Театральный роман

      Сначала Лань Ванцзи хотел предать свое сочинение огню и забыть Вэй Ина, как тяжелый сон, но… свою работу и потраченное на нее время было до боли жаль.       Чтобы отвлечься, он сел за сцену царского совета, пожалуй, самую страшную во всей истории.       На совете о достоинстве забыли все, и закончился он разорванными связями с родней, попранными законами гостеприимства и проклятьем. Лань Ванцзи хотел написать многоголосье, но выходило не то. Тогда он ограничился повторением одного мотива на протяжении всей сцены и звуком лопнувшей струны.       — Так намного страшнее, — сказал ему Сичэнь, когда услышал его игру. — Что у тебя случилось?       — Ничего.       — Ты поссорился со своей дамой?       — Это не дама.       Брат застыл и выдохнул.       — Да, но тебе плохо и ты страдаешь.       — Нет.       У него вновь заболело в груди, и всё показалось таким… таким ненастоящим, как на сцене, но только еще хуже.       — Тебя обидели?       Лань Ванцзи хотел сказать «да», но ему надоело врать.       — Я обидел. Ванцзи… Ванцзи тоже обидели.       Брат справился с удивлением и недоверием.       — А поговорить ты пробовал?       — Зачем? Все ясно.       Будь Вэй Ин хитрее, Лань Ванцзи бы заподозрил, что его пытаются использовать и хотя бы получить ноты. Но Вэй Ин всегда делал только то, что хотел, а не чего требовала выгода.       — Ванцзи, с людьми никогда ничего не ясно. Завтра нас ждут в башне Кои.       На пиршестве у Цзиней Лань Ванцзи страдал от раздражения и скуки. Цзинь Цзысюнь предложил выпить с ним и не остановился, услышав твёрдое «нет». Лишь замечание от кузена-наследника привело его в чувство.       На банкете снова говорили про Вэнь Цин, про её выходку, про то, что женщина не может править и нуждается в твердой руке. Лань Ванцзи сразу же вспомнил Лань И с ее смертельными струнами и характером столь суровым, что от нее разбегались ледяные демоны. «Будешь себя плохо вести, придет госпожа Лань И и заберет тебя с собой», — так в их клане до сих пор пугали непослушных детей. Самое обидное, что Лань И ещё ни за кем не пришла.       Думать о ней было намного приятнее, чем слушать охи-вздохи.       — Нет того, кто мог бы построить летучий корабль!       — Это невозможно!       — Девчонка издевается над нами!       — А за что ей вас, старых пердунов, — пробурчал в свою чашу Не Минцзюэ, — любить? Вы при её дядюшке сидели, поджав хвосты, и мило улыбались в ответ на любую пакость, а теперь заходили селезнями!       Вид у главы Цинхэ Не был одновременно усталый и сытый, будто он вернулся с удачной охоты.       К несчастью, хозяин башни Кои услышал даже не всю речь, а нескрываемое недовольство в словах.       — Глава ордена Не, можно подумать, вы бы не хотели себе и эту женщину и летучий корабль?       — Кого и чего я хочу — касается меня и только меня. Но летучий корабль — вещь хорошая, да. Надо брать, пока некоторые казнокрады не стащили посреди бела дня.       — Невелико дело построить корабль, а вот заставить его полететь…       И разговоры о том, какую неслыханную власть над всем миром даст своему хозяину летучий корабль, продолжилась до самого заката.       Две недели Лань Ванцзи не притрагивался к нотам. Он смотрел на них, как на ядовитую змею. Молодому господину Не доставалось от него втрое сильнее. Особенно после того как шимэй принесла конфискат: изображения обнимающихся и вылизывающих друг друга лысых котиков.       — Шисюн, это уже слишком.       Так на стене правил появилось еще одно, которым Лань Ванцзи гордился: «Запрещается торговать на женской и мужской половине ордена изображениями лысых живых существ, чей вид оскорбляет взор богов и людей». Утром на стене он нашёл дополнение, написанное черной краской: «Котики никого не оскорбляют, они столь же совершенны и прекрасны, как лучший нефрит и яшма, а еще горячие, нежные и мурчат. Котики украшают жизнь, подобно просвещенному мужу и великой красавице, исцеляют жестокие сердца и способствуют смягчению нравов. Даже если от тебя отвернулись небеса, твое имя предают хуле и бесчестят, а ты попал в немилость к власть имущим, помни: котики — достаточная причина, чтобы жить. Они развеют сердечную тоску и уймут любое ненастье». Снизу пришпилили картинку: Не Минцзюэ в окружении трёх лысых котов. Лань Ванцзи этого не видел, но злые языки утверждали, что из-за этой нелепости повздорили одна из наставниц барышень и третий старейшина, до сих пор неженатый и бегаюший от законного брака, как демон от толпы заклинателей.       Молодого господина Не отправили подметать библиотечный павильон щеточкой для фарфорового чайника. Тот ничуть не смутился и пообещал помочь страждущим.       