Театральный роман

      За четыре дня до представления — давали «Хромого демона» — освистали сестрёнку Лю и Вэй Ина, в которого полетели тухлые яйца и фрукты. Тот долго бранился, отстирывая облачение своего демона и пытаясь склеить рога.       — Зато волосы теперь хорошо расчесываться будут.       Сестрёнка Лю чуть его не побила хвостом своего воздыхателя. Вэй Ин в ответ пообещал наслать лягушачий сглаз.       Общее мнение выразила тетушка Му:       — Нечего реветь! Взрослые парень и девка, помнить должны, кому давать, а кому не давать.       Лань Ванцзи услышал это, когда помогал новому музыканту (старый сбежал, прихватив деньги за три представления) настраивать гуцинь и разбирать одно сложное место. По крайней мере, этот юноша хорошо играл и понимал, о чём говорит музыка. Едва они закончили, как в них полетели остро заточенные шпильки, пояс и шлем!       Не оборачиваясь, он отбил удар Бичэнем и вылез из ямы.       Сестренка Лю разозлилась настолько сильно, что решила выцарапать тетушке Му глаза. Ее с трудом удерживали двое мужчин.       — За своей давалкой следи, старая карга!       По словам Вэй Ина, у тетушки Му был повод не любить сестрёнку Лю, ведь с ее приходом в труппу опытную артистку перевели на возрастные роли. Все об этом знали, но из уважения к тетушке Му молчали. Но сегодня она то ли кусалась, как голодная собака, то ли жалила, как пчела.       — Я-то, в отличие от вас, сопляков, помнила свое место и давала кому надо, а не кривила нос!       Лань Ванцзи заговорил одновременно с Вэй Ином:       — И чем здесь гордиться, тётушка Му?       — Зачем?       — Что «зачем», второй молодой господин Лань, эта мамаша не понимает…       С ним тетушка Му говорила гораздо вежливее, со всеми положенными обращениями и поклонами. Это было почти смешно, не будь так нелепо.       — Зачем давать?       И зачем заставлять других и себя? Не слушая её ответа, Лань Ванцзи вышел из зала. Его вопрос прекратил перепалку.       Он вновь отправился на ночную охоту — искать демона, но нашёл лишь десяток пьяных горожан. Тех самых, освиставших Вэй Ина и сестрёнку Лю. Лань Ванцзи совсем не удивился, узнав, что им заплатил Цзинь Цзысюнь, который только что не ходил по Цайи с видом павлина. Когда он предложил выпить и приятно провести время, предаваясь играм южного ветра, Лань Ванцзи бросил холодное:       — Вы сошли с ума?       — Ничуть, ничуть! Хотя, если второй молодой господин Лань обещает верховодить мной… Помните того хорошенького наглеца из актеров, если вы пожелаете, можем вме...       Точным движением Лань Ванцзи наложил заклятье молчания на Цзинь Цзысюня. Прежде чем уйти, он запретил Цзинь Цзысюню приближаться и к театру, и к воде.       Тот удушливо побурел, но только и смог, что пригрозить кулаком.       Лань Ванцзи ушёл не оборачиваясь.       Вэй Ин, видевший всю эту безобразную сцену из окна, только что не покатывался со смеху.       — Не обращай внимания на этого недоумка! Ну что с тобой таким делать?!       — Ничего.       После Лань Ванцзи запоздало понял, что вопрос Вэй Ина вовсе не требовал ответа, но получить утешающий поцелуй в щеку было очень приятно. Как и сжать Вэй Ина в объятиях и не отпускать.       Тот, однако, вел себя непривычно серьёзно:       — Сегодня тебя носят на руках, завтра — закидывают тухлятиной. А купленными зрителями вовсе никого не удивишь. Еще и этих засранцев близко к сердцу принимать…. Да это как огорчаться из-за грозы или снега! Никаких слез не хватит! На самом деле их никто не любит и не уважает, они готовы продаться любому, у кого есть деньги, но в нашем деле, белейшество, порой случается и не такая мерзость.       — Это несправедливо.       Он хотел сказать, что недостойно срывать злость на отказавшей тебе женщине, что подло мешать людям, даже актёрам, исполнять свой долг, но от слишком сильных чувств не смог связать двух слов.       