Театральный роман

      Прилететь в Цайи Лань Ванцзи смог лишь через четыре дня. До этого ему пришлось писать отчет и отвечать на бесконечные вопросы старейшин и дяди. Правильно отвечать, умолчав о том, что Лань Мэй пришла за ним в нарушение устава.       К тому же Лань Ванцзи не желал выдавать старейшинам Вэй Ина. Вся его жизнь принадлежала ордену, но этот шут, точнее, разговоры, уроки и то, что происходило между ними, было его и только его.       Брат, помогая ему залечивать синяки, только и спросил:       — Вы помирились со своей… дамой?       — Почему брат так решил?       — Ты сияешь. Ванцзи, иногда полезно не молчать, глотая обиды, а говорить.       — Младший брат понял.       Сичэнь будто о чём-то догадывался, но молчал.       В театре шла сыгровка спектакля, уже в одеяниях и обстановке.       Увлечённый чем-то, Вэй Ин расхаживал по сцене и только что не пытался взлететь.       — Всё не так.       — Чего тебе не так?!       Измученные актеры застонали разом. Мысли Вэй Ина, как и любимые его безобразия, обычно встречали с радостью, особенно если дело не касалось серьёзных сцен. Тогда актеры с удовольствием дурачились и несли вздор и околесицу, безжалостно высмеивая все стихотворные промахи господина Хэ. Тот, однако, ничуть не обижался и подавал самые соленые шутки. Переговорить старшего брата Вэй Ина в поэзии не мог никто, актеры подхватывали его нелепицы, всегда хлесткие и ядовитые, высмеивающие чужую жадность, глупость и подлость.       Из зрительного зала их игра казалась блистательной и лёгкой, подобной плывущим облакам, вблизи же всё обстояло иначе. Лань Ванцзи после первой увиденной им сыгровки понял, что актёрство — тяжёлый труд, требующий усидчивости не меньшей, чем музыка или каллиграфия. Он увидел, что эти люди — не пустой сосуд, крадущий чужие слова, жесты и мысли, а те, кто всякий раз лепят из себя кого-то другого. Вэй Ин и здесь добросовестно выполнял свои обязанности, но иногда он и товарищей по ремеслу доводил до желания схватиться за фальшивый меч или посох.       Почувствовав чужое недовольство, он сел на краю сцены и закинул ногу на ногу, будто собрался думать вслух.       — Все не так. Ты, сестрёнка Лю, играешь страдалицу.       — А разве царевна не такая?       — Да, только игра твоя мимо стихов!       — О боги, ты, видно, ко мне будешь цепляться до скончания эры! Что сказано в легенде и в поэме: царевна, несчастная мать и забытая мужем жена. Мы ей сострадать должны или как?       — Или как! Вспомни, она не пытается остановить брата, когда тот теряет берега, не воспитывает сыновей…       — Да учитывая, как её сыновья родились, она ненавидеть их должна!       — Она не говорит мужу и детям, что они развязали пояса посреди царского совета, не пытается утешить оскорбленную ими невестку, не заступается за сестру, а только и может, что говорить о правильном пути и ритуалах! А теперь вспомни первое и второе действие. Там она вела себя иначе! Куда только все подевалось?!       — Хочешь сказать, что царевна сломалась?       Ни с того ни с сего, на ровном месте Вэй Ин заговорил и задвигался, как глиняное изваяние, или… или как слепец. Слепая, потерявшаяся во тьме и идущая ощупью. Затем он надел на глаза алую повязку, и у Лань Ванцзи зашумело в ушах. Сердце замерло, а через миг застучало с утроенной силой. Чтобы слушать Вэй Ина дальше, пришлось расшибить руку о стену, так сильно его унесло.       Лань Ванцзи отпустило, стоило Вэй Ину произнести речь царицы о добродетелях. Раньше она вызывала скорбь и жалость, но после слов и игры Вэй Ина эта женщина вызывала раздражение, как человек, добровольно превративший свою жизнь кладбище. И, что еще хуже, тащащий в могилу других.       — И она сломалась, и ее сломали, сестрёнка! В этом-то и штука! Когда она увидела, что быть хорошей — значит быть мёртвой и не жить, и всё! Нет живого человека! От неё хотели, чтобы она умерла и не говорила, что ей больно, она сама себя и приготовила! Изжарила в молоке и искупала в кипящем масле! — Наоборот, чудовище, — попытался поправить господин Хэ, — мало тебе Цветочная Фея по ушам дала! Бьюсь, бьюсь с тобой, а ты по-прежнему не отличаешь Ду Фу от Ли Бо и Цюй Юаня! — Ай, уймись, все и так прекрасно меня поняли! Какая разница, что шло первым, если царевна сама по доброй воле, во имя чести и праведности, сотворила с собой такое, что не сделал бы с ней ни тигр-людоед, ни злейший враг?!       От этих слов Лань Ванцзи точно ударили дисциплинарным кнутом, и внутри всё оборвалось, а щекам… щекам стало горячо и мокро. Он стиснул зубы и привычно отстранился от себя.       — И то верно, — задумчиво сказала сестрёнка Лю, — она любила жену своего деверя, но выступила против него. Сочувствовала невестке, но прокляла ее, потому что того требовал обычай и просил брат. Ну и многого тогда стоят ее праведность и доброта? Она же просто… погасший светильник.       