Правила молодой господин Не обошёл играючи, сообщив, что эти лысые уроды лечат его старшего брата от искажения ци и картинка предназначалась для целителей, потому что, обратите внимание, животные лежат строго на аккупунтурных точках.       Дядя предпочёл сделать вид, что ничего не было.       Не то чтобы он так уж сильно любил молодого господина Не. За последние пять лет этот достойный юноша попил немало его крови. Но Не Минцзюэ платил щедро, да и к выходкам его младшего братца все привыкли.       Надо же хоть что-то обсуждать на советах наставников и старейшин, кроме свежего императорского указа, призванного ограничить вольницу кланов, крамольную мысль об упрощении иероглифов, очередной семейный скандал у Цзян Фэнмяня (мы не в порядке осуждения, а ради обсуждения), или нового незаконного сына Цзинь Гуаншаня. «Да они скоро смогут орден основать, только сначала пумть подберут толкового главу и казначея». Как ни крути, а молодой господин Не вносил приятное разнообразие.       Под большим секретом шимэй сказала, что Не Хуайсан есть часть пары противоположностей: хаос — порядок (ну как хаос, хаосёнок), который совершенно необходим в Гусу, как воплощение веселья, а также условие сохранения здравого рассудка всего ордена. Кошка служит при дворе, Цзинь Гуаншань гуляет направо и налево, а верх и низ должны хотя бы раз в год меняться местами. Лань Ванцзи тогда решил, что шимэй перетрудилась.       Юные адепты так и вовсе смотрели на молодого господина Не с плохо скрываемой завистью и делали ставки (нарушение правила двести сорок — запрещено участие в азартных играх), что же молодой господин выкинет на этот раз. Никакая сила не могла заставить Не Хуайсана прекратить озорничать.       — Однажды, — сказала Лань Мэй, вручая Лань Ванцзи очередную гору конфиската, — этот голубчик напустит вокруг себя дурмана и заставит нас побегать. И сам будет причитать, что ничего не знает. И руки заламывать, и делать вид, что он здесь вовсе ни при чем, а мы его мучаем и обижаем страшными подозрениями.       — Выкиньте нарушителя из головы.       — Есть выкинуть из головы.       К досаде Лань Ванцзи, среди конфиската он не нашел ни одного своего портрета. Точнее, ни одной работы Вэй Ина.       — Зачем ты рисуешь?       — Что?       — Все это.       Они шли домой к Вэй Ину после сыгровки. По улице носились дети и собаки, при виде которых Вэй Ин посерел, а потом шарахнулся за спину Лань Ванцзи.       Оказалось, что больше всего на свете этот несносный человек боится бродячих… да вообще любых собак. Комнатная блохоловка могла напугать его до смерти и потери соображения.       Перед уроком Лань Ванцзи долго пришлось приводить его в чувство.       — Наследие бродяжничества, — Вэй Ин стучал зубами о чашку. — Знал бы ты, белейшество, какие мерзкие твари помойные псы!       — Пей.       На столе лежали рисунки. Среды множества пейзажей и букетов Лань Ванцзи заметил ещё один свой портрет с гуцинем и… опять пионами в росе! Да ещё целой охапкой! Нарисуй его Вэй Ин голым, это бы получилось куда менее непристойно. И руки, зачем так рисовать руки?! Игра на гуцине — благороднейшее из искусств, а не… Лань Ванцзи понял, что не так. Его нарисовали так, будто он касался не музыкального инструмента, а живого и жаждущего человеческого тела.       Он не знал, каким чудом не придушил Вэй Ина.       — Ты опять?       Вместо строгости и порицания в его голос просочилась обида.       — Ты расстроился. Мне разорвать или сжечь?       Вэй Ин свернул портрет в трубу, поднёс к огню, но Лань Ванцзи выхватил рисунок. Точнее, попытался.       Ему пришлось побороться за право оставить рисунок и спрятать к себе в рукав . Несмотря на отсутствие школы, дрался Вэй Ин умело, просчитывая и чувствуя противника, предугадывал его движения на несколько шагов вперед. Лань Ванцзи сумел завалить его за тахту и прижать к полу, но тот и не думал огорчаться. Наоборот, Вэй Ин с удовольствием хохотал.       — Белейшество, да ты собака на сене! Сам не ешь и другим не даешь!       Лань Ванцзи сильнее вжал его в пол.       — Не безобразничай.       — Ладно-ладно, сдаюсь, великий Ханьгуан-цзюнь победил меня, неуча и невежду. И теперь может делать все, что хочет.       Вэй Ин лежал и смотрел с самым невинным видом. Насторожиться стоило уже тогда, но Лань Ванцзи поверил, повелся и отпустил руки.       И зря.       Вэй Ин сразу же кинулся щекотаться.       Это было как получить кнутом-молнией: очень сильно, неприятно до боли, ужасно, смешно и хорошо. Вэй Ин сразу же воспользовался его замешательством и перехватил власть.       — Щекотки боишься? Ревнивый?       Лань Ванцзи лежал, прижатый к полу, и обмирал от ужаса. В горле пересохло, кровь стучала в висках и как бы не хлынула на юг.       — Прекрати.       