Театральный роман

      Проснулся он от непривычного запаха чего-то мясного и внимательного взгляда брата. Рана… рана не болела. Вэнь Цин поработала на совесть, под ребрами не осталось и следа.       Лань Ванцзи сел на постели. Кажется, у кого-то в последнее время появилась дурная привычка оставлять поле битвы за противником. Недопустимая слабость, подобное не должно повториться.       Сичэнь поставил перед ним поднос с овощной закуской и запрещённым в Гусу куриным бульоном. При виде проснувшегося Лань Ванцзи лицо его просветлело.       — Ты спал три дня. Я уже начал волноваться. Поешь.       — Мясное?       Брат слегка покраснел. Происходящее и смущало его, и неимоверно злило.       — Ты потерял много крови. К тому же дева Вэнь была чрезвычайно сурова. Не стану говорить, что она пообещала сотворить с целителями и старейшинами, если мы не выполним ее назначений.       Курица ощущалась на языке, как древесные грибы. Но и силы восстанавливала намного быстрее, чем овощи и похлебка. Доев, Лань Ванцзи задал главный вопрос:       — Вэй Ин?       Брат сначала отвернулся, а потом взял его за руки. Никогда раньше Лань Ванцзи не видел Сичэня настолько возмущённым.       — Этот человек вне закона. Тебе… тебе лучше забыть о нем. Ланьлин Цзин требуют казни. Справедливо требуют. За своих адептов и за покойного главу.       Как и Гусу Лань за смерть наставника отца, как Юньмэн Цзян и другие ордена, привыкшие десятикратно воздавать за обиды и не прощать ничего.       Лань Ванцзи это знал и все же возразил:       — Они сами виноваты.       Если годами покрывать преступления своего главы, если участвовать в истязаниях и пытках, если мучить тех, кто слабее… надо ли удивляться, что с заклинателей Ланьлина спросили? Этих людей не волновало свое участие в преступлении, они думали, что жизнь господина Хэ ничего не стоит. Их учили противостоять нечисти и демонам, но они взрастили демонов внутри себя.       Засеваешь поле зубами людоеда — не удивляйся всходам.       Брат грустно улыбнулся.       — Да, ты прав. Ланьлин Цзин сам породил своих демонов. Но есть закон, и по нему Вэй Ин — преступник и убийца. Не стоило ему бросать вызов великому ордену. Погибли десять заклинателей из Ланьлина. Мне жаль, но этот человек сам во всем виноват. Кроме того, — под конец Сичэнь не мог совладать с гневом и горечью, — у тебя что же, рассудок от любви помутился? Ванцзи, ты едва не погиб из-за этого человека, ты серьёзно пострадал... И всё еще его защищаешь?!       Звучало так, будто заклинатели из Ланьлина были не воинами, а беззащитными детьми, попавшими в логово людоеда. Будто не они по слову своего главы искали Вэй Ина по всей Поднебесной и собирались убить его, будто не они ослепили его брата и продолжали жить и исполнять свои обязанности дальше. Будто не они были сыновьями и дочерьми великого ордена, которому бросил вызов недоучка. Будто сам Лань Ванцзи был не воином и вторым заклинателем своего поколенья, а существом хрупким, болезненным и бесполезным, не способным ни на что. Будто ремесло заклинателя — увеселительная прогулка в саду, а не опаснейшее дело. Будто из сверстников до тридцати лет не доживает меньше половины.       Брат не хотел думать, что мир несправедлив и небезопасен.       — А господин Хэ?       Кто заплатит за его слепоту и бесчестье, за смерть в отчаянии? Ведь все демоны когда-то были людьми. До тех пор, пока у них не отняли достоинство и надежду.       Брат отошел к окну.       — Случается, люди становятся на пути тех, кто могущественнее и сильнее. Им остаётся рассчитывать на милость победителя. Или на покровительство человека влиятельного и добродетельного. Так устроен мир, не мне и не тебе его менять. Мужчина защищает женщину, а господин — своих крестьян и вассалов. Что ты молчишь? Ты сердишься?       А Лань Ванцзи не знал, что ответить и какие слова выбрать, в конце концов, брат ссылался на освященное веками и славой имя учителя Кун-цзы. Но он чувствовал, что такая торговля покровительством и слабостью отвратительна. Только не мог сказать об этом, потому что не знал верных слов.       — Если этот человек появится в Гусу — его четвертуют.       — Вэй Ин имел право.       — Нет. Здесь ты ошибаешься. Только попробуй сказать, что он мстил за брата!       — Не скажу.       — Ванцзи, зачем ты огрызаешься? — Брат поражённо смотрел на него. — Я ведь тебе не враг. Я не узнаю тебя!       Лань Ванцзи молчал. Обычно старший брат понимал его чувства в сто раз лучше него самого, но сегодня точно ослеп и оглох. Поняв свою ошибку, Сичэнь заговорил намного мягче.        — Сделанного не воротишь. Этого человека ищут по всей Поднебесной, однако это его и только его выбор. Так что я прошу тебя: не спорь со мной.       — Мгм. А зачем?       При всём своём уме и доброте Сичэнь не понимал, что месть — это гнев бессильного, это ярость человека, увидевшего бесчестие и продажность закона. Не понимал? Не желал понимать? Не мог примириться с тем, что есть люди, способные пойти и сделать, а не только соблюдать ритуалы и говорить о количестве божественной благодати? Брат всегда предпочитал мягкий путь, но...       