Вэй Ин снял повязку и спрыгнул в зал.       — Вот и двигайся, как погасший светильник, а не так, будто ты после сыгровки побежишь на свиданку с молодым господином Цзяном или барышней Лань!       — Ну не знаю, — влез в разговор актер в облачении полководца, — по-моему, ты слишком усложняешь. В любой пьесе должен быть тот, кто говорит, как правильно себя вести, поступать по карме и любить отечество.       — Наша пьеса не об этом. А ты, брат Цао, можешь меня в сцене изгнания слегка придушить.       — Зачем?       Широченная улыбка Вэй Ина не сулила ничего хорошего:       — А чтобы я больнее обстрадался! О, белейшество! Заходи, не стой, как бедная сирота. — Брат Цао, — господин Хэ погрозил Вэй Ин увесистым свитком и отчаянно пытался сделать вид, что Лань Ванцзи ряжом нет, — не слушай этого пустомелю!       После сыгровки уставший (он ведь ничего не делал), Лань Ванцзи пошел на урок.       Он думал, что из природной лени и безалаберности Вэй Ин забросил занятия, а потому вдвойне удивился, найдя в гостиной дешёвенький гуцинь и ворох исписанной бумаги, весь в пометках и расчетах.       — Что это?       — Теория струн.       Пораженному Лань Ванцзи поведали, что с точки зрения чистой математики мир есть множество отражений одного и того же, или, если разбираться, колебания очень сложно устроенной струны.       Сказав это, Вэй Ин ударил по струнам и долго смотрел, как они отзываются и дрожат.       Из подробных и весьма толковых объяснений Лань Ванцзи понял от силы слов пять.       — А теперь медленно и для музыкантов.       Серые глаза сверкнули восторгом человека, наконец получившего в свое распоряжение доверчивые уши.       — А, значит, слова для хороших людей белому господину не годятся? Ну-ну.       Сложные и красивые построения сводились к одной мысли: колебания струны порождают разные, но при этом схожие миры.       От этого Лань Ванцзи чуть не подвинулся рассудком. Такого не могло быть, потому что не могло быть никогда!       К тому же что-то живо доказывающий и объясняющий Вэй Ин вызывал мысли, далёкие от труда и прилежания.       — Ты не хочешь работать.       — Белейшество, ты плохо обо мне думаешь! Тебя не было, а я каждый день играл и вперед занимался.       Лань Ванцзи не поверил ни честным глазам, ни словам, ни тяжёлым вздохам.       — Играл? На этой развалюхе?       Но Вэй Ин играл, и играл честно. И мог уже прочитать с листа несложную пьесу. И обрадоваться бы за ученика, но Лань Ванцзи ощутил раздражение.       Если так и дальше пойдет, то скоро Вэй Ину не понадобится учитель. Ну, как скоро, через год или два, когда поймёт связи и основы.       «Понять-то поймёт, — заметил безжалостный голос, — но настоящих музыкантов, которые с детства сидят за инструментом по четыре часа самое меньшее, не нагонит никогда».       Лань Ванцзи сосредоточился на занятии. На замечание о развалюхе Вэй Ин серьезно обиделся.       — У старичка была трудная жизнь, однако, белейшество, он многое может.       — Инструмент сбоит и расстроен.       — После всех моих расчётов бесконечно малых и больших величин — неудивительно. Покажи, как настраивать.       — Каких расчётов?       Вэй Ин вновь пустился в объяснения.       — На очень больших величинах, белейшество, разница между прошлым и будущим пропадает, а времени нет. Вернее, оно становится пренебрежительно малым.       Лань Ванцзи, Второй Нефрит ордена Лань, гордость своего дяди, сроду не считал себя дураком. Но теперь понимание ускользало от него, как рыбка из мокрых рук, и он злился и на себя, и на слишком запутанные слова Вэй Ина.       Будь он просто бродячим актером, человеком сомнительной морали, нравственности и судьбы, Лань Ванцзи бы нашел способ обуздать свои чувства. Да, красивый, да, яркий и не без таланта, ну и что? Мало ли чего хочет второй молодой господин Лань?! Мало ли таких красивых и ярких спали вечным сном за оградой кладбища, куда достойные люди под страхом смерти не ходят?        Что бы сказал дядя, что бы сказал брат, что бы сказал весь орден, узнай они, с кем проводит время первый ученик Гусу?! Как бы это их оскорбило и огорчило до смерти. Разве можно любить девицу из пионового дома?! А ждать от нее чего-то, кроме удовольствия? Смешно!       И глупо.       Но Вэй Ин не был девицей. Лань Ванцзи ощущал себя рядом с ним не молодым господином, одетым в броню безупречности и манер, а кем-то до ужаса живым. Почему, почему этот шут не родился хотя бы сыном захудалого клана?       Ответов Лань Ванцзи не знал.       Он совершал глупость за глупостью и терял лицо, как отец когда-то. И теперь вместо того, чтобы прекратить поток чепухи, задал глупейший вопрос:       — Значит, можно вернуться в прошлое?       