Он боялся, что выдаст себя, что совершит нечто ужасное и что после этого Вэй Ин будет смотреть на него, как на ядовитую жабу. Боялся и хотел этого.       — Слишком сильно. Прости. Я всё время забываю, что вас в Гусу дрессируют, как летающих панд.       — Кого?       Вэй Ин помог ему сесть и наплевав на все правила приличия, положил голову на плечо.       — Байка такая есть. Приводят родители детей в цирк, а там и учёные голуби, и собаки, и кого только нет. И говорит хозяин: «А сейчас на сцену выйдут летающие панды». И точно, выходят, летают, только самый маленький отстаёт. Все кричат, хлопают в ладоши, и больше всех девочка. Летающие панды, это же так прелестно! Самый маленький мишка останавливается в полете и говорит: «Знала бы ты, милая девочка, как нас здесь бьют и гоняют!» Ханьгуан-цзюнь, я тебе гадость сказал?       Лань Ванцзи сам не понял, что его оцарапало. Вэй Ин точно хотел его рассмешить, но получилось то, что получилось.       — Неси чай.       — С вареньем? Из лепестков глициний?       — С вареньем.       После они убирали разнесённую гостиную, и Вэй Ин объяснял, как художник работает с композицией, формой и цветом.       — Во-первых, нужно выбрать центр и равновесие.       — Знаю.       — Во-вторых, белейшество, ты не натурщик, ты одна сплошная свинья художникам.       Брат тоже жаловался, что Лань Ванцзи рисовать неимоверно трудно, хотя он спокойно высиживал по пять часов       — Почему?       — Ты, с одной стороны, красивый, как небожитель, и рисовать должно быть легко, но куда там! У тебя мало того, что лицо застывшее и будто неживое, так еще и полностью симметричное!       — Это плохо?       — Это кошмар! Рисуешь, рисуешь тебя, а все равно покойник получается! У людей, чтоб ты знал, должна быть небольшая неправильность в лицах. У кого-то правый глаз больше и чуть выше левого, у кого-то верхняя губа тоньше нижней. А у тебя нет. И приходится идти на хитрости. Вот, возьми пион, приложи к лицу. У тебя хоть краски на лице появляются, а не один сплошной нефрит. Ну и подсвечивает красиво, сам посмотри.       Отпустившая было злость вспыхнула с новой силой.       — Нет.       — Белейшество! Иногда пион — просто пион. Но не хочешь — не надо.       Тем же вечером Лань Ванцзи пошёл к брату и спросил про портреты, изложив слова Вэй Ина.       — Да, так можно. Но лишь с барышнями обычно. Ванцзи, ты ведь не интересовался живописью…       — Пустое.       Следующий урок начался с того, что Вэй Ин честно признался:       — Я, белейшество, денег хотел заработать. У брата зимой снега не выпросишь, а мне нужны и книги, и чернила, и бумага, и этого белого засранца лечить, и много ещё чего, а ваши барышни хорошо платят за весеннюю похабщину. Но ты не переживай, твой портрет я рисовал для себя, а потом решил, что он сгодится тебя выманить из раковины, больно ты мне понра… ай!       Лань Ванцзи почти с удовольствием двинул Вэй Ину в ухо. Тот дернул его за волосы.       — Жестокий ты человек, белейшество. И бессердечный!       — За портрет. И за гуцинь.       И хотя при воспоминании об этом, о разговоре Вэй Ина с братом все по-прежнему сжималось от боли, Лань Ванцзи признавал, что погорячился.       Вэй Ин принадлежал к числу тех людей, которые вздор не мололи, они им думали. Что, если он всего лишь забалтывал мнительного старшего брата? Да, но кто просил выбирать его именно такие слова? Что значит — поматросит и бросит? Вовсе Лань Ванцзи не собирался никого матросить, он даже не знал, что это такое!       На свою беду, Лань Ванцзи полез в словарь, где не поместили соответствующей главы, но зато писец воспроизвел слова адмирала Чжэн Хуа: «Не надо говорить мне про ханьские морские традиции. Ханьские морские традиции — это рисовая водка, плети и мужеложство». Не удовлетворившись объяснением, Лань Ванцзи пошел искать дальше. И нашел. В сборнике танских новелл, где, несмотря на цветистые метафоры, никто особенно не стеснялся. Если верить авторам, моряки, и в особенности покойный адмирал Чжэн Хуа, знали толк в играх раба и господина.       После прочтения у Лань Ванцзи осталось недоумение, легкая брезгливость и вопрос: что, вот это всё можно в живого человека запихивать?       Так что нет, матросить Вэй Ина — мерзкий, мерзкий глагол — он вовсе не собирался. А того, о чём он порой думал, и хотел, и боялся, и злился, и старался не допускать даже в мыслях. Но правду говорила шимэй — чем больше прикладываешь усилий, чтобы не представлять белую обезьяну, крадущую лотосы, тем сильнее она тебя донимает и корчит страшные рожи.       Лань Ванцзи попытался написать письмо. По всем правилам, чтобы упорядочить мысли, но получилась откровенная чепуха о природе и погоде. И о всё том же дожде и тучах, пропади они пропадом!       