Брат забыл, что мягкость вовсе не означает отказа от своей воли и силы.       И не потому ли все эти люди ополчились на Вэй Ина, что тот всегда, даже будучи презираемым ими, не выпрашивал милостей? Не оправдывался, не устрашал и не срывал злость, а каждым своим поступком говорил: «Я человек, и моё имя Вэй Ин. Я стою здесь. Считайся со мной». Так неужели эта сила, это умение идти вперёд и делать настолько невыносимы, что Вэй Ина проще предать лютой смерти? Неужели люди не могут перенести и тени мысли, что есть кто-то лучше их?       Или дело в другом? Цзинь Гуаншаня не любили многие, но увидев позорную смерть хозяина Башни Кои, господа заклинатели испугались за свою власть, за свое место? Неужели сама мысль о том, что человек низкого статуса, почти бесправный не будет глотать обиды и кланяться, а даст сдачи, так их всех напугала? Что однажды придется платить за чужие страдания, и платить самую высокую цену?       Лань Ванцзи мысленно поклонился господину Хэ. Чем бы этот человек ни руководствовался, он прекрасно воспитал Вэй Ина. И заслуживал благодарности уже хотя бы за то, что взял в дом беспризорника с улицы, и впрямь все эти годы был ему старшим братом.       Только воспитание его не годилось ни для этого мира, ни для этой страны. С ним только и оставалось, что прыгнуть в реку с камнем на шее и стать поживой для мелких рыбёшек и раков.       Лань Ванцзи предпочёл бы таскать камни на спине и перебирать рис, чем озвучить все это. Но брат желал говорить и наставить его на путь истинный, а потому Лань Ванцзи задал другой, не менее важный вопрос:       — Наши люди?       Брат не сдерживал ни радости, ни облегчения. Но ходил при этом так, будто ему прищемили хвост и каждое движение отдавалось болью.       — Никто из Гусу Лань не погиб. Разве что дядя потерял свой жетон в общей суматохе. Забудь об этом человеке. Умоляю тебя, Ванцзи. Не повторяй судьбу нашего отца. Не губи свою жизнь.       К этому всё и шло, но Лань Ванцзи, прежде уступающий по первому слову и взгляду, находил особое удовольствие в том, чтобы спорить и бодаться с братом, будто молодой буйвол.       — Вэнь Цин ему обязана.       — Да, — брат не собирался ему уступать. — Именно поэтому твоего Вэй Ина ищут не столь тщательно, как могли бы.       — Мгм.       Больше Лань Ванцзи не желал попусту сотрясать воздух. Слишком много непонятного поднялось в душе.       — Ты мой единственный брат. Если ты захочешь, я найду….       — Нет.       Сичэнь сел рядом и крепко обнял его.       — Ах, Ванцзи, мне таких трудов стоило убедить старейшин, что ты действовал правильно и по обстоятельствам… Я не хочу, чтобы тебя наказывали вновь. Ты чуть не умер у меня на руках.       Лань Ванцзи увидел, что брат, говорящий такие правильные и важные слова, слишком хочет быть хорошим, а потому не видит и не слышит зла. И не услышит никогда, если только его не клюнет в седалище жареный петух или вред не причинят лично ему или их клану.       Накатила слабость. Лань Ванцзи откинулся на подушки и спросил себя: а что бы он сделал, если бы люди Ланьлин Цзин запытали и довели до смерти Сичэня, который его воспитывал, любил и защищал? Смог бы он остановиться и не сорваться в чистую ярость?       За Сичэня, за его страдания он бы разрезал бы виновных на ленточки, и попросил бы шимэй сказать, почему. Она хорошо умела объяснять.       Вэй Ин совершил преступление и заслуживал суда, но суда честного и открытого, а не купленых чиновников и сборища ряженых, готовых заклевать за малейшую ошибку или неверное слово. И не суда тех, кто трясся от страха и превращал его в кровожадное чудовище.       Мог ли он рассчитывать на этот суд в Поднебесной?       Нет.       Но разве его не толкнули на преступление? Разве Цзинь Гуаншань не хотел присвоить себе его ум и талант, не хотел выпить их, как паук?       Разве так не поступили бы почти все?       Разве не заслуживали те, кто пытаются отнять чужое доброе имя и жизнь, хотя бы равного ответа? Но обычно люди улыбаются и кланяются тем, кто сильнее, унижают себя и обвиняют во всём самих пострадавших.       Лань Ванцзи не знал, что с собой делать. Он продолжал любить Вэй Ина, он желал ему никогда не попасться людям из великих кланов. Он хотел увидеть его хотя бы раз, хотя бы один раз, но не мог не осуждать выбор такого пути. Он не знал, раскаивается ли Вэй Ин, было ли ему хоть немного жаль убитых демоницей людей.       За окном пели птицы, ярко плясало в листве солнце, а Лань Ванцзи не знал, что ему делать и как поступить. Ни одно правило не могло ему помочь. Он не желал плодить бессилие одних и всевластие других, не хотел беззакония, но не представлял, что и как ему делать.       Мир прочно стоял на том же месте.       