К тому же он не хотел проявлять неучтивость и наступать на больное место. Например, сестрёнка Лю тяжело воспринимала и свою службу в театре, и низкий статус, и беззащитность. И наверняка обиделась бы еще сильнее, никому ничего не сказав. Она никому об этом не говорила, но не стеснялась колотить каждого, кто склонял ее фамилию и говорил об ивовых кварталах.       — Родной отец, — сказал Вэй Ин, проверяя огненные амулеты для последней сцены, — продал ее в гарем важной шишке. Шишка хорошо заплатил, вот только наложницы у него мёрли, как мухи. Догадываешься почему?       — Первая жена?       — В яблочко! Какой же ты умный, Ханьгуан-цзюнь! Ни за что не догадаешься, что она делала!       Эта таинственность на пустом месте раздражала. Но… Вэй Ин же с ним играл, так ведь?       — Травила?       — Нет. Белейшество, говорить больше трёх слов разом совсем не страшно… Хочешь, научу?       Лань Ванцзи промолчал.       Так уж вышло, но он с детства предпочитал говорить через музыку. Единственными людьми, с которыми ему хотелось беседовать, были брат и мать, а когда ее не стало… Когда её не стало, из наставлений дяди второй молодой господин Лань понял, что его долг — быть послушным и не доставлять беспокойства.       — Гэгэ, гэгэ, Лань Ванцзи…. Лань Чжань!       — Говори.       — Да что говорить. Ванны из крови она принимала.       В голове будто щёлкнули четки. Лань Ванцзи наконец вспомнил эту историю. Три года назад был скандал на всю Поднебесную. Дочь торговца продали в гарем, откуда она сбежала меньше чем через месяц, прихватив подруг по несчастью. Сбежала — и написала донос на первую жену своего господина: якобы та занималась чернокнижием и приносила человеческие жертвы. За донос девушка получила сотню плетей и приказ щипать пеньку в тюрьме в течение трех лет. Ее господина вскоре поймали на взятке — очень красивой танцовщице из варваров — и пришли с обыском.       Следователей выворачивало три дня.       Дом, похожий на мертвецкую, хозяйка, пытающаяся спрятать следы преступлений, обескровленные трупы…       Отважную наложницу, само собой, отпустили всего лишь через полгода. Её господину и первой его супруге отрубили голову.       Возвращаться девушке, правда, было некуда.       Отец отрекся от нее, сказав, что если бы знал наперед, каким позором завершится эта история, он такую неблагодарную дочь отдал бы на корм свиньям.       Тогда барышня не растерялась и прибилась к актёрам, чьи представления она видела сквозь тюремные решётки.       — Лучше уж по своей воле пойти в певички и актёрки, чем смотреть, как тебя сначала продают, а потом убивают. Так она, Ханьгуан-цзюнь, и сказала. С тех пор и путешествует с нами.       Самого же Вэй Ина его положение черепашьего отродья и человека без души, которому и пристойного места на кладбище не полагалось, ничуть не беспокоило.       — Мне, белейшество, ворюга и блудница милее, чем чистенькие людоеды.       — Людоеды?       — Великие ордена. Честный людоед жрет потому, что хочет жрать и только. Эти — блюдут лицо и благопристойность, и поваров хороших зовут, и объясняют все либо отсутствием выхода, либо высокими целями. И после этого у меня нет души?!       Лань Ванцзи заткнул ему рот локвой. Но мысли… даже не мысли, а что-то тёмное и тоскливое ворочались в груди. Прилетев в Гусу после ночной охоты и побудки, он вновь сел за гуцинь. Лань Ванцзи хотел дозваться до этого чувства, вытащить наружу и не носить в себе. Лучше всего его понял брат.       — Ты опять думал о матушке?       Лань Ванцзи ничего не ответил. Он застыл, поражённый догадкой.       Мелодии его матери и Вэй Ина звучали похоже. Так похоже, что это не могло кончиться добром.       Не кончилось.       За два дня до представления из озера выловили тело Цзинь Цзысюня, выпотрошенное и обезображенное. Судья и глава управы рвали и метали, дяде и брату пришлось оставить свои дела и прилететь на мече в Цайи.       