Он злился на Вэй Ина за недобрые слова, злился на себя за немоту и безъязыкость, а потому вызов к дяде и последующее задание воспринял, как избавление от мучений.       — Ванцзи, — в смущении дядя теребил бороду, — у меня есть к тебе деликатное поручение.       Кроме дяди в ланьши сидела госпожа Лань Цзинь и почему-то злая и обиженная шимэй.       — Ученик принимает приказ.       — Ты сначала выслушай.       По словам дяди, с неделю назад к госпоже Лань Цзинь пришли просители. Просительницы из рыбацкой деревушки. Чрезвычайно смущаясь, они поведали бессмертной госпоже, что их взялось донимать похотливое чудовище. С щупальцами.       Рыбачки слёзно просили чудовище не убивать, а отдать им на перевоспитание.       — А то такой затейник, такой затейник, охальник, — мечтательно говорили рыбачки, задерживая дыхание, — после него на наших мужей смотреть противно! И ласковый какой, хоть и лезет везде, мерзавец!       Так как от рыбачек пахло рисовым вином, госпожа Лань Цзинь решила, что женщины перепились и переспали с кем попало. Походка у них, правда, была замысловатая, но кто знает, чем они занимались в честь праздника урожая. Госпожа Лань Цзинь наложила на рыбачек наказание за распущенность, велела каяться и возвращаться домой, к законным мужьям. Ну и на всякий случай отправила Лань Мэй проверить реку и озеро рядом с деревней, но никакого монстра ни она, ни другие ученицы не нашли.       Сегодня утром к брату пришли рыбаки. С их слов выходило, что чудище со щупальцами домогалось и их, а сына деревенского старосты вовсе обесчестило не только через южные, но и через северные врата. Больше того, за минувшую неделю чудище выросло чуть ли не вчетверо.       — Разрубить или доставить целителям?       — Конечно, рубить! Ванцзи, ты что же, хочешь, чтобы наша святейшая обитель превратилась в гнусный притон?       — Ученик не подумал.       Все еще сердитая Лань Мэй сообщила, где именно может прятаться монстр.       — Возможно, он умеет становится невидимым и маскироваться. На озерной отмели мы видели чёрные ленты, но свет падал так, что их можно было принять за листву или водоросли.       Спустя два часа они встретились у южных врат, и здесь шимэй дала себе волю.       — Это было моё задание!       — Мне жаль.       — Я знаю. Это я опростоволосилась и хотела взять на себя ответственность. Но всё, что мама может сказать: «Тебе рано интересоваться мужчинами, и тебя могут обесчестить». Да я сейчас лопну! Рано интересоваться — матушка, а вы что хотите знать? Мужчинами я и вправду не интересуюсь, и как бы сказать, твоя дочь вовсе не против того, чтобы её соблазнили и обесчестили, с её согласия, конечно!       Опасно говорить такие речи. Особенно девице, а мастеру наказаний так и вовсе стыдно.       — Медитируйте.       — Шисюн, задайте этой твари жару. Не хватало, чтобы его щупальца опозорили наш орден на всю Поднебесную!       Так Лань Ванцзи ушел на самую странную охоту в своей жизни. На поясе висел Бичэнь, за спиной привычно лежал гуцинь, в рукавах ждали своего часа заготовленные талисманы.       Чудище не особо скрывалось. Жирное, лоснящеся-чёрное, оно лежало на камнях у мелководья, вытянув к солнцу громадные щупальца. От него за сотню чжанов несло сладострастием.       Лань Ванцзи обнажил меч.       Это было как шинковать капусту. Правила велели вступать в бой в состоянии холодного сосредоточия, но Лань Ванцзи сам не заметил, как отбросил их и дрался со всё возрастающим азартом. Щупалец, однако, меньше не становилось.       «Что-то не так», — понял Лань Ванцзи.       А затем громадная тень закрыла солнце, схватила его за щиколотку, обвила руки и ноги, и, больно ударив о воду, скрылась в глубине.       Очнулся Лань Ванцзи подвешенным к потолку, от настойчивых, если не сказать, наглых поглаживаний по груди к паху. Горло свело удушьем, он не мог ни на что опереться. Не понимая, где, как и почему он находится, Лань Ванцзи создал смертельную струну.       Технику эту он освоил в прошлом году, когда он заметил слишком уж масляные взгляды Цзинь Цзысюня. Вряд ли у племянника Цзинь Гуаншаня хватило бы подлости что-то сделать, но с тех самых пор Лань Ванцзи старался ничего не пить и не есть в его присутствии.       Рядом что-то коротко взбулькнуло и шлёпнулось в большое подземное озеро.       Лань Ванцзи упал на землю, и дальше ему пришлось и стремительно уворачиваться от щупалец, и охранять разум от проклятой ауры сладострастия.       Вот почему Лань Мэй ничего не нашла: чудище не только умело отводить глаза, большая его часть находилась в подземной пещере.       Размеры его ужасали.       Щупальцами чудище тянуло энергию из жертв, и, судя по набухшим почкам, оно собралось размножиться.       