродье, ты чем думал, когда решал уравнение вот так?!       — Ай, Хэ-сюн, угомонись! Кроме твоего способа существует десяток других.       — А ну показывай! И не дай Будда, ошибёшься! Голову оторву, всё равно она у тебя дырявая, в одно ухо влетает, в другое — вылетает!       Вэй Ин показал, подробно объясняя каждый шаг и весело улыбаясь самому Лань Ванцзи, который с детства не жаловал математику.       — И правда, сходится. Но это прикладная математика, а мне важно чистое счисление.       — Братец, у тебя ошибка.       — Где?!       — А ты не принимаешь в расчет неизменность среды и сопротивление сплава. И всё идёт на Запад!       — В этой задаче они нам не важны.       — В этой да, но если решать, помня про неизменность или враждебность среды к неиз…О! Белейшество пришёл! Садись, садись, мы тебя не утомили?       Лань Ванцзи прошел в комнату и обменялся с братцем Хэ коротким взглядом:       — Нет.       Брат Вэй Ина неодобрительно посмотрел на них и ушел, громко стукнув дверьми. В середине занятия, когда Лань Ванцзи менял настройку гуциня, Вэй Ин неожиданно спросил:       — Ханьгуан-цзюнь, скажи-ка, можно ли построить магию не на разделении и ладах, а на естественном звуке?       Лань Ванцзи чуть не выронил инструмент.       — Вздор.       — Почему вздор? Это же чистая математика. Струне, знаешь ли, без разницы, как колебаться, а разделение на наших инструментах во многом искусственное. Только мы этого не замечаем, потому что это как привыкнуть плавать. Ты же не думаешь, как работают твои руки и ноги?       Лань Ванцзи как раз прикладывал усилия, чтобы не смотреть на загорелую шею и торчащую за ухом прядь. Невыносимый человек, разве можно до такой степени не заботиться об опрятности своего облика и одежд, об уместности поведения и манер? Прикоснуться хотелось так, что аж в пальцах кололо.       Вместо этого Лань Ванцзи приходилось говорить, и говорить непривычно много.       — Почему ты так решил?       — Ну-у-у, в старых легендах и преданиях говорилось, что музыканты древности заставляли плясать лес и горы. Интересно, а такое можно сделать, ведь ваше клановое заклинательство во многом основано на успокаивающем воздействии музыки? Нет, в самом деле: рассчитать время и длительность, подобрать последовательность нот…       Лань Ванцзи всё же отвесил ему легкий подзатыльник, за что удостоился осуждающего взгляда кота Шицзуня, который словно прекрасно знал, что у него на уме.       Одноглазое чудовище заделалось тетушкой Вэй Ина и всюду ходило за ним. Лань Ванцзи скорее радовался этому, чем нет, потому что чем дальше, тем труднее ему становилось.       Как-то раз после непривычно трудной для новичка пьесы Вэй Ин неудачно повернул голову, оказавшись нос к носу с Лань Ванцзи. Вэй Ин от усталости прикрыл глаза, и не видел, как потемнело лицо Лань Ванцзи и сбилось дыхание.       Он хотел пить.       Их губы невольно сблизились, дыхание смешалось. Лань Ванцзи почти его поцеловал, но вместо этого чуть не подскочил на месте от боли.       Кот Шицзунь прыгнул на них с высоты и когтями распахнул одеяние Лань Ванцзи от шеи до поясницы, наплевав на вплетенные в ткань заклинания.       Хлынула кровь. Мантия после этого годилась лишь на чучела.       Мать кота Шицзуня наверняка гуляла с демонами. Кровотечение унимали почти четверть часа, а после Лань Ванцзи вынужден был принимать заботу Вэй Ина. От бережных, будто стремящихся забрать боль прикосновений Лань Ванцзи чуть не умер на месте. Кот решил повторить прыжок, но в этот раз в него полетели женская туфелька и отменная брань.       Лань Ванцзи перехватил сильное запястье.       — Не распускай руки.       — На муфту пущу, засранец! А ты, белейшество, слишком добрый!       — Не ругайся.       — А иначе что? Оторвёшь уши, рот с мылом вымоешь?       Лань Ванцзи с трудом заставил себя не смотреть на трещину на нижней губе Вэй Ина.       — Вымою.       Спину Вэй Ин ему залечил, и залечил сносно, но вечером Сичэнь удивлённо спросил, какая нечисть так царапается.       — Пушистая. С хвостом.       Почему-то брат покраснел, как молодой господин, впервые услышавший солдатскую ругань.       — О. Прости, — брат ушел и через некоторое время вернулся, неся когтерезку. — Думаю, твоей даме пригодится, раз у нее настолько добродетельный кот.       Когда до Лань Ванцзи дошло, он чуть не провалился сквозь землю.       — Вздор.       — Отнюдь. Мне нужен живой и здоровый брат. Не говори пока дяде.       — Нечего говорить!       — Конечно-конечно, я тебе верю.       На следующий урок Вэй Ин притащил сшитую книжку.       — Братец Хэ дописал свои восемьдесят восемь несчастий. Не хочешь попробовать написать к ним музыку?       Что-что? Предлагать ему так запятнать себя?! От греха подальше Лань Ванцзи отложил гуцинь.       — Это наглость.       — Ты еще скажи, что правила запрещают ходить в театр. Но ты же ходишь.       Вэй Ин улыбнулся столь насмешливо и дурашливо, что Лань Ванцзи чудом не придушил его на месте. Хорошо, хорошо, он будет считать это несносное создание своим искушением и проверкой на святость.       — Запрещают, — ответил он холодно и чопорно. — Правило сто сорок четыре.       — Но не запрещают учить меня и писать музыку. Что не запрещено — то можно. Что ты на это скажешь?       Потрясающая развязность — бить Лань Ванцзи его же орудием.       — Ничего не скажу.       Наплевав на всякое почтение к заклинателям, к ордену Гусу Лань, к нему как к наставнику, Вэй Ин хохотал, схватившись за живот.       — Ругать, белейшество, нашего братца Чжи каждый может. А ты попробуй сделать лучше. Говорят же умные люди: «Если хочешь, чтобы коровы полетели, гони их по небу сам!» Но я понимаю, весь твой клан, конечно, не одобрит и заругает. И без тебя обойдемся. Позориться, так до конца!       Проклятье, так нечестно! Лань Ванцзи дразнили, как маленького ребёнка, да ещё и ставили в положение слабака, который ничего не может! Он не желал спускать такое с рук. Он желал доказать, что может. А что может…       — Зачем?       — Да просто так, — легкомысленно отмахнулся от него Вэй Ин, — но тебе же самому любопытно и аж в пальцах свербит!       И правда, сшитая книжка вызывала желание поскорее взяться за дело. Лань Ванцзи хотел знать, по плечу ли ему такое, и в животе все переворачивалось от дерзости и смелости.       Написал же его отец «Песнь о бесконечной тоске», которая раздражала дядю до разлития желчи?       — Я запомню.       «И я потребую плату». Какую именно, Лань Ванцзи пока не знал, а может — не хотел думать.       — Тогда за работу.       Нет, его, с позволения сказать, ученик, и прежде не бездельничал. Порой Лань Ванцзи приходилось ждать урока по часу. На сцене Вэй Ин играл не слишком часто, но постоянно чинил обстановку или плел заклинания для зрелищности, соединяя выдающийся ум с ленью.       Зато актёры его театра не ходили с ранами и ожогами. Каждый талисман или фальшивый кинжал перед представлением Вэй Ин дотошно проверял.       — Я могу забыть слова и путать ноты, но лучше по двадцать раз проверю верёвки, страховки и противопожарные талисманы, белейшество.       Не говоря о том, что вечерами Вэй Ин сидел в будке подсказчика, на тот случай, если товарищи забудут слова.       Однако в новой пьесе брата ему выпала большая роль, от которой он бранился, как торговка на рынке, а сам Лань Ванцзи не мог понять, какая муха укусила господина Хэ, который вместо обычного веселья выдал четыре действия сплошной скорби.       — Ну и ну, — сказала сестренка Лю, игравшая героиню в «Хромом демоне», — это как же мне почти всё действие ходить слепой? О чем только братец Хэ думал? Я же шею себе сворочу!       Сестренка Лю играла царевну, добровольно ослепившую себя после того, как ее страну завоевали, а отца и братьев убили. Великий и достойный полководец, который дал ей это обещание, нарушил слово чести.       