По словам лекаря, Цзинь Цзысюнь хорошенько напился перед смертью, пошел гулять, полез купаться и тут-то его под воду и утянули.       — Судя по всему, жрала эта тварь второго молодого господина Цзиня живьем, избави боги от такой участи.       — Только вот странность, получается, он что же, — рассуждал лекарь, — прежде чем умереть, упал на спину? Или его толкнули?       — Да чего ты хочешь от пьяного, — отмахнулся судья, — плохо, что ночью дождь был и земля раскисла. Теперь не найдёшь, где он ходил. Эх, сегодня же сыну уши надеру! Надо же было этому молодому господину из Ланьлин Цзин выбрать наш город и наше озеро, чтобы убиться, как будто у нас забот мало!       Смотреть на мёртвого почти ровесника и глупого, докучливого человека, погибшего так нелепо, было… страшно? Лань Ванцзи сочувствовал Цзинь Цзысюню, сочувствовал его семье и дяде. Но сразу же вспомнил чванство Цзинь Цзысюня, его мерзкие выходки и предложения и понял, что жалости в нем нет.       Что не отменяло его вины и того, что Лань Ванцзи забыл о долге и своих обязанностях.       От сознания, что смерть Цзинь Цзысюня не поправишь, Лань Ванцзи хотелось молчать сто лет и стоять на одной ноге.       Хорошо, но не сносить же Вэй Ину за его глупость голову, как тому котёнку из буддистского коэна?       — Ты ведь упоминал, — брат с печалью и отвращением посмотрел на труп, — что охотишься за демоном-людоедом.       — Ванцзи ничего не нашел.       Дядя, говоривший с судьей, прикрыл лицо рукавом.       — Это не твоя вина, Ванцзи. Подобного рода демоны показываются лишь тем, кого хотят убить. Остальных предпочитают пугать, подпитываясь неуверенностью и страхом.       — Я предупреждал.       — О чём?! — спросили хором брат и дядя.       — Во время охоты. Я сказал, что нельзя подходить к воде.       — Ты всё правильно сделал, — дядя брезгливо скривился и прикрыл тело простыней. — А кое-кто, похоже, не умеет читать. Боги-боги, дуракам закон не писан, если писан, то не читан, если читан, то не понят, если понят, то не так. Этот молодчик из Ланьлина никогда мне не нравился. Однако с последствиями его глупости придется разбираться нам. Ума не приложу, что забыл племянничек Цзинь Гуаншаня на наших землях?       — Вино. И театр.       — Ах, это гнездо порока… Видите, мальчики, к чему приводит невоздержанность? Нехорошо такое говорить, но надеюсь, доживу до тех светлых времен, когда Цзинь Гуаншаню точно так же вспорют брюхо.       Город наводнили люди из Ланьлина, которые лишь изображали угрозы и стремились поскорее отделаться от обузы. В родном клане Цзинь Цзысюня не любили и почитали то ли дураком, то ли помехой на пути к власти и влиянию.       — Что за семья такая, ни одной чистой смерти, ни одной пристойной смены правления за двести-то лет! А бастарды Цзинь Гуаншаня?! У него в каждом городе по двое, если не по трое!       В негодовании дяди Лань Ванцзи слышал плохо скрываемое: «То ли дело мы, орден Гусу Лань».       Дядя взял на себя неизбежную ругань с адептами Ланьлин Цзинь:       — Мальчики, не портите себе печень, еще успеется. А пока я жив и не впал в детство… Я их поучу хорошим манерам! Они у меня живо запляшут и научатся кланяться как положено и кому надо!       Из-за убийства Цзинь Цзысюня глава управы хотел отменить все развлечения, чему воспротивился дядя:       — Голубчик, да вы с ума сошли! Тысячи людей тонут по всей Поднебесной, и что же, нам после этого не жить? Хватит траурной повязки на рукава вашим подчиненным, ну и сердечных соболезнований от Гусу Лань. Если всё время предаваться скорби и заламывать руки, разбогатеют лишь целители и хозяева похоронных домов!       Цзинь Цзысюня увезли к вечеру, в освинцованном гробу. Всю ночь заклинатели из Ланьлина и Гусу Лань чуть ли не по капле процеживали озеро, но нашли лишь остаточный след темной ци.       