Должно быть, точно так же чувствовал себя его отец перед женитьбой на матери и оглашением приговора. Чем он руководствовался, о чем думал? Представлял ли, что своим решением обрекает на страдание и погребение заживо не двоих взрослых, но и своих ещё не рожденных детей на сиротство?       Лань Ванцзи мало говорил с матерью — он с самого детства отличался нелюдимым нравом, — но помнил прикосновения, желающие его растормошить, её смех, её участие. Она так хотела быть с ними и видеть небо. Помнил и то, что когда он будто смотрел её глазами, мир казался чистым и целым. Правильным.       Какой была бы их жизнь, пойди отец против правил и забери мать с собой? Дядя бы прекрасно справился без него.       Той ночью ему приснилась степь. Неоглядная, с необычайно близким к земле звёздным небом, с пламенем костра, толпой черепашат под ногами, чужими объятиями и кружащими голову запахами трав, когда он целовал такие знакомые губы.       «Загадай желание, — шептала темнота. — Это совсем просто».       Темнота обнимала его и любила, и он терялся в ней, и находил себя, и смотрел в это небо, с которого лился нескончаемый поток серебра и золота.       «Ну же».       И Лань Ванцзи загадал, зная, что желаемого он не получит никогда.       Он не хотел открывать глаза, а утром чуть не проспал побудку.       Три дня спустя Лань Ванцзи выпустили из лазарета и сразу отправили на место дяди. За утерю жетона брат назначил дяде наказание — три тысячи раз переписать устав и раздел «О надлежащем поведении».       — Правила едины для всех, — сказал Сичэнь. — Дети по тебе скучали.       Лань Ванцзи вёл уроки у младших учеников и дежурил ночами.       — Забыл тебе сказать, — брат взял его под локоть, — молодой господин Не возвращается на учёбу. Минцзюэ-сюн сказал, что тот понял урок.       — Не верю.       Облачные Глубины встретили Не Хуайсана как родного. И приготовились к безобразиям и шуткам. Заклинатели в павильоне наказаний разложили ферулы, розги и палки и в нарушение устава поспорили, пройдёт ли неделя, прежде чем этого хаосенка приведут на вразумление.       Тем сильнее удивился Лань Ванцзи, когда понял, что в его присутствии молодой господин Не ведёт себя тихо и почтительно, как храмовая мышь. Не из страха, а из уважения. Что не мешало ему творить свои обычные дела, но при этом не попадаться и убегать вовремя.       — Ничего не знаю, — говорил второй молодой господин Не, — только пусть брат воспитывает наших котов и трахает мозги кому-нибудь другому, а не мне! И этот кто-нибудь другой пусть тоже не пытается меня воспитывать, а то я ведь и курильницу для благовоний могу в спальню ненароком протащить. Ну, вы понимаете…       На выходки второго молодого господина Не Лань Ванцзи смотрел сквозь пальцы.       Ему стало невыносимо душно в прохладном Гусу. Стены родного дома давили, как крышка гроба.       Лань Ванцзи хотел сказать об этом целителям, но слова подводили его снова и снова, а из-под его пальцев выходила сплошь тоска. Прежде такие важные ритуалы утратили смысл и обернулись горкой битых черепков.       Теперь Лань Ванцзи уходил на ночные охоты еще чаще. Нечисть от него разбегалась, стоило потянуть руку к Бичэню. Как назло, ему не попадалось ничего стоящего.       Вэй Ина и его корабля будто след простыл. Заклинатели из великих и именитых орденов в отчаянии грызли локти.       Лань Ванцзи слушал истории, что рассказывали друг другу пастухи, паломники и деревенские выпивохи, но о «Тысячелетнем фениксе» никто не слышал.       Однажды он разделил дорогу с заклинателем из Юньмэна, которому помог загнать демона-паука. Под большим секретом заклинатель сказал, что Цзян Фэнмянь поручил найти летучий корабль и его капитана.       — Глава хочет поговорить и защитить этого баламута, хотя госпожа терзает его печень, подобно небесному орлу.       Путь Лань Ванцзи лежал в Безночный Город. Он хотел поблагодарить Вэнь Цин.       Нынче дева Вэнь находилась в странном положении. Цзинь Гуаншаня не любили многие, и еще больше носящих рога мужей желали ему смерти.       Но всему же есть предел.       После случившегося в башне Кои никому и в голову не приходило поставить под сомнение право Вэнь Цин на власть, равно как и покуситься на ее трон. Хотя разговоры о том, что всё это неспроста, ходили. Как же опытная целительница не отличила живого человека от демона? «Потому и не отличила, — говорили шепотом добрые люди, — что не воспользоваться оплошностью этой похотливой черепахи к своей пользе мог либо заклинатель с горы великой Баошань, либо святой». Масла в огонь подливало то обстоятельство, что после смерти Цзинь Гуаншаня Вэнь Цин потребовала провести самое строгое расследование, невзирая на траур и возражения нового главы ордена Ланьлин Цзин. И, как всегда, из тайника под кроватью вытащили братскую могилу, и даже не одну. Имя Цзинь Гуаншаня трепали на всех углах, его сын ходил мрачнее зимней тучи и пытался уговорить следователей уважать хотя бы память покойного, но бесполезно. Следователи Вэнь Цин служили не за страх, а за совесть.       