Из всех родичей царевны в живых остался самый младший брат. Никто не принимал его слова и действия всерьез, а ведь он с самого начала видел лживость полководца.       Что еще хуже, война началась под предлогом сватовства. По благословению богов царевна должна была родить сотню сыновей. И сватовство было сватовством, и стороны соблюли договоренности, но ровно до тех пор, пока великий полководец и хранитель трона не увидел, чего стоят в бою братья царевны, в ярости своей подобные демонам.       Тогда он испугался и решил, что эта сотня делает захудалое горное царство слишком сильным, и стоит умереть их отцу, как эта небольшая армия примется бесчинствовать и разорять чужие земли. Такого полководец допустить не мог.       По совету своей матери он отвлек и царевну, и ее семью обещаниями славы, почета и дорогими подарками. Ее братьев полководец пригласил на царскую охоту, которая обернулась западней, заточением в смоляном дворце и смертью в огне. Из всей сотни спасся лишь один, тот самый младший брат, у которого остались ожоги и хромота до конца жизни. Для остальных это был несчастный случай.       Брат царевны не только спасся, но и поклялся на пепелище отомстить и добиться справедливости. Его, обгоревшего, одетого в нищенское рубище, никто не узнал. Кроме сестры, которой он все рассказал и о гибели братьев, и о том, что её, нежную, как цветок лотоса, собрались отдать в жены калеке-слепцу. И принцесса, не в силах перенести того, что ее обманули ради выгодного брака, торговых договоров и сотни сыновей, что человек, которого она искренне и от сердца звала отцом, погубил ее семью, на свадьбе поднесла раскаленный уголь к глазам, а после — надела повязку из красного шелка. Она сказала, что как послушная жена отныне хочет во всем уподобиться супругу и не желает его ни в чём превосходить.       Родня мужа не простила ей своеволия и до конца жизни звала «змеехвостой царицей». Известно, что демоны преисподней, которым отныне уподобилась царевна, слепы и стоят на ступеньку ниже кожевников и тех, кто готовит к погребению трупы.       Лань Ванцзи решил, что выберет для ее партии пипу.       — Сестренка Лю, — Вэй Ин протянул ей красную, как горящий уголь, повязку, — молись, чтобы нас не освистали. Особенно в сцене, где я обворовываю могилу нашего отца.       — Уймись, зрители нас любят.       Вэй Ину и предстояло играть выжившего брата царевны. Из любви к ней, не желая смириться ни с тем, что по воле полководца уничтожили целый царский род, и никому до этого не было дела, ни с нанесённой сестре обидой, он не только разрушил три царства, но и прошел путь от честного юноши до злодея. Отныне люди превратились для него в камни для вэйцзы, а цель оправдывала средства.       Но даже отворив дверь в Диюй и доведя целую страну до состояния непрекращающейся войны, он вызывал сочувствия больше, чем полководец и хранитель трона. Который поступал так, как велели добродетель, ритуалы, благо государства, карма и учитель Кун-цзы, но совсем не видел людей рядом.       И намучился же Лань Ванцзи с его партией.       Его знаний и мастерства не хватало — пришлось лезть в запретную область библиотеки, читать чужеземные трактаты, но и это не помогло. Тогда Лань Ванцзи обратился к дяде, кратко пересказав историю, отчего почтенный Лань Цижэнь пришел в негодование:       — Боги, где ты набрался этой пошлости?! Как это дядя государя может поступать настолько жестоко и подло, да ещё и не понимать, что творит?!       В наказание он отправил Лань Ванцзи переписывать труд о добродетельной музыке.       Лань Ванцзи не понимал, где делает ошибку, но партия полководца либо не складывалась, либо разваливалась, либо звучала невыносимо фальшиво. Сидя над трактатом, он вдруг увидел, что древняя музыка, которую так любил дядя, которую чтил и уважал, как старого друга, он сам, слишком правильна и выверена. Она ничуть не подходила ни к истории, ни к героям, забывшим и долг, и честь, и праведность.       