Демона и след простыл.       Старший из адептов Ланьлин Цзин кусал в досаде губы:       — Ничего. Ушла, мерзавка. До следующего раза.       Лань Ванцзи привязал лодку к причалу. Он сам вызвался быть приманкой.       — Вы знаете её?       Адепт из Ланьлина скривился.       — Как не знать, второй молодой господин Лань, мы с этой стервой больше двадцати лет знакомы… Впрочем, это внутреннее дело Благоуханного Дворца.       — Вы улетаете?       — Не совсем, — адепт из Ланьлина еще раз посмотрел на безупречно ровную озерную гладь. — У нас осталось кое-какое дело.       — Дело?       — Да. Но на этот раз пустяковое. Арестовать мошенника и двоеженца. А то заделал одной из дворцовых служанок ребёнка, наврал с тридцать бочек требухи и сбежал!       В театр Лань Ванцзи пришел уставший. Он не хотел уже ничего.       Благо актёры и работники сцены сновали вокруг, как муравьи, ничего не замечали и даже не здоровались с ним.       Разве что сестрёнка Лю торопливо поклонилась и тут же убежала боком. Лань Ванцзи заметил, что несмотря на раннее время, накрасилась она по всем правилам, так, что под слоем белил скрылись и правильные черты, и природный румянец, и след от синяка. Должно быть, ударилась об один из столбов во время последней сыгровки.       Заметив его измотанность, Вэй Ин отвёл его в каморку, где держал фейерверки.       — Поспи.       И сел рядом у тахты.       — Нельзя.       — Но ты устал. Белейшество, хочешь, я сегодня буду играть только для тебя?       Лань Ванцзи не нашёл что сказать, лишь крепко стиснул его руку.       Это предложение… эти слова подействовали еще хуже, чем весенние картинки на веерах.       — Я обычно играю для брата, для сестрёнки Лю, но сегодня хочу только для тебя. Так хочешь?!       — Хочу.       — Тогда будь хорошим мальчиком и выспись.       Проснулся Лань Ванцзи ровно за одну палочку до представления.       Его вдруг охватил непокой: две луны назад он и представить не мог, что его музыку будут играть со сцены и что это так его взволнует.       Лань Ванцзи слышал каждую ошибку, каждый неверно взятый тон, но это ничуть не мешало слышать то, что говорила музыка. А говорила она много… много больше, чем он думал.       В самом деле, он и представить не мог, что настолько болтлив и бесстыден, хуже Вэй Ина. И наложить бы на себя взыскание, но внутри не осталось ничего, кроме гордости и радости от того, что он сделал что-то хорошее, и сделал достойно.       Его музыка будто вела актеров, помогала и подсказывала им, как вдохнуть жизнь в слова, и тем больнее было смотреть, как под грузом боли, вины и обмана ломается царевна, в какое чудовище превращается прежде любящий ее брат. Каждый жест, каждое движение точно передавали все, о чем молчали и не высказали друг другу эти люди. Вэй Ин говорил, что хорошее представление сыгрывается не один месяц, потому что пока все поймут, как играть самом деле, пока привыкнут полагаться друг на друга, пройдёт немало времени. Лань Ванцзи это знал и не находил, к чему придраться.       Не находил и не хотел.       К середине действия сестрёнка… госпожа Лю и впрямь напоминала погасший светильник. Легкая и гибкая в жизни, на сцене она двигалась неуклюже, как ожившая глиняная статуя, как человек, добровольно отказавшийся от своей силы. Вэй Ин ничем ей не уступал. Брат царевны, который не любил лжи и видел, чего стоит напускное благочестие, забыл, во имя чего остался жить и сражаться, забыл своих мертвецов и их страдания.       Тем страшнее стало его падение, когда он стал швырять в огонь мести не только убийц, но и детей сестры, делая их своим подобием, и людей вовсе невиновных. Видеть, как честный юноша превращается в кукловода, а открытость и горячность движений сменяются паучьей ловкостью и привычкой дергать за ниточки, было невыносимо. Лань Ванцзи сам не ожидал, что воспримет это настолько болезненно.       