Трактирные сплетники и доброхоты деву Вэнь боялись и тихонько, убедившись, что в помещении нет лишних ушей, говорили разное. Например, что она и капитан «Тысячелетнего феникса» — то ли любовники, то ли единокровные брат с сестрой. И голову Цзинь Гуаншаня Вэнь Цин подарила ему за умелые ласки и любезное обхождение. Лань Ванцзи думал, что сотрёт зубы. Он понимал, что повода для ревности нет, и что Вэй Ину люди только тысячу соблазненных девственниц не приписывают, и что это уж точно неправда. Но стоило представить свою чуму и холеру в чужих объятиях, как накатывало неудержимое желание сворачивать шеи, а Вэй Ина перекинуть через плечо и отнести в Гусу. Чтобы ни одна тварь не добралась.       Вэнь Цин согласилась его принять, но не стала слушать благодарностей, а засыпала сотней вопросов о его здоровье.       — Вы на редкость живучи, второй молодой господин Лань. Я боялась, что не вытащу вас. Сделайте милость, не бросайте мои труды в огонь.       — Не могу обещать.       Посреди их разговора пришел Мэн Яо с бумагами на подпись.       — Ты не мог подождать?       — Ты просила. Для… человека из Илина.       Вэнь Цин долго изучала указ, а затем разорвала его на мелкие клочки.       — Об этом не может быть и речи! Кажется, я говорила, что применить высшую меру — всё равно что бить воробьев заклинательским мечом. Казнь следует заменить ссылкой в Ланьчжоу.       Как не бился его уважаемый дядя, Лань Ванцзи так и не выучился понимать намеки. Но даже его неискушённости хватило, чтобы понять: речь идет о Вэй Ине. Видимо, дева Вэнь догадывалась, что их связывает, а потому сочла нужным посвятить Лань Ванцзи в свои планы. О том, спутники ли они на тропе совершенствования, Вэнь Цин спросила сразу после того, как сосчитала его пульс.       Лань Ванцзи желал этого больше всего на свете. Мэн Яо понимающе кивнул.       — В твоё поместье?       — Там превосходная библиотека и прекрасный горный воздух. Но прежде чем выносить приговор, было бы неплохо поймать преступника. А не причитать на весь Ланьлин: «Молодой человек, что же вы нас бросаете! Лучше продайте нам чертежи, мы вам за это денег дадим. Хороших!» Довольно. Сказка затянулась, её пора заканчивать.       Мэн Яо посмотрел на свою покровительницу с таким укором, что проняло бы и Сичэня, а кот Шицзунь съел бы свой хвост от зависти.       — Тебе совсем не жаль меня жалить, моя госпожа?! А ведь я, рискуя жизнью, защищал твои и….       — Мэн Яо, тебе, наверное, надоели подарки и взятки?       — Молчу, молчу. Вот так, второй молодой господин Лань, и выглядит тирания! Что бедному советнику только не приходилось терпеть…       — Цыц! Что скажете? — Вэнь Цин испытующе посмотрела на Лань Ванцзи. — Я пытаюсь найти решение, которое устроит всех.       Вэнь Цин пыталась быть справедливой и помнить, кому обязаны жизнью ее племянник и невестка. К тому же она не любила разбрасываться талантливыми людьми. Но даже Верховная Заклинательница не могла идти против воли всех кланов. Поместье в Ланьчжоу с хорошей библиотекой — это тот же самый домик с горечавками, та же тюрьма, та же неволя.       Лань Ванцзи не желал Вэй Ину такой судьбы.       — Ланьлин потребует смерти.       Мэн Яо снова понимающе улыбнулся. Молодой глава Ланьлин Цзин приходился ему единокровным братом и власть принял не в лучших обстоятельствах. Похоронив отца и своих людей, он через три дня женился на деве Ло Цинъян. Долг главы и долг сына велели требовать позорной казни Вэй Ина.       Вдобавок Цзинь Цзысюань любил отца, который оставил своему наследнику уничтоженную репутацию. Вскоре после похорон в башню Кои явилось множество женщин всех сословий, в том числе и заклинательницы из вассальных кланов. Они утверждали, что Цзинь Гуаншань ласками и угрозами принудил их к связи. И у них родились дети.       Мальчики, девочки… способности заклинателя достались половине.       Вела эту толпу некая госпожа Мо вместе со своим сыном, который весело глазел на новую родню.       — Вы, молодой господин, нам без надобности, — заявила вторая молодая госпожа Мо и поклонилась, — и матушка ваша пусть до бессмертия досовершенствуется. Но гляньте на лица сестренок и братишек, а то вдруг вам захочется через несколько лет поиграть в тучку и дождик? Грех большой, даром что фамилия у всех наши.       Цзинь Цзысюань не знал, что со всем этим шествием делать. Его уважаемая матушка метала громы и молнии. Положение спасла дева Ло, которая утащила детей и подростков есть сладкое и запускать воздушных змеев. Дети не слышали, как матери всем миром честят покойного папеньку и поминают былое. И подарки, и угрозы, и всё вранье, и невыполненные обещания.       