Не стоило рассчитывать одолеть такое в одиночку, выходить следовало по меньшей мере вдесятером.       Чудище вовсю теснило Лань Ванцзи к углу пещеры.       Вот распахнулся огромный глаз с вертикальным зрачком, и Лань Ванцзи едва не рухнул от боли, так сильна оказалась атака на его разум. У него свело руки и ноги, внизу живота потяжелело, а прямо напротив него стоял странно молчаливый Вэй Ин, одетый в одну лишь нижнюю рубаху из серебристых листьев. И улыбался, но не как обычно, а будто соблазняюще, и звал, и трогал себя.       — Иди ко мне.       Прикосновение к щеке было настоящим, а от поцелуя Лань Ванцзи увернулся. Знал, что если чудище пробьет брешь в защите — ему не жить.       «Это всё наваждение, это не он», — думал он, отчаянно сопротивляясь.       В нос лез густой сладкий запах любовного зелья.       Ему бы пришлось совсем туго, и он непременно бы простился либо со своей честью, либо с жизнью, но тут в сторону глаза, откуда-то сверху упал… кувшин вина!       Из сосуда раздалось тиканье и громыхание.       Заинтригованное чудище принялось лезть щупальцами в узкое горло. Про своего пленника оно вовсе забыло.       Это-то и дало Лань Ванцзи время отползти и собраться.       Чудище вскрыло печать.       Грянул взрыв такой силы, что по пещере разлетелись и щупальца, и потроха, и чей-то глаз.       Тело Лань Ванцзи охватила истома, он совершенно не владел собой. Испугавшись, что он кого-то убьёт или надругается, Лань Ванцзи крикнул всего одно слово:       — Уйди!       Но когда это Вэй Ин подчинялся законам и правилам? Когда он останавливался и слушался его?       Вэй Ин спустился откуда-то сверху на веревке, напевая какую-то легкомысленную песенку.       — Так-так, белейшество, только не говори мне, что ты надышался этой дряни?!       — Вон!       Теперь Лань Ванцзи страдал от невыносимого унижения. Мало того, что Вэй Ин видит его в таком состоянии, так ещё и господин Второй Нефрит, гордость ордена и дяди стоит, прислонившись к своду пещеры, весь в крови, потрохах и чужой слизи! Да ещё и охваченный вожделением, как весенняя кошка!       Вэй Ина это, однако, ничуть не смущало.       — На всякий случай, сейчас — это не ты. В таком состоянии даже эта ваша стена правил вызовет страсть.       Лань Ванцзи это представил. И отполз в тень.       — Что ты здесь делаешь?       Вэй Ин зажёг крошечный светошарик.       — Как что? Нарушаю законы Поднебесной, рыбу глушу.       Прикасаться к нему хотелось нестерпимо. Прикасаться, целовать, запрокинуть голову, прикусить шею…       Проклятье!       — Врёшь!       Вэй Ин как будто не понимал опасности.       — Ай, зануда! Хорошо, хорошо, с тобой сейчас надо говорить. Вчера сестренка Лю, ты ее знаешь, пошла со своим поклонником купаться.       — Купаться?       Да Вэй Ин над ним издевался!       — Белейшество, я как могу, щажу твоё целомудрие, а ты совсем этого не ценишь! Потрахаться они пошли, как взрослые люди, подальше от наших. Скачет сестренка Лю…       — Избавь меня от подробностей!       — Хорошо. Представь, белейшество, что ты играешь в тучку и дождик с красивой барышней…       — Вэй Ин!       — Или с юношей, какая разница, и прямо посреди действия к тебе лезут посторонние щупальца!       Щупальца к нему лезли и так, но если бы рядом с ним, под ним был Вэй Ин… чудище бы этого не пережило.       Вэй Ин окончательно спустился и подошел к нему.       — Не приближайся!       — Белейшество, прикажешь тебя здесь бросить?! А ты уверен, что ты этого хочешь?       Хотел Лань Ванцзи совсем другого, но Вэй Ину знать об этом не полагалось.       — Молчишь? Ну так я дорасскажу. Сестрёнка Лю-то отбилась и сбежала, а ее воздыхателя эта тварь таки трахнула! Лежит сейчас он, бедный, в городском лазарете, а сестрёнка Лю — в слезах. У нас представление завтра, а как ей играть прикажешь? Ну, я взял порох и парочку своих талисманов. Пошел глушить рыбу. А здесь ты его на ленточки режешь.       Долго, однако, Вэй Ину болтать не пришлось.       Одно из уцелевших щупалец проворно схватило его за щиколотку и вздернуло вверх ногами, другое незаметно подкралось и сцапало Лань Ванцзи, волоча по камням и мелководью.       Осиротевший Бичэнь валялся у кромки воды.       — Ладно, я это заслужил, что дальше?       Лань Ванцзи с трудом сдерживал негодование.       Большая часть чудища сидела в озере и быстро восстанавливала утраченные конечности. Вожделение вновь накрыло его.        Лань Ванцзи вдруг подумал, что если свяжет руки Вэй Ина своей налобной лентой, прижмёт его к стене пещеры, поцелует и коленом надавит меж бёдер, никто не узнает, а главное, не услышит ни стонов, ни криков.       Подумал и ужаснулся.       «Ну так сделай, — услышал он вкрадчивый голос в голове, — он не будет сопротивляться, иначе тебе никогда не хватит духу не то что взять свое, а хотя бы предложить».       