Сказал он и не поверил своим словам. Ну а вдруг? Вдруг получится, и тогда мать не станет убийцей и не умрет, не видя солнца, а отец… отец не уйдет в затвор и не сгорит от легочной хвори? Брат говорил, что отца уничтожила его вина, но Лань Ванцзи знал: он хотел уйти вслед за той, кого любил, и сделал это при первой же возможности. Если бы теория Вэй Ина позволила все исправить, Лань Ванцзи заплатил бы и жизнью, и репутацией, и доброй памятью о себе в потомках.       Вэй Ин покачал головой:       — Белейшество, ты меня не понял! Что ты себе придумал?! Я всего лишь математик и немного изобретатель, а не чудотворец! Прошлое не изменишь, оно уже случилось! На больших скоростях разницы…. Ну, правда вроде как нет. Если я правильно посчитал. Но мы не на больших скоростях, мы тащимся, как черепахи.       Столь горького разочарования Лань Ванцзи не испытывал со своих пятнадцати.       — Толку от твоей теории?       — Да никакого. Она красива и совершенно бесполезна. Как твоя ленточка, белейшество, ха-ха-ха!       Лань Ванцзи почти не сдерживал торжества. Наконец-то он его поймал!       — Тогда ты мошенник. Молчи и не смущай других.       Не обманывай надеждой, не оставляй маяться в замешательстве, не…       Вэй Ин ничуть не смутился и не разозлился.       — Ты, белейшество, ещё меня жёлтой рыбой и земляным червяком назови, и я решу, что у тебя либо жар, либо мне признаешься в любви.       Загнанный в угол, Лань Ванцзи только и смог процедить:       — Убожество.       — Спасибо, замуж меня звать не надо, а то либо закончатся твой орден и правила, либо я!       Папка со старыми нотами, которая лежала на столе, удачно подвернулась под руку. Пожелтевшие от времени листы разлетелись по комнате, Вэй Ин бросился их собирать, а сам Лань Ванцзи старался дышать размеренно и глубоко, чтобы… Да чтобы никого не прибить! Особенно вот этого шута с самомнением до не небес. Нет, подумать только, он посмел вообразить, что с ним захочет спутаться человек из уважаемой семьи!       Да от его нрава падет небожитель и святой станет демоном!       Вэй Ину его слова и действия были как с гуся вода. Он только что не мурлыкал, а болтал наглее прежнего:       — Скажи, ты думал, откуда происходят силы заклинателя? Почему твой меч никто не может поднять, кроме тебя? Как он вообще летает, а тебя не сносит при полете?       — Меч и заклинатель едины.       — И… дальше? Что же из этого следует?       — Остальное — не моё, — отрезал Лань Ванцзи, — и не твоё дело.       — Пф-ф, с тобой скучно. Неужели ты никогда не думал, что такое эти ваши мелодии умиротворения с точки зрения звука? Может, с их помощью можно не только исцелять и успокаивать, но и… не знаю, людей с ума сводить? А ведь и полёт меча, и песни — это все струна. Но если есть струна, то есть и музыкант. Понимаешь, о чем я?       Непонимание внутри него ширилось, а болтовня вызывала раздражение. Лань Ванцзи ничего не мог противопоставить этим словам и этому любопытству.       — Музыку математикой не обсчитаешь.       — Да почему нет?! Просто ты, второй молодой господин Лань, боишься. Еще скажи, что я лезу грязными руками куда не надо.       — Не скажу. Садись за гуцинь.       Вэй Ин сел совершенно правильно и тронул струны.       Лань Ванцзи пришлось долго слушать. Голову будто обхватил раскалённый обруч.       — Ты играешь неверно.       — Где?       — Во второй части.       Чего Лань Ванцзи точно не ждал, так это широкой улыбки в ответ на его замечание:       — А, так вот почему брат грозился меня зарезать, а сестрёнка Лю чуть не вылила ночную вазу мне на голову?       Не в силах справиться с раздражением, Лань Ванцзи стукнул Вэй Ина между лопаток и сказал с угрозой:       — Играй хорошо.       — А иначе что, насадишь на меч?       Только ради чужого и своего блага Лань Ванцзи заставил это несчастье сначала выстоять десять минут на руках, а потом — писать сложный диктант, с которым Вэй Ин справился достойно. Не иначе, наплевав на запреты, залез в конец учебника.       Три ошибки он, однако, всё равно сделал.       — Играй.       — Время вышло, белейшество.       — Я сказал, играй.       Точно назло ему самому, ордену Гусу Лань и всему миру, Вэй Ин принялся озорничать, надев на третьем круге ту самую проклятую повязку и ни разу не ошибившись.       — Прости, белейшество, но это дело хорошего слуха, а не железной задницы и усердия. Ай! По шее-то за что?!       Лань Ванцзи вышел от него ничего не соображающий, когда уже сгустились синие сумерки. Вэй Ин зубоскалил и вновь испытывал его терпение.       — Что, укатала Красного Зайца помоечная крыса? А ведь мы только на…       Все. Довольно!       Ведомый непонятным порывом, он прижал Вэй Ина к дереву и поцеловал. Слишком уж тот насмешничал, не говоря уже о проклятой повязке на глазах, будь она неладна…       Терпеть не было сил. Ждать не было сил.       Вэй Ин не пытался вырваться и сопротивляться, и даже ответил так, словно целоваться было для него естественным и привычным, словно он только этого ждал.       