Цзинь Цзысюань слушал эти речи, и лицо его темнело. Дошло до того, что посреди бела дня он принялся загибать пальцы, а после помчался к теще и потребовал поклясться страшной клятвой, что госпожа третья наложница не спала с его отцом. Бедная женщина с непривычки робела перед таким важным зятем и растерялась, не понимая, чего от нее хотят. Сердце Цзинь Цзысюаня терзали самые чёрные подозрения, мысленно он вовсе готовился к худшему, но здесь на выручку пришла прабабушка его почтенной супруги. Старая драконица госпожа Ло правила гаремом железной рукой. Само предположение, что мимо ее недремлющего ока мог проскользнуть целый Цзинь Гуаншань, привело старуху в неописуемую ярость. Стоило ли говорить, что молодого главу Ланьлин Цзин не только выбранили за легковерие и глупость, но и побили палкой по спине за вероломство и непочтение к старшим?       Домой Цзинь Цзысюань вернулся совершенно успокоенный. Он понятия не имел, что делать с толпой своих младших братьев и сестер, матери которых уже не только перезнакомились между собой, но и решили воспитывать отпрысков сообща, чтобы «не дать развиться дурным склонностям». Госпожа Цзинь молчала, но её копьё по вечерам подозрительно искрило.       Спасение, или, скорее, воплощение очередной хитроумной стратагемы пришло, откуда почти не ждали.       Вэнь Цин, всю жизнь придерживающаяся правила «разделяй и властвуй», не желала усиления Цзиней, а потому предложила некоторым из этих женщин отдать их отпрысков на учение в Безночный Город. Многие согласились, а госпожа Цзинь, оскорблённая в лучших чувствах, прислала Верховной Заклинательнице верблюжью колючку из диких пустынь и томик траурных стихов, где порицалось вероломство и жестокость невесток по отношению к свёкру.       Вэнь Цин проявила снисходительность и передарила колючку и стихи своему стратегу, который как раз увлекался собиранием растений из засушливых земель. Тот объявил колючку несравненным сокровищем полуострова, похожего на заклинательский сапог, и водил к своей «Весне пустыни» лишь дорогих гостей, которым требовалось задурить головы, да красивых дам, любящих изысканные растения и дождливую погоду. Говорить об этом неловко, но господин советник читал рядом с колючкой те самые стихи, отчего она покрылась цветами не хуже сливы и хайтана.       Вспомнив об этом приятном обстоятельстве, советник пришел в необычайно воодушевление.       — Ах, второй молодой господин Лань, кто много хочет, тот мало получит. Имя — всего лишь имя. Мы все рождаемся и умираем не один раз. Умрет господин Вэй, а родится господин Линь или Чань. Законы состоят из дыр, важно лишь уметь этим пользоваться. Да и на месте главы ордена Цзинь этот скромный сидел бы тихо и думал о почитании предков.       Лань Ванцзи почувствовал себя так, будто застал господина Мэна за чем-то постыдным.       — Ванцзи благодарит главу Цишань Вэнь за участие.       — Вас проводят. Второй молодой господин Лань... Я не желаю вам удачи, потому никак не могу допустить, чтобы человек со столь острым умом — я сейчас про этого вашего Вэй Ина — проплыл мимо моего клана. Живой он принесёт много больше пользы, чем мертвый. Но если вы хотите его спасти... Если вы хотите спасти человека, которого выбрали, доберитесь до него раньше, чем мои люди.       Проходя мимо окна библиотеки, Лань Ванцзи услышал еще один, не предназначенный для его ушей разговор.       — Моя госпожа слишком сентиментальна.       — Оставь. Стыдно убивать героев, чтобы растрогать холодных и расшевелить равнодушных. Я не забываю тех, кто помог мне или сделал добро.       — Ты смеёшься, а мне до боли жаль нашего воздушного флота! Это же такие возможности, такие перспективы! Сколько денег мы потеряли из-за дурости моего папеньки, чтоб его Яньло приласкал! Вот что случается, когда мужчина думает наглостью и нижней головой и решает, что ему всё можно! Но ничего. Есть у меня…       — Уймись.       Лань Ванцзи вернулся в Гусу.       Он сделался ещё молчаливее, чем прежде, и все свободное время проводил в библиотеке и за гуцинем. Вечер за вечером он играл «Расспрос», вызнавая у духов, видели ли они летучий корабль и его неугомонного капитана.       Духи молчали или смеялись.       Лань Ванцзи принимал это молчание. Минувший год слишком многое изменил в нем. Прежде он подумал бы невесть что и отчаялся, но теперь боль и ожидание превратились в надежду.       Вэй Ина до сих пор никто не нашел и не притащил на суд кланов, хотя награду за его голову назначили немалую. Вэй Ина и корабль видели по двадцать раз в каждом уезде, а в одном и вовсе повесили и колесовали, но всякий раз выходило, что стражи порядка хотели денег.       И это было хорошо.       В одну из ночей Лань Ванцзи дежурил и обходил крепостную стену Гусу. Светила яркая луна, дул прохладный ветер, тени от построек и деревьев переплелись, будто звери из сказаний и легенд.       Посреди стены, наплевав на три с лишним тысячи правил, стоял Вэй Ин с двумя кувшинами вина и чем-то подозрительно отягощавшим карманы.       Лань Ванцзи не мог поверить своим глазам и сердцу, сорвавшемуся будто стрела с натянутой тетивы.       Вэй Ин улыбался и словно рисовался перед вечными стенами.       — В Облачных Глубинах запрещено хмельное!       — А почему? Гэгэ, только не говори, что вас не научили пить? Если так, это ужасно обидно! Но мы это исправим! Только если хочешь…       Наплевав на правила и устав, Лань Ванцзи стремительно подошел к Вэй Ину и прижал его к себе.       Он больше не желал разлучаться, ни на единый миг. И Вэй Ин, несносный и ядовитый, как жало скорпиона, обнимал его в ответ, положив голову на плечо.       — Ты пришел.       — Я обещал, — на лице Вэй Ина он видел ту же самую решимость, что и у себя. — Жетон твоего дяди, Лань Чжань, оказался весьма кстати.       — Жетон?       В ладонь Лань Ванцзи легла нефритовая плашка.       — Стащил под шумок. Ты же не злишься на меня?       — Воровство запрещено.       Как мастеру наказаний ему пытались не раз дать взятки деньгами, красивыми вещами или сладостями, но первый раз его целовали так горячо и отчаянно. И Лань Ванцзи забыл о долге, о своих обязанностях, а просто наслаждался, пока была возможность.       — Тогда назовем это взять на время. Я скучал, Лань Чжань!       Лань Ванцзи мог стоять так до самого рассвета, не выпуская Вэй Ина из своих объятий, однако догадывался, что он пришёл непросто так.       — Зачем ты здесь?       Его вновь поцеловали до дрожи и слабости в коленях. Почувствовав свободу и вседозволенность, Вэй Ин вновь принялся озорничать.       — Ты меня страшно осудишь, гэгэ, и не захочешь знать.       — Мгм. Говори.       — Я пришёл забрать главное сокровище Гусу Лань. Эти скучные люди помешались на приличиях и совсем не умеют ценить по-настоящему прекрасное. Поможешь мне?       Нет, обнести семейную библиотеку Лань Ванцзи не позволил бы даже Вэй Ин из большой любви. Особенно из большой любви.       Все его надежды рухнули в один миг. Неужели дядя и Сичэнь были правы?       Лань Ванцзи обнажил меч.       — Никаких книг. Убирайся.       Сначала у Вэй Ина некрасиво отвисла челюсть, а затем… затем он несколько раз пребольно стукнул Лань Ванцзи по лбу.       — Какой замечательный, пустой звук! Гэгэ, зачем мне книги, когда есть ты?       — Я?!       — Я за тобой пришёл, Лань Чжань! — Вэй Ин снова попытался поцеловать его, но Лань Ванцзи увернулся. — Я их вспомнил! Совсем вспомнил. И маму, и отца. Они… они погибли на ночной охоте. Мама… мама училась у Баошань-саньжэнь, а отец… отец служил главе ордена Цзян. Я даже вспомнил, как мама спалила сковородку. И как у отца чуть не украли её ослика! Я... я не знаю, как благодарить тебя.       — Не надо.       Вэй Ин смотрел с таким отчаянием и надеждой, что дрогнуло бы жесточайшее из сердец.       — Так зачем мне книги и всё ваше Гусу, если есть ты?       Это слова…. Эти слова были слишком хороши для правды. Лань Ванцзи хотел им верить и боялся их.       — Что ты хочешь?       Долг велел ему отдать Вэй Ина под суд, закон и верность брату — предать смерти, сердце… сердце радовалось каждому его взгляду, каждой улыбке. И если Вэй Ин должен умереть, Лань Ванцзи будет с ним до казни и после.       Но Вэй Ин выбрал жизнь.       — Хочу быть с тобой и вернуть брата. В нем еще осталось добро, я знаю. Иначе мы оба умерли бы там. Хочу исправить хотя бы часть того, что натворил. Пойдём со мной. Пожалуйста.       Уйти вот так, в неизвестность, оставить долг и орден? Лань Ванцзи не мог. Но и отпустить Вэй Ина, отказаться от счастья — тоже.       — Нет.       — Ты не можешь или не хочешь? Белейшество, мир гораздо больше, чем хань и Поднебесная, а ты не видел и десятой доли, не слышал всей музыки! Разве тебе не тесно здесь?       — Гусу — мой дом.       — Ну так я и не запрещаю вернуться! Если захочешь, я сразу же отвезу тебя домой. Но хоть раз, Лань Чжань, хоть один раз, выбери себя. Ты нравишься Юаню, он только и делает, что трещит о тебе. И сестрёнке Лю тоже. А своему старшему помощнику я доверяю как себе. У нас хорошо. И нет правил. Вот увидишь, тебе понравится.       — Совсем нет? Вздор!       Вэй Ин рассмеялся.       — Только два. Не свинячить на корабле и не совать мокрые руки в сердечник.       — Прыгать с корабля?       — Белейшество, это здравый смысл! Я не хочу с тобой больше разлучаться. И я не представляю, где искать брата. Он не заслужил всего этого, а я так его подвёл! Новорожденные демоны слабы, как котята. Я опоздал всего на день… видимо, мне придётся сказать ему «спасибо» и «прости» в слезах. Одни боги ведают, что может сотворить парочка сорвавшихся с цепи демонов! Я их упустил, мне их и ловить.       Ему — и Лань Ванцзи. Ведь это он упустил демоницу и не проверил трюм. Вэй Ин продолжал говорить, то и дело захлебываясь решимостью, и злостью, и своим желанием идти до конца.       Пальцами Лань Ванцзи накрыл губы Вэй Ина.       — Молчи.       Они стояли, обнявшись, не в силах ни уйти, ни расстаться. Полная луна вышла из-за туч, и высоко в небе висел самый несуразный и нелепый корабль на свете, памятник дерзости и смелости.       Вэй Ин смог и сделал то, что прежде считалось невозможным.       — Пойдём со мной.       