Лишь мысль о том, что в действительности всё не так и ничего этого на самом деле не происходило, что представление на сцене — выдумка господина Хэ, что каждый взгляд, слово, улыбка и жест Вэй Ина предназначались ему, примиряли Лань Ванцзи с жизнью. Как и с тем, что на подмостках стрелой снесли голову брату царевны, а не Вэй Ину.       Представление кончилось погребальным костром, который принял и полководца, и ненавидевшего его брата царицы, и всех ее сыновей, уравняв и правых, и виноватых. Огонь никому не выразил предпочтений.       Облачённая в белое царица сдернула повязку и обернулась.       Из давно ослепших глаз бил свет, уничтожавший все на своем пути: и человеческие тела, и оружие, и коней. Ярость и боль этой женщины могли обратить пеплом небо и землю.       Царица швырнула свою повязку в огонь и, не слушая чужих стенаний и молитв, сама шагнула в огонь, сказав всего три слова: «Конец — это начало».       Опустился занавес.       Зрители недоумённо хлопали, но и забрасывать тухлым никого не спешили. Люди пришли смеяться и радоваться, а не смотреть на страдание. Но нашлись и те, кто бросил на сцену пригоршню золотых для госпожи Лю, которая так утомилась, что даже на поклон вышла бессильная.       Рядом с ней упали цветы. Кажется, это были заклинатели из Ланьлина.       Лань Ванцзи вспомнил, что должен ловить молодого господина Не, нежно перешептывающегося с какой-то барышней, спустился вниз и кашлянул над ухом, уступая ему четверть палочки времени. А поскольку молодой господин Не дураком не был, он обмахнулся веером, сверкнул глазами и увлек свою спутницу к выходу.       Спустя час освободился и Вэй Ин, который притащил ему полный кошелёк золотых.       — Зачем?       — Они твои. Твоя музыка понравилась людям намного больше нашего представления. Мы бы не справились без тебя, белейшество.       — Я не для… я не из-за денег.       Еще не смывший краску с лица Вэй Ин полез целоваться, и Лань Ванцзи не оставляло ощущение, что обнимает он не своего шута и пустомелю, а брата царевны. Это было ужасно глупо, но раздражало и смущало так, будто Лань Ванцзи целовал кого-то чужого.       — Знаю. Но, белейшество, запомни: работа — это когда ты делаешь что-то полезное и делаешь это хорошо, а после получаешь за это деньги.       Руку приятно оттягивал кошелёк.       — Я запомню.       Вэй Ин обнял его за шею.       — Пойдём ко мне. Гостиницы заняты этими павлинами.       Не то чтобы Лань Ванцзи был против.       — А брат?       — Ушел пьянствовать с бывшим соучеником до утра. А, не обращай внимания, они росли вместе. Так пойдем?       — Умойся.       Улыбка Вэй Ина могла осветить Великую Стену.       — Ханьгуан-цзюнь, только не говори, что тебе не понравилось? Ай, ты опять кусаешься?!       Целоваться они начали ещё на пороге. Верхние одеяния полетели на пол вместе с сапогами. Лань Ванцзи хотелось всего и сразу.       — Лань Чжань, Лань Чжань, — Вэй Ин выгнулся в его руках, — как ты хочешь? Я тебя или ты меня?       Лань Ванцзи погладил его вдоль позвоночника. Смущение он оставил в Гусу, но заставить себя говорить не смог бы под угрозой смерти и затвора. Вместо этого он прижал Вэй Ина к стене, не давая пошевелиться.       — Да понял я, понял. Медленнее и нежнее. Вот так.       Но едва Лань Ванцзи коснулся его пояса и потянул вниз, как услышал гневное:       — Так это правда?! Ванцзи, сейчас же отойди от этого распутника, этой швали!       На пороге дома Вэй Ина стоял… стояли заклинатели из Ланьлина, брат и оскорбленный в лучших чувствах дядя.       Вэй Ин посмотрел ему в глаза и положил на плечо руку, точно желая защитить и поддержать:       — Бессмертные господа не могли прийти утром?       — Ванцзи, отойди от этого ублюдка!       