Лань Ванцзи сильнее прижал его к дереву и напоследок прикусил нижнюю губу.       — Белейшество, — голос Вэй Ина звучал хрипло, его сердце колотилось как безумное, — не кусайся!       Но именно это Лань Ванцзи и сделал, забыв о обо всем.       Радость, невыносимая радость рвалась из груди, а он не знал, что с ней делать.       Руки Вэй Ина уперлись ему в грудь, губ касалось тяжелое, сорванное дыхание.       — Я не то что против, белейшество, но тебе точно надо?       Лань Ванцзи застыл. У него шумело в ушах, кружилась голова, но и Вэй Ин был не лучше.       — Надо.       — Точно-точно? Знаешь, как мой старший брат говорит: «Удовольствия на пять минут, ответственности — на восемнадцать лет»?       Ошеломленный, поражённый тем, что его не оттолкнули, не послали в чертоги Яньло, не высмеяли, не оскорбили, Лань Ванцзи только и смог сказать:       — Так мало?       Лань Ванцзи поцеловал бы его снова, или Вэй Ин его, но…       Но едва их губы встретились, как под колено Лань Ванцзи впились острые, словно кинжалы, когти.       От неожиданности и боли Лань Ванцзи выдохнул сквозь зубы. Белая ткань его штанов окрасилась алым, кот уже примеривался вцепиться повыше, как Вэй Ин взял его за шкирку и вздернул вверх:       — Шицзунь, ты что, хочешь пойти на корм рыбам или в лапшу? Ты на кого лапу поднял?!       Вредное животное ничуть не испугалось, а истошно замяукало, забило лапами и заорало так, будто его насиловали, пытали и издевались то ли восемь, то ли десять лет подряд.       Не обращая внимания на вопли, Вэй Ин вновь встряхнул кота.       — Угомонись, белейшество — не твой бывший хозяин.       Кот посмотрел жалобными глазами и кротко мяукнул, жалуясь на полную страданий жизнь, и только что не заплакал. У Лань Ванцзи рука не поднималось на несчастное существо, даром что нога болела.       А на людей — вполне. Лань Ванцзи затылком почувствовал тяжёлый взгляд.       Братец… нет, господин Хэ стоял на крыльце своего дома, скорбно поджав губы, будто Лань Ванцзи украл его любимые фарфоровые чашечки посреди бела дня.       — Второй молодой господин Лань, снова вы? Вэй Ин, что я тебе…       Наверняка Вэй Ин ответил бы что-то невероятно дерзкое, но Лань Ванцзи опередил его, сказав целых два предложения:       — Я этого хочу. Вэй Ин — тоже.       Господин Хэ стоял, распахнув рот, точно рыба.       — Поступай как знаешь.       И с грохотом закрыв дверь, ушел к себе. Вэй Ин отпустил кота, который тут же взлетел на широкие плечи и обвился вокруг шеи.       — Вот и поговорили. Пойдем, я тебя провожу.       Уже перед самой калиткой, Вэй Ин проказливо улыбнулся и прикрыл глаза:       — Белейшество…       — Не называй меня так!       Лань Ванцзи не ожидал, что рассердится из-за такой мелочи.       — Хорошо. Как же мне тебя называть? Лань-гэгэ?       Сердце Лань Ванцзи застучало где-то в горле, а после рухнуло вниз. Проклятье, он заклинатель, а не куртизанка, кокетничающая с беспутным молодым господином!       — Нет.       — Тогда уж прости, но белейшество нравится мне больше Ханьгуан-цзюня. Когда я обращаюсь к тебе так, я чувствую, будто ко мне притащился весь твой орден Гусу Лань с тремя тысячами правил и только что фонарики не зажигает.       — Лань Ванцзи. Лань Чжань.       Теперь пришел черед Вэй Ина изумляться.       — Белейшество, да ты спятил, называть мне первое имя!       — Лань Ванцзи.       Почему-то показалось важным взять Вэй Ина за руку. Взять и не отпускать.       — Хорошо. Лань Ванцзи. Если ты решишь остаться у меня на ночь, — Вэй Ин цветом сравнялся с лентой, которой подвязывал волосы, — нам придётся поискать другое место.       Остатков здравого смысла Лань Ванцзи хватило, чтобы спросить:       — Брат и кот?       Вэй Ин кивнул и коснулся губами его щеки.       — Да. Брат мне плешь проест, а кот… Понимаешь, Сюань, жена брата, ушла из-за Шицзуня! Очень уж эта скотина любит наблюдать за… сам понимаешь чем, но это полбеды! Выставишь его из спальни, он начинает орать и лезет в окно. Не выставишь — щемится под руку и только что советы не дает, и прямо под спину или локоть заби…       Нет, Лань Ванцзи не понимал, он прикладывал все усилия, чтобы не умереть на месте. Он не знал, что положено говорить в таких случаях и что делать, а книги… книги и правила либо молчали, либо не говорили о таких как он ничего хорошего.       — Когда захочешь.       Вэй Ин кивнул, посмотрел на него странно, будто что-то считая в уме.       — Через месяц. После представления. Раньше… раньше не рискну. Ты... ты знаешь, что нужно делать?       Первый раз в жизни Лань Ванцзи хотел солгать.       — Нет.       То есть он знал, но уже понял, что написанное в книгах порой переворачивает то, что происходит в жизни с ног на голову. И… и вовсе он не хотел краснеть ушами!       