В этом-то он и нашёл спасение.       Лань Ванцзи намеренно написал партию полководца отчужденной и сверкающей, как иней и лёд. Так должен был звучать человек, посвятивший жизнь служению долгу и положивший во имя его даже близких.       Сичэнь, увидев ноты, вздрогнул посреди теплого дня:       — Жуть какая... У тебя точно всё в порядке?       — Вполне.       Удовлетворившись его объяснением, брат дал пару советов по племяннику, которого Лань Ванцзи пока не трогал. И не потому что чувствовал себя черепахой, прошедшей десять тысяч ли, а потому что этот герой раздражал его больше, чем весь орден Ланьлин Цзин и шуточки Вэй Ина вместе взятые.       — Он ведь так и не вырос, — прежде чем заговорить, Сичэнь внимательно просмотрел все его записи, — это ведь мальчишка, которого сожрал собственный недуг.       — И что бы ты сделал?       — Я… — брат прикрыл лицо рукавом, будто задумавшись, — я бы взял колыбельную, и сделал бы так, будто песня старается всех перекричать. Ну, знаешь, как маленькие избалованные дети.       — Я бы сталкивал со всеми.       — Да. С бабушкой, с дедом, с женой, с невесткой. Хорошо получается. Только очень уж страшно и безнадёжно.       Это не говоря о том, что с Лань Ванцзи никто не снял обязанности мастера наказаний, а с Вэй Ина — участия в представлениях и заботу о безопасности других актёров.       Своего младшего собрата по ремеслу они почти все любили, несмотря на привычку повсюду лезть и умение довести хоть святого. Кроме тетушки Му, которая его не выносила, звала дурнем и вертопрахом, забывшим свое место и раскрывшим обезьянью пасть на Луну. Услышав это, Вэй Ин расхохотался и поставил в театре статуэтку Сунь Укуна, которому перед каждым представлением жёг благовония и молился, чтобы ничего не обвалилось.       Сама тетушка Му со значением поглядывала на Лань Ванцзи, которого такая бесцеремонность раздражала. Его чувства касались только его, хотя со словами про вертопраха, забывщего свое место, Лань Ванцзи приходилось согласиться.       В один из вечеров — вновь давали «Хромого демона», а Лань Ванцзи по своему обыкновению ловил молодого господина Не с соучениками — в трогательной сцене объяснения героя и героини на сцену влез Цзинь Цзысюнь, пьяный, как летучая мышь в месяц цветения магнолий. Вопреки здравому смыслу, он принялся приставать не к сестрёнке Лю, а к ее товарищу.       С перепугу сестрёнка Лю забыла слова и застыла на сцене памятником самой себе.       Положение спас вылезший из-за занавеса, злой до водяных чертей Вэй Ин с щёткой и мокрой тряпкой:       — Дева Шэнь, там мышь! И какая жирненькая! Иди сюда, моя поганочка, ты мне как раз в зелье пригодишься!       И под восторженные хлопанье зрителей погнал Цзинь Цзысюня мокрой тряпкой.       — Я тебе дам мешать объяснению старшего брата Циня и молодой госпожи, я тебя научу родину любить, хомяк проклятый! Ты у меня живо научишься хорошим манерам!       Зрители, среди которых Лань Ванцзи узнал заклинателей из Мэйшань Юй, побросали на сцену золотые монеты и засвистели, требуя второго выхода. Заклинателей из Ланьлина и особенно главу Цзинь с семейством мало кто любил.       — Красавчик, — крикнули откуда-то сверху, — я хочу от тебя детей!       Вэй Ин последний раз приложил Цзинь Цзысюня мокрой тряпкой и часто-часто заморгал подведенными ресницами:       — Что вы, молодая госпожа, я еще слишком юн для таких вещей! А ну пошел за кулисы, пьянь несчастная!       Да что он себе позволяет, как себя ведет! Немыслимо!       — Ну хоть песню спой!       — А это, госпожа, завсегда можно! Хороши весной в саду цветочки…       Представление продолжилось, а Цзинь Цзысюня выпустили из кладовки лишь под утро. Побитого, трезвого и злого, грозящего всеми карами небес. Его подпевалы закидали театр навозом и тухлыми яйцами, отчего братец Хэ бранился, как обворованный ростовщик.       — А ты без дядюшки и кузена хоть что-нибудь можешь? Проваливай, пока жив!       — Да как ты смеешь, актёришка и ублюдок?       — Ну актёришка, ну ублюдок, но у меня хоть руки из плеч растут и я за чужую спину не прячусь!       Лань Ванцзи потом, само собой, высказал Вэй Ину о недопустимости его поведения, и тогда они впервые по-настоящему поссорились.       — А за что мне уважать его, белейшество? Этот дурак дал себе один труд — родиться.       — Он выше тебя по положению.       — И что?       — Ты актёр.       — Э, нет, белейшество, здесь ты ошибаешься. Я человек, и моё имя Вэй Ин.       — Человек без семьи.       «И многого ты без нее стоишь», — этого Лань Ванцзи вслух не сказал, но Вэй Ин понял его и так. Понял — и взбесился.       — Да уж побольше, чем этот упырь с пионом! Но если он тебе так нравится, можешь идти и миловаться с ним, мне-то какая печаль?! Проваливай, но прежде уясни, что простые люди — не пустое место.       Потом Лань Ванцзи так и не смог понять, что же его так разозлило, что он ударил Вэй Ина в челюсть и ушел. Тот не остался в долгу и бросил Лань Ванцзи вслед гнилое яблоко.       Неделю Лань Ванцзи молча кипел, пока молодой господин Не почти показательно не сбежал из Гусу.       — Бедный мой Ванцзи, — только и смог сказать дядя, — хочешь, я пошлю кого другого или пойду сам? Не век же тебе на эти мерзости смотреть!       Это предложение напугало Лань Ванцзи. Он вовсе не просил ни помощи, ни снисхождения. И уж тем более не хотел, чтобы дядя или кто-то из Гусу видел Вэй Ина.       — Я сам.       Он встал на меч и полетел в Цайи.       Во дворе своего дома Вэй Ин развешивал чистое белье, а его брат скорбел головой и читал морали. Разговор шел тяжёлый, и, как запоздало понял Лань Ванцзи, о нём. Чтобы не выдать себя, он спрятался за деревом. Правила запрещали подслушивать, но и мешать разговору родных — тоже. На слова брата Вэй Ин не обращал никакого внимания.       Братец Хэ бранился, но так скучно, будто повторял протухшую и заученную роль.       — Заканчивай уже любезничать с этим вторым молодым господином Ланем!       — С чего бы?       — Поматросит и бросит.       Лань Ванцзи чуть не споткнулся на ровном месте, а после уже привычно разозлился.       — Ну бросит. Я не трёхлетка.       — Ты дурак или прикидываешься? Всем этим молодым господам только одного и надо! Ты забыл, кто ты и кто он? Хочешь, чтобы тебя обрезанным рукавом ославили?!       — Всё сказал?       — Всё.       Вэй Ин как раз повесил простыню величиной с рисовое поле. От его последующих слов Лань Ванцзи накрыло и радостью, и обидой.       — Тогда я скажу: а какая разница, если человек хороший. Я сам по себе, молодой господин Лань — сам по себе. Это раз. Я не девица, в подоле не принесу. Это два. И в наложницы какому-нибудь толстосуму меня пристраивать не надо. Это три.       — Да что ты мелешь?! Да тебя с таким языком из солдатского борделя выгонят, простите светлые боги!       — Каков вопрос — таков ответ. Лучше ты скажи, с чего ты взял, что бросать и матросить будут меня, а не я сам?       — Да ты…       — Я что, дурак, ложиться в постель с человеком, который меня настолько не уважает и у которого собственная спесь в дверь не проходит?       — Совсем стыд потерял?       — Откуда ему взяться у черепашьего отродья и помоечной крысы? Не мешай работать, не то пойдёшь готовить обед, пьянчуга!       Дальнейшего Лань Ванцзи не слышал. Не помня себя и не видя ничего вокруг, он пошел прочь от дома Вэй Ина, на пристань у озера.       Ему хотелось одного — не быть.       В чувство его привел тихий, почти плачущий, плеск воды.       На пристани кукольники разыгрывали сценки для юных дев под сопровождение пения. Немолодая певица хорошо знала свое дело и спасала безнадежное начинание, очень уж противной была история.       