Ведь после всего, что случилось, Лань Ванцзи не верил уже ничему, и тем более — слову старших. Они знали и понимали ещё меньше, чем он. Теперь Лань Ванцзи сам желал попробовать этот мир на зуб и понять, что хорошо, а что дурно, что правильно, а что нет. Ни дядя, ни брат, ни мудрые старейшины Гусу больше не могли дать ответа. Настало время искать правду самому.       Если он не уйдёт, не проверит себя, то его жизнь никогда не начнётся.       — Пойдем.       Сказал он твердо, и ушёл не оглядываясь, выведя, впрочем, на стене правил записку: «Отправился в путешествие. Вернусь не скоро».       Они спустились к реке, возле которой Вэй Ин привязал лодку. Едва они сели, как лодка ласточкой взмыла в небо и, не тревожа птиц и облака, полетела к кораблю.       До самого конца Лань Ванцзи сидел, не в силах поверить в собственный поступок. Скажи ему кто неделю назад такое, он бы отправил шутника переписывать правила или стоять на руках. Но Вэй Ин грёб широко и ровно, попутно рассказывая небылицы про небесных рыб.       Лань Ванцзи выбрал делить дорогу с самым неподходящим человеком, но именно ему он отдал и свою ленту, и жизнь. Он хотел быть с Вэй Ином до самого конца, до последнего вздоха делить горе и радость. И теперь он понимал неотвратимость своего выбора.       Он ни о чём не жалел.       Матросы долго хлопали ему и предложили выпить за здоровье капитана, и за долгое плаванье, и чтобы корабль не попал на растерзание всем ветрам. Они живо сбежали под грозным взглядом госпожи Лю драить палубу. С ролью помощника адмирала Чжэн Хуа она освоилась окончательно и хлопнула Вэй Ина по плечу.       — Долго же ты уговаривал свою принцессу!       — Не принцессу, а ненаглядную красоту и государыню. Изволь почитать ее и уважать!       — Боги, ну и строгости!       Лань Ванцзи решил посчитаться с ним позже, к тому же госпожа Лю великодушно забрала кота к себе. Можно было не сдерживаться.       После, когда они лежали разгоряченные и счастливые, Лань Ванцзи спросил:       — Что сказал тебе брат?       Что Сичэнь с Вэй Ином поругались, Лань Ванцзи не сомневался. Иначе бы брат не ходил с таким видом, будто ему подпалили хвост.       Желая подольститься, Вэй Ин крепко его поцеловал.       — Лань Чжань, твой брат хороший человек, но слишком приличный. Иногда не за свой счет.       — Дословно, Вэй Ин.       Лань Ванцзи опрокинули на спину.       — Хорошо. Мы с твоим братом повздорили.       — Поругались.       — Ну... да. Я его выбранил высокомерным чистоплюем, он меня — твоей единственной ошибкой. Я его в ответ ещё как-то приласкал, сказал, что я-то хоть твоя единственная ошибка, но ты выбрал меня сам, и на звание главного бедствия и несчастья в твоей жизни, в отличие от семьи, не посягаю, куда мне. Потом я пообещал выкрасть тебя вместе с забором. То есть этой вашей стеной правил.       Лань Ванцзи чувствовал себя в этот миг украденной из сокровищницы нефритовой короной. Его, с позволения сказать, вор и похититель лежал рядом и пытался убрать прилипшую ко лбу и носу прядь.       — Стеной? — грозно спросил Лань Ванцзи.       — Угу. Ты же не сердишься?       Сказав это, Вэй Ин вытащил из своего ханьфу камень с выбитым на ним правилом сто сорок четыре.       — Гэгэ, гэгэ, этот камень сам лёг мне в руку и просил, можно сказать, умолял унести! Я готов понести наказание! Ай! Не кусайся! Лань Чжань, ты шуток не понимаешь?!       Наказание Вэй Ину пришлось нести целых три раза, но он ничуть не возражал, и как прежде, нёс Лань Ванцзи на ухо околесицу. А на следующую ночь он все же коварно отыгрался, к их взаимному удовольствию и страданиям кота Шицзуня, которого совсем изгнали из спальни.       Ветер уносил «Тысячелетнего феникса» на запад. Им двоим предстояло еще многое пережить и понять.       Но первую в своей жизни пьянку второй молодой господин Лань, как ни бился, так и не смог вспомнить. Трогательно краснея и изображая смущение, Вэй Ин показал Лань Ванцзи очередной портрет. Со спины.       — Лань Чжань, Лань Чжань, — говорил он, убегая от него за ширмы, — я всего лишь жертва твоего произвола! Смилуйся, гэгэ!       — Моего?       — Ты сам уговаривал написать тебя таким.       — Я?!       — Угу. Снял с себя все тряпки, лёг и сказал: «Рисуй».       Лань Ванцзи этого не помнил.       Он ещё не знал, какой переполох вызвало его исчезновение в Облачных Глубинах и как взбаламутила его записка неокрепшие умы. Почтенного Лань Цижэня вовсе хватил удар, от которого, к слову, он оправился весьма скоро и на два года с лишним ушел в затвор. Молиться, поститься, медитировать и размышлять о том, какая же подлая тварь карма. Сколько бы он обрядов ни совершил, как бы ни пытался её умилостивить, а дурная наследственность оказалась сильнее. Его гордость, его любимый мальчик, сын слюнтяя и убийцы, которого он воспитывал безупречно, сбежал с первым же красивым проходимцем, с несчастным актёришкой!       Почтенный Лань Цижэнь потерял покой и сон, но нашел утешение в благородном страдании. О, сколь сладки были его слезы!       