То ли желая его утешить, то ли напугать, Вэй Ин приобнял его и горячо зашептал в ухо:       — Тогда не переживай, белейшество, это как в театр ходить. Первый раз — странно и непонятно, кто все эти люди, почему они такие уроды и куда девать руки, потом — непривычно, а потом раз — и ты пишешь му…       В третий раз Лань Ванцзи поцеловал его, невзирая на когти и возмущение кота. Сделать хоть что-то было проще, чем слушать дразнящие речи.       С того дня работа над музыкой пошла куда быстрее. Лань Ванцзи дописал все за десять дней, а потом отдал ноты позеленевшим музыкантам. Те его мастерства не оценили, и принялись причитать:       — Мы не можем!       — Это слишком сложно!       — Зрители не поймут!       Лань Ванцзи пожал плечами:       — Вы музыканты. Играйте.       После сыгровки Вэй Ин повел его на пристань, взяв с собой целый поднос… детских игрушек?       — Зачем?       — Затем. Хочу кое-что проверить.       На пристани к ним тут же пристала местная детвора, которая, с удивлением понял Лань Ванцзи, души в Вэй Ине не чаяла.       — Мне небесную рыбку!       — А мне — птичку!       — А мне — дракона!       — Братец Вэй, — бойкая девчушка, заводила всей этой ватаги, протолкнулась вперед, — а что надо делать? Они же из дерева и глины!       Остальные дети смотрели и счастливо, и недоверчиво. Вэй Ина, однако, это ничуть не смущало.       — Ничего, — он взял со стола крохотную черепашку, — просто подкиньте ее вверх. Братец Вэй ставит важный опыт.       — Очень важный?       — Очень. На счет три. Раз, два…       Очарованные словами Вэй Ина, дети слушались его охотнее, чем родителей и опекунов. В едином порыве они подкинули игрушки, а Лань Ванцзи, поперёк правил и здравого смысла, пожалел, что не взял ни одной.       Деревянные и глиняные олени, черепахи, рыбы, фениксы и драконы взмыли в воздух.       И застыли.       Часть из них сразу же попадала и разбилась, но часть — осталась висеть, а некоторые… некоторые полетели в сторону озера.       Такого не могло быть. Но игрушки летели, поддерживаемые крохотными искрами магии.       — И это всё? — разочарованно спросила девчушка. — Братец Вэй, ты нас надул.       — Прости, сестренка, — Вэй Ин опустился на колени, — что я могу сделать? И для тебя, и для всех вас.       Девочка прикусила губу, что-то считая в уме.       — Настоящих игрушек, братец Вэй. И… лунных пряников к празднику.       На лице Вэй Ина отпечатался невыразимый ужас.       — Чтобы я хоть раз подобное ляпнул! Я же не умею готовить!       Однако площадь перед пристанью подмел без напоминаний.       И хотя Вэй Ина хотелось обнять, Лань Ванцзи не удержался:       — Сам виноват.       — Я?!       — Ты. Не давай невыполнимых обещаний.       — А ты не зуди!       Рассмеявшись, Вэй Ин сделал шаг в сторону и попытался сорвать его ленту, но и Лань Ванцзи не спал. Ладонь Вэй Ина он перехватил рядом с узлом.       — Попался.       Они шли узкими переулками, в которых дома чуть ли наезжали друг на друга. Вэй Ин попытался вывернуться.       Лань Ванцзи держал крепко.       — Ханьгуан-цзюнь, только не говори, что хочешь пряников и игрушек. Нет, я сделаю, но это же смешно!       — Поцелуй.       Лань Ванцзи сказал это и чуть не откусил себе язык. Нашел что требовать. В общественном месте. Посреди бела дня.       За такое бы полагалась клетка для…       Прикосновений губ Вэй Ина он не ждал. И тем острее чувствовалось каждое движение.       Это было как плыть в тёплой воде, когда удовольствие и истома медленно охватывали, омывали все тело, унося заботы и усталость. Позволить себе не вести, а следовать за другим оказалось вовсе не страшно. Прикосновения Вэй Ина будто вытаскивали из его груди стальные гвозди, заменяя их чем-то горячим и живым.        С большим трудом они отстранились друг от друга, и Лань Ванцзи… Лань Ванцзи в который раз отогнал от себя вопрос, скольких же мужчин и женщин перецеловал Вэй Ин, прежде чем научился делать так.       И не только целовал.       Последнее он произнес вслух.       — Да ты никак пьёшь уксус, гэгэ?       — Это не мое дело.       Точно почувствовав брешь в его защите и невозмутимости, Вэй Ин развеселился ни на шутку.       — Хочешь узнать правду?       — Две недели, — строго напомнил ему и себе Лань Ванцзи, — две недели.       Вэй Ин вновь зашёл ему за спину:       — Вот тебе её часть. Этот вор и проходимец не монах. И любит красивое.       В этот раз к стене прижимал сам Лань Ванцзи. Он почти закрыл глаза, отдавшись поцелую, как вдруг…       Как вдруг заметил в соседним переулке мелькание знакомых золотых одежд. Цзинь Цзысюнь. Видимо, он шел за ними с самой пристани.       — Пойдём отсюда.       Лань Ванцзи не хотел думать, что забыл в Цайи племянник Цзинь Гуаншаня.       Но от назначенного Вэнь Цин срока минула треть, и ни у одного из именитых орденов не получилось достичь цели, хотя толпа ученых из всех кланов доказала, что построить летучий корабль возможно хотя бы на бумаге, пусть это и потребует невероятных затрат.       