Бедная, но благородная девица полюбила молодого господина из богатой семьи. То ли пятого, то ли седьмого сына.       Рассчитывать на наследство и место главы клана он не мог, а потому наслаждался жизнью, срывая цветы удовольствия отовсюду. Обойти толпу братьев и трех живых дядьёв он не рассчитывал, даром, что девица любила его так преданно, так нежно, что у Лань Ванцзи заныли разом все зубы.       Девица уговаривала возлюбленного вести добродетельную и праведную жизнь, а он уступал ее увещаниям, поглядывая то в сторону лодок, то сеновала. Долго ли, коротко ли, но отношения между ними перешли черту близости. Девица ждала ребенка и стала законной первой женой, разумеется, пока тайно. Не может же нищий пятый сын поддаться этакой блажи и жениться по любви?       В это время смертельно заболел глава клана, а дядья и братья перегрызлись между собой. Родственной любви между ними давно не было, но здесь они утратили всякое чувство меры, интригуя и подставляя и друг друга, и своих сторонников, и слуг. Не остался в стороне и супруг девицы, который, желая расчистить себе дорогу, стравил первого и четвертого братьев, а дядьям подстроил гибель.       И ничего бы у него не вышло без поддержки деда. Старый паук увидел во внуке себя — сына пятой наложницы, умного, хваткого, но нелюбимого отцом. С благословения старика уничтожили завещание, изгнали из клана второго сына и уморили голодом третьего.       Всеми правдами и неправдами старик договорился о выгодном браке с богатой и родовитой невестой и велел внуку избавиться от бесполезной и неказистой жены, заодно уничтожив все бумаги, свидетельствующие о браке.       Без одной палочки наследник клана повез жену кататься на озеро, а, отъехав далеко, дождался, пока, разморенная жарой, она не заснула и… выкинул женщину за борт, ударив несколько раз веслом по голове.       После он не жалел ни о чем и без всякого смущения соблазнил выбранную дедом девушку. Три поклона она совершила, нося дитя под сердцем.       Молодой господин, теперь уже глава клана, торжествовал победу. Он ещё не знал, что его поступок взвешен, что приговор вынесен и за ним идут.        Обвинитель пришел в первую брачную ночь. Стоило молодому мужу снять с жены свадебную вуаль, как сверкнула молния и через порог переступила… нет, не утопленница, их тела от воды раздуваются и теряют гибкость. И даже не лютый мертвец.       Настоящая первая жена превратилась в демона.       Она тянула к мужу руки и обещала забрать его первенца. Ни талисманы, ни заклятья, ни меч молодой жены ее не остановили, но стоило запеть петуху, как демоница исчезла.       Разозлённая новобрачная чуть не убила мужа на месте, но тот сказал, что все устроит.       В должный срок он отдал демонице ребёнка служанки, которая родила на несколько дней раньше. Чего-то такого наследник на самом деле и ждал, а потому кроме хозяйки овладел еще и горничной, которой хорошо заплатил за молчание и выгодно выдал замуж.       С тех самых пор не было молодому главе покоя ни днём, ни ночью. Голос демоницы преследовал его. Желая спасти сына от жуткой смерти, он тащил в постель любую женщину, лишь бы запутать след.       Лань Ванцзи не досмотрел. Не хотел видеть этой мерзости.       В раздражении он ушел с пристани, и краем глаза увидел, как какой-то головорез из Цзянху (Лань Ванцзи прежде видел его в театре), приставал к сестренке Лю.       Та вырывалась и отбивалась.       — Отстань!       Головорез схватил ее за руку, но здесь уже Лань Ванцзи не стал терпеть: стремительно подошел и столкнул его в озеро.       — Девушка сказала «нет».       Лань Ванцзи ушёл, не дожидаясь ни брани, ни благодарности. Показалось ему, или певица в самом деле отложила пипу и долго смотрела ему вслед?       Он твердо решил не искать встреч с Вэй Ином.       Внутри всё сводило от боли.