Лань Ванцзи не сдвинулся ни на шаг. Вэй Ин медленно натянул верхнее одеяние:       — Бессмертные господа, я все еще вежлив. Но я не стану терпеть оскорблений в своем доме. Мы с Ханьгуан-цзюнем не нарушали закон. И вольны делать друг с другом что хотим.       — Брат, — Сичэнь вышел вперед, — прошу, оденься. Господин Вэй…       — Много чести звать его господином!       Лань Ванцзи нашел в себе достаточно сил, чтобы сказать спокойное и твердое:       — Замолчите. Вас не звали.       Точно в подтверждение его слов откуда-то сверху свалился кот Шицзунь, который с перепугу громко заорал и вцепился дяде в лицо.       Кровь брызнула во все стороны.       Такой брани Лань Ванцзи не слышал ни в Цинхэ Не, ни в Юньмэне. Вэй Ин бросился снимать Шицзуня с дядиного лица, но сделал лишь хуже. Теперь орали все: и дядя, и кот, и сам Вэй Ин, которому зубами и когтями впились в вену.       — Шицзунь, ты, скотина!       Кот утробно зарычал, будто собрался сожрать дядю и косточек не оставить. Тот всеми силами отбивался.       — Еще и воспитания никакого! Неблагодарная, беспородная тварь!       — Я не вам, я коту!       Вдруг разглядев что-то в темноте, дядя разразился бранью:       — Так у него на шее ещё и наша орденская лента! Да за такое….       Кот принялся драться еще отчаянней.       — Мяу!!! Ш-ш-ш-ш-ш-!!! Фх-х-х-х-х!       Видимо, ему просто не нравились мужчины ордена Лань, а Вэй Ину по лицу досталось для порядку.       — Ай, замолчи, засранец! А вы, учитель Лань, ведите себя пристойно в чужом доме, ругать моих братьев, воздыхателей и котов имею право только я! Вы так плохо видите, что цветочки от облаков не отличаете?       — Да какой я тебе учитель, ничтожество?!       Лань Ванцзи стал между ними:       — Довольно.       Что не спасло его от укоряющего взгляда Сичэня.       — Брат, сделай с этим животным что-нибудь!       Заклинатели из Ланьлина чуть ли не покатывались. Наконец Вэй Ин снял с дяди истошно вопящее, дерущееся животное и как следует шепнул его по заднице. Кот сразу же замолчал. Вэй Ин встряхнул его за шкирку и выпалил на одном дыхании:       — Бессмертные господа, этот недостойный шут настоятельно просит уйти и не совать нос в его дела. Я человек дикий и подлый, я и с лестницы могу спустить. Подите вон, пожалуйста, и не мешайте нам с молодым господином развратничать.       От такого обращения дяде чуть не сделалось худо.       Семейную ссору прервали адепты из Ланьлина. Старший из них держал в руках гербовую бумагу и заговорил полным скорби голосом:       — Увы, нет. Мы прибыли арестовать господина Хэ за прелюбодеяние, двоеженство и убийство племянника главы ордена Ланьлин Цзин. Ваш опекун, господин Вэй, надругался над честной девушкой и бросил ее беременной, а затем убил молодого господина Цзинь Цзысюня. У нас есть неопровержимые тому доказательства.       От возмущения с пальцев Вэй Ина сорвались красные искры:       — Да вы с ума сошли, брат сроду не был в Ланьлине! Это какая-то ошибка!       — Это решать суду. Где ваш брат?       Домой господин Хэ вернулся в обществе двух собутыльников, злой и совершенно трезвый:       — Что здесь происходит? Вэй Ин, черепашье отродье, ты говорил, что собираешься играть в тучку и гору с молодым господином Ланем, а не с целой толпой проходимцев, один из которых годится тебе в отцы! Совсем стыд потерял?!       Старший из собутыльников господина Хэ поднял белый палец:       — А это они не за ним, это они за тобой! И если бы они собрались распутничать! Как не стыдно, бессмертные господа, домогаться честного ученого!       Терпение заклинателя из Ланьлина истощилось, и под негодующий кошачий рев он выдохнул:       — Вяжем всех.       Однако второй собутыльник господина Хэ, рослый одноглазый мужчина, сбежал, как следует потрепав людей из Ланьлина. Старший из них не скрывал досады:       — Это с кем же господин Хэ путается?       Лань Ванцзи вернулся в Гусу вместе с братом и разочарованным, злым до невозможности дядей.