Он крепко стиснул запястье Вэй Ина и повторил:       — Пойдём.       Лишь на пятом переулке Лань Ванцзи понял, что привели его к совсем другому дому. Тихому, заброшенному, но удивительно чистому.       — Это что?       — Мастерская.       Здесь Вэй Ин и собирал и глаза на крыльях, и фейерверки, и нужные для спектаклей заклинания, и сегодняшние игрушки.       — Зачем тебе это?       Улыбка Вэй Ина могла бы осветить половину Цайи.       — Хотел кое-что проверить. Она работает.       — Что?       — Моя теория работает, Лань Чжань, — Вэй Ин подбросил свою черепашку и она взмыла под потолок. — Ты представляешь, всё работает! Они летают. Да, плохо, я половину посчитал не так, но я на правильном пути.       И кто после этого зануда? Да этот, если ему надо, мертвого подымет!       — Мгм.       — А знаешь почему? — Вэй Ин поднял со стола чёрно-белый гвоздь. — Это сердечник. Я сделал так, чтобы светлая и темная ци не поглощали и уничтожали друг друга, а работали через притяжение разноименных колебаний струны. Что-то не так?       Лань Ванцзи без сил опустился на пол.       Лучше бы его в самом деле угораздило спутаться с мальчиком из персиковых садов, убийцей из Цзянху или демоном! В глазах дяди, да и всего ордена такая интрижка… да что угодно лучше, чем связь с чернокнижником! Очень умным чернокнижником, который привык лезть, куда не просят.       «Ну, чернокнижник, ну, лезет куда не надо, ну, с рогами, но тебе же это и нравится!»       Как бы он того ни желал, а на себя заклятье молчания Лань Ванцзи наложить не мог.       Вэй Ин сразу же бросился расспрашивать, что не так, неуклюже перевёл разговор на эти свои летающие глаза, их устройство и то, как проявляет слюдяные пластинки. На снадобье для проявляющего и закрепляющего раствора уходила та часть жалования Вэй Ина, которая оставалась после лечения кота Шицзуня.       — Почему ты не продашь?       Вэй Ин вытащил из невыносимо воняющего раствора изображение стены правил.       — Две причины, белейшество. Мои глазки еще не доработаны, во-первых, а во-вторых… люди тут же примутся шпионить друг за другом, воевать и подозревать невесть что. Так что нет, пусть служат науке. Хочешь, покажу, как я тебя рисовал?       Лань Ванцзи кивнул. Вэй Ин засунул слюдяную пластинку в странное устройство, но прежде — погасил свет и закрыл ставни. Сначала ничего не происходило, а затем пластинка вспыхнула, и у темной стены выросли и деревья, и пруд с карпами, и читающий Лань Ванцзи. Неужели у него и впрямь настолько отрешённое лицо?       — На проявленной картинке изображение искажается, а мне очень уж хотелось тебя написать. Что ты так строго смотришь, это чистая наука! И я никуда не лезу грязными руками!       — Полезешь.       И тогда Вэй Ин неизбежно нарвется, с его-то руками и языком, если еще не…       Запоздало, уже стоя на Бичэне, Лань Ванцзи понял, что Вэй Ин привёл его в мастерскую не просто так, а потому что хотел выразить доверие и показать что-то важное для себя. Доведённый до ума талисман мгновенного перемещения, например, который почему-то отказывался работать. Вэй Ин говорил, что он полностью безопасен.       Но всё, о чем мог думать Лань Ванцзи, касалось строго запретных искусств, правил Гусу Лань и одной умной головы!       На следующий день он вновь попросил у брата разрешения посетить комнату запрещенных книг. Брат допуск дал, но попросил объясниться.       — Хочу проверить.       — Что?       — Одну мысль.       Брат странно посмотрел на него.       — Я с тобой. Что происходит, Ванцзи?       — Ничего.       Лань Ванцзи искал «Подлинную историю великих орденов», сто лет как запрещённую из-за того, что тогдашний глава Цинхэ Не саблей снес автору голову, а после — скончался от искажения ци.       В эпоху, когда ордена только зарождались, никто не думал о средствах. Тёмную ци пробовали изучать, но это не закончилось ничем хорошим для заклинателей, которые либо сходили с ума, либо их убивали. Однако ни у одного не получилось заставить тёмную ци работать саму по себе, а уж в паре со светлой…       Вэй Ин говорил, что все проверил.       И даже рассказал, как разрешил противоречие.       — Да как на севере убийцу и убитого в одной могиле хоронят: берешь крышку потолще, чтобы не сбежали, а между ними кладут железо. На сто лет, говорят, хватает…       Вэй Ин много чего сказал тогда, но у Лань Ванцзи под конец ничего не понимал:       — Так-так-так, Ханьгуан-цзюнь, это мне полагается быть красавицей, а вовсе не молодым талантливым ученым, но почему-то происходит наоборот!       Не в силах слушать этот вздор, Лань Ванцзи заткнул Вэй Ина поцелуем. И если бы не память про две недели, то Вэй Ину пришлось бы в самом деле изображать красавицу… Красавца. На том самом полу. Или на столе.       