Щупальца жадно запульсировали.       Несмотря на дурман, Лань Ванцзи преисполнился отвращением к себе. Нет, он хотел, но совсем другого. Не быть завоевателем, которого ненавидят, презирают и при первой же возможности отравят, а хотел… хотел, чтобы Вэй Ин дурачился, дразнил, играл и непременно бегал за ним, раздражая и испытывая терпение.       И теперь, оставшись один на один с тем, что предлагал ему демон, Лань Ванцзи с трудом сдерживал презрение. Он бы скорее отгрыз себе руку, чем причинил вред как Вэй Ину. Разве он животное?       Тихое, а главное, пьяное хихиканье очень вовремя отвлекло Лань Ванцзи от самобичевания.       — Вэй Ин, приди в себя!       — Не могу, — Вэй Ин продолжил хихикать, — позади тебя, белейшество, стоит чёрная овечка. С вот таким небесным столпом и красными глазами!       Лань Ванцзи обернулся. Никакой овечки позади него не было.       Щупальца, раздевающие Вэй Ина и присосавшиеся к его шее, недоуменно застыли. Стало чуть свободнее, но всё равно мало, чтобы вытащить руку.       — Нет здесь овцы. Барана, — сам же себя поправил Лань Ванцзи.       — Да какая разница! Кого ты видишь?       Правила Гусу запрещали лгать. Людям, а не чудовищам.       Лань Ванцзи сказал первое, что пришло на ум.       — Кроликов.       Удивлённое до крайности, щупальце постучало его по голове, не в силах поверить, что от его ауры одновременно возможны и наваждения, и похоть. Этого-то Лань Ванцзи и хватило, чтобы освободить руку и не только от души угостить чудище талисманами, но и призвать Бичэнь.       Меч описал широкую дугу, перерубив щупальца, удерживающие Вэй Ина.       Тот широко и пьяно улыбнулся. А потом подпалил огнем небольшой сосуд с фитилем, который висел у него на шее.       — Заткни уши!       Сказал он и со всей силы швырнул на середину озера.       Раздался жуткий грохот, чудовище закричало в предметной агонии.       А затем часть потолка пещеры рухнула.       Лань Ванцзи упал в воду и непременно бы захлебнулся от неожиданности, не вытащи его сильные руки.       Страсть и желание обладать пропали. Теперь от этого места разило смертью.       — Кажется, всё, — сказал Вэй Ин, — ничего себе вы раскормили червячка. Ну да, на задавленных-то желаниях всего ордена…       — Что ты мелешь?       Вэй Ин помог ему добраться до берега и сесть на землю, по счастью, чистую. И хотя на его скуле красовался синяк, а губы были вовсе разбиты в кровь, он казался Лань Ванцзи самым красивым человеком на свете.       Целоваться хотелось нестерпимо.       Даром что Вэй Ин, не слушая возражений, устроил голову Лань Ванцзи у себя на коленях и принялся вытаскивать из его волос обломки камней и обрывки чужой требухи.       — Ну, я же говорил, что всё это заслужил? Мы с А-Саном, то есть с молодым господином Не как-то болтались по болоту и нашли выводок духовных пиявок.       — Что вы там забыли?       Вэй Ин посмотрел на него, как на дурака.       — Как что, кукол рисовали на лианах. Я вроде говорил, белейшество, ваши барышни весьма ценят картинки про рыбачек и осьминога. Спрос рождает предложение, а у нас с А-Саном вполне себе взаимовыгодное сотрудничество.       Погодите, во всех непотребствах, что же, виновата эта парочка? Да Вэй Ина убить мало! То есть не убить, а выпороть.       Почему-то в голову Лань Ванцзи лезли не мысли о наказании за проступок, не о тяжести совершенного, не о пострадавших, а о том, как бы смотрелся на спине или ягодицах Вэй Ина след от розги или ферулы, и как после он позволил бы себе помочь, ведь до таких мест чрезвычайно трудно дотянуться самому… Осознав это, Лань Ванцзи разозлился и мысленно показал стену правил своему воображению. То и не думало униматься.       — Дальше.       — Пиявки нас почуяли и чуть не сожрали, за что и получили огнём промеж ложноножек. Все было хорошо, пока А-Сан не сказал, что по нему какая-то дрянь ползает. Ты же знаешь, какой он мнительный. Пришлось раздеться, а потом вовсе идти купаться. Так-то мы ничего не нашли, а она, пакость кольчатая, вон что удумала: спряталась в месте, где не светит солнце, и сбежала!       Лань Ванцзи вспомнил, что в последние две недели и юноши, и барышни жаловались на распутные сны со своим участием, но старшие решили, что во всём виноваты жара, цветение и томление духа. «Кто во сне не видел своего шисюна в чём мать родила, тот и не жил вовсе», — говорил третий старейшина и значительно поглядывал на дядю.       При мысли, что дядя мог кому-то сниться голым, Лань Ванцзи чуть не сделалось худо.       — Пиявки обоеполы.       — Да хоть трёхполы! Белейшество, а тебя чего так долго не было?       Забытая было обида всколыхнулась с новой силой.       — Поматросил и бросил.       Вэй Ин как раз вытащил из его волос ошмёток здоровенного щупальца и присоску, которые он от удивления не удержал. Останки чудища шлепнулись Лань Ванцзи на нос. Вэй Ин попробовал их поднять, но они нырнули Лань Ванцзи за шиворот и теперь мерзко холодили кожу.       — Белейшество, ты слышал наш разговор с братом? Совсем дурак?       — Сам дурак, — отрезал Лань Ванцзи.       Он решил, что за сегодняшнее сражение и все безобразия ему положено возмещение страданий. Колени Вэй Ина для этого вполне подходили, а уж если перевернуться и сжать под ними или слегка прикусить…       Проклятье, это уже не чудище. Это он сам.       Вэй Ин подложил кулак под подбородок.       — Белейшество, я всё понимаю, вы в своем Гусу помешались на целомудрии, но запомни: если женщина говорит, что собирается кого-то поматросить и бросить, значит, она либо хочет, чтобы от неё отвязались, либо ей всё надоело.       — Ты что, женщина?       — А похож? Ну, либо её воздыхатель довел до того, что за все причинённые неприятности и неудобства его охота то ли чаном воды окатить, либо с лестницы спустить. Либо то и другое разом.       — Врешь.       Вэй Ин стыдливо опустил глаза и вытащил еще один кусок щупальца.       — Какие у тебя волосы густые, белейшество. Не веришь мне, спроси у сестрёнки Лю.       — Её-то с чего?       Совершенно разомлевший и пригревшийся, Лань Ванцзи не подумал, как выбираться отсюда, что он напишет в отчёте и что скажет дяде. Отчёт, положим, мог подождать и есть не просил. Ему слишком нравилось чувствовать прикосновения Вэй Ина.       — Да с того. В прошлом году завелся у сестрёнки Ли воздыхатель. С виду такой приличный, а на деле — наемный убийца из Цзянху. Все бы ничего, всякое в жизни бывает, но ведь он врал, как дышал. Сестрёнке Лю это надоело, она и выгнала своего головореза после того, как он притворился мертвым, а ей не сказал. Ну и напоследок велела матери на глаза показаться и прощения попросить, а то что за сын такой?       — Плохой.       — Знаю. Поплакала сестрёнка Лю с три луны, а потом положила глаз на одного молодого господина в Юньмэне. Тот, прямо скажем, не особо возражал, но его маменька… сестренка Лю решила, что спать будет с молодым господином, а не его родней, и вообще, она замуж идти или в наложницы не собирается. Она ему нравилась, он ей — тоже, всё хорошо. И тут, представь себе, вылезает этот её головорез. И давай блажить на весь Юньмэн про женское коварство, и про то, что в прошлом году ему этого молодого господина заказали, и сам он его не любит. Молодой господин за кнут, этот — за меч, сестренка Лю сначала попыталась угомонить обоих, но как огребла и кнутом, и мечом, схватилась за чан с водой — она только собиралась исподнее стирать — да как вылила на них… молодой господин как раз свой кнут достал и чуть от получившейся молнии на суд к Яньло не улетел. Сестренка Лю выставила обоих и сказала тогда, что сначала ты трахаешься с мужчиной, а потом он трахает тебе и разум, и чувства, и самоуважение. Она умывает руки и вообще, поматросила и бросила обоих. А нас после этого изгнали. Белейшество, глазам своим не верю, да ты никак смеешься!       Лань Ванцзи скорее кашлял. Он представил эту сцену в лицах: изящная сестренка Лю с чаном воды, молодой господин Цзян, ужаленный собственным оружием, его почтенная матушка с Цзыдянем наперевес и головорез из Цзянху. Все мокрые и в мыле.       Вэй Ин закончил вытаскивать из его волос останки чудовища и теперь бездумно гладил, невзирая на грязь и слизь, а потом, наплевав на приличия, коснулся шеи и плеч, отчего стало и больно, и хорошо разом.       — Не забывайся!       — Белейшество, не ори! Можно подумать, я тебя невинности лишаю. Что ты на меня так смотришь? Твоя спина и шея завтра скажут мне спасибо.       Все, что Лань Ванцзи смог сделать — это пихнуть Вэй Ина под ребра. Тот зашипел от боли. Лань Ванцзи не рассчитал силу, забыв, что перед ним не заклинатель, а так — недоучка.       Недоучка, с которым они убили воплощение сладо…       Нелепость!       Но Вэй Ин заслуживал уважения хотя бы за то, что не сбежал и не струсил.       … А что ещё хуже, теперь Лань Ванцзи хотел знать, как он звучит в совсем, совсем других обстоятельствах.       Провалиться сквозь землю ему не дали шум осыпающейся сверху земли и женские голоса.       — Кто ты такая и что здесь делаешь?       Строгий голос принадлежал Лань Мэй, вежливый — сестренке Лю.       — Лю Юньцюэ, бессмертная госпожа. А ищу я одного придурка.       — Какого еще придурка?!       — Хорошего. Мы с ним в одном театре служим.       Вэй Ин сидел с таким видом, будто его пожаловали в князья императорской крови, не меньше. И еще жемчужину подарили.       — Дальше.       — Ну а что дальше? Вчера моего любовника, — послышался звук падения, как если бы кто-то поскользнулся на крови и слизи, но его удержали сильные руки, — трахнул демон. Наш придурок, то есть Вэй Ин, взял взрывчатку и сказал, что у людей должна быть возможность поиграть в гору и туман, и чтобы к ним никто не лез. Он, придурок наш, в основном тихий, то есть не буйный, даром что язык без костей. Но иногда его несет, и тогда хоть Великую Стену ломай и прячься в лотосы. Вот как сегодня. Так и сказал, дурень: «Я, сестрёнка Лю, иду искать неприятности, а то надоело сидеть на причале и ждать божественного южного ветра». А если с этим придурком что-то случилось? Если и его этот с щупальцами трахнул?! Как нам завтра без него?!       Сестрёнка Лю всхлипнула совсем печально и горько. Вэй Ин сидел, закрыв лицо рукой, с таким видом, будто его прилюдно унизили и оскорбили.       — Этот придурок — весьма достойный человек. У меня один вопрос, госпожа Лю: почему вы пошли заниматься такими вещами на берег озера? Неужели все гостиницы заняты?       Теперь уже прикрыть лицо рукавом хотел Лань Ванцзи. Такого… приглашающего голоса у шимэй он не слышал никогда.       Постойте. А как же правила ордена, как же устав?!       — Ох, бессмертная госпожа, мест хватало, вот только… как женщина женщине…все бы ничего, но встретились нам по дороге двое моих бывших. Которые очень хотели друг друга убить.       Вэй Ин не выдержал первым:       — Девушки, если что, мы внизу! И я, и второй молодой господин Лань! Вытащите нас отсюда!       — Шисюн!       — Вэй Ин, придурок!       — Придурок — придурком, но скажи, сестрёнка Лю, ты хоть веревку взяла? Иначе как мне отсюда выбираться, меча-то у меня нет!       Рядом с Вэй Ином с шумом упала ярко-зелёная веревка, связанная с той, по которой он спускался раньше. Несмотря на то, что чудище его порядком потрепало, двигался он по-прежнему уверенно. Обвязываться веревкой он не спешил, и почему-то легко толкнул Лань Ванцзи под локоть.       — Белейшество, ты первый.       Силы Лань Ванцзи достаточно восстановились, но… разве заклинатель не тот, кто уходит с поля боя последним?       — После тебя.       — Ай, белейшество, не упрямься! Я, между прочим, хотел пособирать то, что осталось от этого любителя потрахаться….       — Зачем?!       Лань Ванцзи от изумления широко распахнул глаза, а Вэй Ин опустился на пол пещеры, подбирая особенно крупные куски.       — Как «зачем»? Для исследований. Должен же я знать, как нормальная ци преобразуется в демоническую, а главное, где? И возможен ли обратный переход?       Не желая слушать весь этот вздор, Лань Ванцзи вздёрнул Вэй Ина за шиворот, обвязал вокруг талии веревку и заклинанием забросил наверх.       Последнее слово всё же осталось за ним.       Торжествовать долго Лань Ванцзи не пришлось. Едва он вылез, Вэй Ин толкнул его под ребра:       — Ну ты и жадина, белейшество!       Его тут же схватила за ухо и потащила вперёд Лань Мэй.       — Что вы себе позволяете? Какое непочтение к Ханьгуан-цзюню! Немедленно просите прощения, вы, ничтожный…       Лань Ванцзи остановил её жестом.       — Все хорошо. Ему можно.       Увы, Вэй Ин совсем не учился на своих ошибках.       — А вы грубиянка, молодая госпожа! Я ещё ничего плохого не сделал, а меня уже бьют и колотят, а я, между прочим, пострадавшая сторона!       Следующий подзатыльник он получил от сестрёнки Лю.       — Болтун! Да на месте молодой госпожи я бы тебе, бесстыднику, довалила ещё сверху, раз уж ты не умеешь себя вести! Забыл, кто она, а кто ты?!       — Ай! Как же! Я всего лишь скромный учёный и немного торговец, а эту женщину с сердцем волка я впервые вижу!       — Помолчи, дурень, пока нас не повесили!       Лань Ванцзи увидел, что шимэй, наблюдавшая за разгневанной и раздосадованной сестренкой Лю, замерла, будто охотничья собака. И сестренка Лю, он был готов спорить на половину библиотеки, это понимала, а потому строила глазки.       Совсем как молодой господин Не перед очередной статной барышней или изящным юношей. Вэй Ин во всём этом и впрямь был пострадавшей стороной, и заслуживал если не сочувствия, то хотя бы того, чтобы его обняли и поцеловали.       Подивившись пришедшей на ум ереси, Лань Ванцзи оттащил Вэй Ина в сторону.       — Придержи язык.       Вэй Ин и не думал сдаваться. От его улыбки последние остатки разума покинули Лань Ванцзи.       — Всё и все против меня! Еще ошейник наденьте и на цепочку посадите! Белейшество, — сказал он уже спокойнее, — возвращайся. Ты ведь не допустишь, чтобы уши молодых господ из Гусу пострадали?       — Не допущу.       Попроси сейчас Вэй Ин луну с неба, Лань Ванцзи всего лишь уточнил бы, как скоро и в какой четверти ему понадобится ночное светило.