Брат положил руку ему на лоб:       — Ванцзи, ты сейчас точно здесь?       — Не знаю.       Больше Сичэнь ничего не спросил.       Странная рассеянность ничуть не мешала Лань Ванцзи выполнять обязанности мастера наказаний. Молодому господину Не по-прежнему выписывали взыскания за малейшую провинность, а уж когда шимэй принесла несколько отобранных у барышень романов о красавице и ученом, Лань Ванцзи и вовсе превзошел самого себя.       Романы он конфисковал, а молодого господина Не заставил рисовать веера с благородными растениями и правилами Облачных Глубин. Чтобы уже дошло наверняка.       Тот ничуть не раскаялся, а лишь сетовал на бездарный перевод бумаги, потому что такое занудство никто не купит и спьяну!       Дядя важно гладил бороду и хвалил Лань Ванцзи за изобретательность.       Похвала, однако, сменилась отменной бранью, когда веера с правилами, благородными растениями и весенними картинками — «Запрещается предаваться весенним утехам подобно рыбам инь-ян», правило шестьсот шестьдесят девять — появились в продаже. Рука Вэй Ина узнавалась быстрее, чем первые ноты мелодий омовения. Кто ещё, спрашивается, мог так красиво и отвратительно нарисовать переплетенные чешуйчатые тела?       Отвратительно… и чувственно.       Уже от одного взгляда на них учащалось дыхание, а из головы вылетали пристойные мысли.       Вэй Ин и не думал отпираться.       Наоборот, полез с такими нежными и вкрадчивыми поцелуями, что Лань Ванцзи пришлось сначала читать сутры, а потом вылить ведро воды на голову. Когда и это не помогло, он нырнул в озеро, но и здесь его сторожили.       Вэй Ин плавал превосходно, даже в намокшей, тяжелой одежде.       Он вынырнул в трети чжана от Лань Ванцзи.       — Разве я мог оставить тебя, Ханьгуан-цзюнь, без развлечения и поддержки, а себя без денег? Хочешь, я в следующий раз нас с тобой нарисую? Только для тебя.       Лань Ванцзи макнул Вэй Ина с головой в озеро с большим удовольствием.       — Бесстыдство!       — Хочешь?       — Не дразнись.       Вэй Ин отплыл достаточно далеко, чтобы рассмеяться и плеснуть водой в его сторону:       — Вот так рисуешь, стараешься, мучаешься с углом и положением, чтобы он знал, чего ждать, а тебя обзывают бесстыдником и чуть ли не топят! Где справедливость?! Но ничего, гэгэ, спорим, что через луну ты позволишь написать тебя без всего? Я бы начал со спи…       Как Лань Ванцзи не утопил этого бесстыдника, он так и не понял. Наверное потому, что целоваться и всего остального ему хотелось больше, не говоря уже о том, что мысль о подобном портрете вызывала то ли смущение, то ли предвкушение.       На свой страх и риск Лань Ванцзи отправился читать конфискованные романы. Те самые, про красавицу и ученого. На десятой странице он осознал себя исправляющим ошибки сочинителя красной тушью, и понял, что делает не то.       Сборники Лунъяна оказались лучше, по крайней мере, в них ничего не приходилось править… но рисунки! Сичэнь бы заплакал кровавыми слезами. На одном из них Лань Ванцзи так и не смог понять, сколько у младшего брата ног. Он подумал, что в сцене участвуют трое, а половину туловища одного из распутных мужей либо отрубили, либо художник забыл написать, но потом отказался от этой мысли.       За неделю до представления, пока Вэй Ин был занят на сыгровке, его старший брат подозвал Лань Ванцзи в сторону и подвел к колодцу.       На чёрно-синем дне отражались звезды.       — Зачем?       Господин Хэ кашлянул.       — Предупредить. Если вы обидите брата или поведёте себя как вельможа Янь, я перережу вам горло и сброшу сюда.       Брат Вэй Ина говорил так тихо и твердо, что Лань Ванцзи сразу понял: с ним не шутят. Будто он все давно решил.       Лань Ванцзи равнодушно посмотрел на дно.       — Этого не будет.       Господин Хэ положил на место крышку.       — А вы тяжёлый человек, второй молодой господин Лань. Позвольте, я объясню: брат — единственное, что мне осталось. Людям вроде вас нет дела до чужих страданий. Вы забавляетесь, наслаждаетесь теми, кто слабее, а потом выбрасываете их, как сломанных кукол. Но в этот раз я буду умнее и не допущу ошибок.       Правила велели не обращать внимания на чужую злобу и отвечать равнодушием на ненависть. Обычному человеку полагалось испугаться, но Лань Ванцзи не чувствовал ничего. Он видел, что господин Хэ боится за младшего брата. Видел его страх и… что-то непонятно чёрное, клубящиеся в груди.       — Я не все.       Его слова ничуть не успокоили господина Хэ. Он коротко и зло засмеялся.       — Вы, молодые господа из хороших семей, всегда так говорите. Вы берёте, кого и что хотите, не думая, что ломаете чужие жизни и судьбы. Вы, вы, не державшие в руках ничего тяжелее кисти и веера….       — Бичэнь тяжелее.       Лань Ванцзи овладело раздражение.       Почему он должен слушать эти речи?       Господин Хэ ничуть его не слушал, его будто тошнило словами и старой ненавистью.       — Отбираете у меня сестру, невесту, службу, теперь брата! За что мне вас любить? И если бы вы ещё ценили и берегли то, что отбираете. Нет. Вы убиваете. А что остаётся таким, как я? Гнев? Горе? Беспомощность? Вы никогда не были на месте человека простого, второй молодой господин Лань. Вы не знаете, что такое бессилие и бесправие! И вы точно не знаете, каково жить с разбитым сердцем!       Сичэнь сказал бы, что господин Хэ взял сироту с улицы не для себя и не может из долга благодарности требовать быть рядом всю жизнь. Но эти слова никогда бы не произнес Лань Ванцзи.       — Вэй Ин не игрушка.       — Да. Мой брат умеет защищаться и от демонов, и от наглецов. Но кто защитит его от вашей родни? Мы для таких, как вы, хуже чумных и прокаженных.       — Вы не чумной.       — О боги… Обидите брата — я вас уничтожу. Сколько бы заклинателей ни пришло мстить за вас, второй молодой господин Лань.       Этому непонятному разговору помешал освободившийся Вэй Ин.       — Хэ-сюн, тебя будто утопили, а потом воскресили, неужели мы играли так плохо?       Господин Хэ скривился, будто выпил кувшин прокисшего вина.       — Вы вечно играете плохо и перевираете то, что я написал. Хоть в колодец бросайся!       — Только не в наш, нам ещё полы мыть! Хотя ты можешь и в демона из вредности превратиться!       — Дурак. Честному человеку в наши дни дорога либо в демоны, либо в омут. Либо видеть небесных фей за чаркой рисовой водки.       — Оно и видно! Пить надо меньше. За что я только тебя, рыбу снулую, люблю? Пойдём, Ханьгуан-цзюнь. Пусть страдает один.       — Вы на него посмотрите, ещё будет мне, пьянь, указывать, сколько пить!       — Я хоть меру знаю, братец! И не грожусь спалить всех во хмелю!       — Знаешь-ка что, иди штурмуй южные ворота, черепашье отродье!       От этих слов, попавших в самое больное, Вэй Ин дернулся, будто его ударили поперек спины.       — Не называйте Вэй Ина так.       И не сказав больше ни слова, пошёл в мастерскую. В ней они в последнее время и занимались. Вэй Ин нагнал его по дороге.       — Ханьгуан-цзюнь, только не говори, что обиделся!       — Ты не черепашье отродье.       Вэй Ин замер посреди улицы.       — Ясно. Вы с Хэ-сюном повздорили и он наговорил тебе гадостей?       — Нет.       — Что «нет»?!       — Мы не ссорились.       После урока Вэй Ин напоил его проперченным чаем.       — Брат всегда такой. Я не обижаюсь. Не принимай близко к сердцу.       Лань Ванцзи заворачивал гуцинь в ткань, когда Вэй Ин бросил насмешливо-горькое:       — Я ведь и правда черепашье отродье. И у меня дырявая память. Я совсем не помню, кто мои родители. На правду не обижаются. Забудь.       Но ведь откуда-то Вэй Ин, его способности, его талант взялись?       — Не забуду.       — Белейшество! Люди часто несут чушь!       — Пусть молчит.       Вэй Ин будто не слышал его последних слов и говорил сам себе:       — И хотел бы я знать, кто они, найти хоть след… Брат говорит, что родители меня бросили, как черепаха яйцо, но я-то помню, что меня любили! Вот так штука, вместо начала жизни у меня дыра!       Всё шутовство, все выходки Вэй Ина теперь не значили ничего. Лань Ванцзи вдруг почувствовал что-то общее с ним.       — Что ты помнишь?       — Немного, — Вэй Ин отвернулся, и заговорил как будто беззаботно. — Помню, что мама много говорила и смеялась, а отец таскал меня на плечах. Ослика помню. А больше ничего.       — Ничего?       — Брату пришлось выводить мне всех возможных гадов. И блох, и клещей, и… Врач велел дать мне настой, так я чуть не умер. И все забыл. Брат учил меня считать и писать, и по ушам давал, если я в скатерть сморкался или воровал на рынке фрукты. Он же добрый на самом деле. И вечно боится сделать всё не так.       — Я не заметил.       Говоря по чести, в глазах Лань Ванцзи мнительность господина Хэ стояла на одной доске с его дядей. Только скажи он такое вслух, услышал бы праведное негодование и от того, и от другого.       Лань Ванцзи перекинул гуцинь на спину:       — Отработай два последних перехода.       Этот разговор пришлось отложить на потом. Было с чего.       На ночной охоте его едва не утащила под воду какая-то безумная демоница с длинными, будто у благородной супруги, ногтями, спутанными волосами и кишащей опарышами раной на голове. Лань Ванцзи хорошо ее потрепал, но… тварь была слишком умной и отвела ему глаза. Утром он пришел в магистрат и потребовал, чтобы в озере запретили купаться пока демона не поймают, поставили над водой таблички и повесили талисманы.       В последующие ночи он приходил на охоту, но никого не нашел. Над водой разносился полный предвкушения смех. Совершенно очевидно, с ним играли и водили за нос, испытывали терпение и ослабляли внимание.       Неприятности не заставили себя ждать.