Через три года его едва не постиг второй удар.       Вэнь Цин всё же вышла замуж за его старшего племянника. Из всех мужчин Лань Сичэнь единственный не покушался на солнечный трон и не пытался заморочить голову великой целительнице. Что удивительно, вопреки сложившейся традиции, на их свадьбе обошлось без скандала. Но вот после….       — Конечно, ты теперь будешь править! — сказал счастливый дядя наутро после брачной ночи. — И она, как хорошая жена, во всем будет тебя слушаться.        Лань Цижэнь уже строил планы о возвращении старых порядков, но племянник жестоко разрушил его ожидания.       — Дорогой дядя, — со светлой улыбкой сказал Лань Сичэнь, — мы с Вэнь Цин посоветовались и решили, что она будет править и заниматься политикой, а я — делами ордена и детьми.       За три прошедших года молодой господин Лань передумал немало горьких мыслей, в том числе и о своей роли в случившемся. Впрочем, как сказали мудрейшие из древних: «Нет худа без добра». Лань Сичэнь не только нашел себе жену, которая в той истории повела себя почти безупречно, но и заставил старейшин собственного клана считаться с собой и уважать каждое свое решение. Уже один этот поступок требовал от него немалой воли, отваги и умения отправить авторитет старших на заслуженный отдых. Когда же Лань Сичэнь делал деве Вэнь предложение, он честно думал, что его отправят на дальний Запад, в сады богини Сиванму. К его удивлению, дева Вэнь согласилась и прислала обнадёживающий ответ: «А давайте. Мне самой любопытно, что из этого выйдет. Замуж я все равно пойду за вас, а не вашего дядю, орден или, как вы изволили выразиться, тридцать три старых зануды, то есть тонких знатоков этикета и обладателей выдающегося жизненного опыта».       Почтенный Лань Цижэнь, узнав все эти обстоятельства, потерял дар речи и застыл на месте. Его на носилках отнесли к целителям, которые слегка выбранили Лань Сичэня. Как же вы могли, глава ордена, ваш дядя — человек старой закалки, нельзя же такие вести сообщать сразу и впопыхах!       Само собой, Лань Сичэнь всё внимательно выслушал и в нужных местах покивал головой. Целители Гусу Лань ругали его скорее по привычке. Слишком уж хорошо они понимали, кто такая Вэнь Цин и что она сделает с ними, если больных, как в прежние времена, начнут кормить супом из кореньев, а ее почтенный свёкор встанет с постели слишком рано.       Вэнь Цин была истинной дочерью своего клана. И прекрасно помнила как дурное, так и хорошее. А что не помнила она, держал в уме стратег.       Господин Мэн Яо в последнее время зачастил в Цинхэ Не, потому что кроме денег, интриг и колючек всей душой полюбил лысых котиков. Он вообще к животным относился много лучше, чем к людям.       Поговаривали, что он выкупил половину закладных бумаг и долговых обязательств своего покойного отца, взяв тем самым за нефритовые бубенцы и единокровного брата, и его мать.       Его превосходительство отомстил так, как может отомстить только деловой человек. Но это, конечно, сплетни, неправда и клевета злопыхателей.       Путь этого человека к вершинам был усеян не лепестками глициний и пионов, а скорее сломанными лезвиями и битыми черепками. На все неудобные и неуместные вопросы любопытствующих господин стратег отвечал загадочным молчанием и улыбкой, от которой на его щеках появлялись ямочки, а у недоброжелателей начиналась почесуха.       Но чего еще следовало ожидать от того, кто годы назад на замечание старейшин клана Вэнь о неподходящем происхождении взмахнул длинными ресницами, развел руками и сказал: «Моя покойная матушка была прекрасным поэтом и выдающимся музыкантом, как и многие ее сестры. От нее этот скромный научился разбираться в поэзии и живописи, а что до моего отца, боюсь, единственное, что он хорошо в этой жизни делал — это дети, здесь ему, как говорится, нет равных во всей Поднебесной». Пораженные неслыханной дерзостью старейшины не смогли сказать ни слова и лишь обмахивались веерами, а господин стратег, в ту пору совсем молодой, попросил у девы Вэнь приходно-расходные книги за последние пять лет. Спустя три с лишним месяца о его происхождении в ордене Вэнь перестали судачить, спустя полгода — считали своим.       С правилом номер сто сорок четыре не произошло ничего хорошего. Первое время его пытались вернуть на место, но приглашённые ученики, пользуясь затвором и болезнью учителя Ланя, то выламывали его, то разбивали на подарки, то рисовали непристойности, то писали всякий вздор вроде: «Здесь был Юаньдао». Добро бы ещё хорошим почерком, так нет же, злоумышленник выводил иероглифы, будто курица лапой. Кто такой Юаньдао, не смогли дознаться ни барышня Лань Мэй, ни ее уважаемая матушка, а ведь они пытались.        Вскоре они вернулись к своим обязанностям. Барышня Лань Мэй, надо сказать, долго переживала и всю эту историю, и свою неудачную влюбленность, но быстро утешилась властью, долгом и хорошим чаем.       Стена правил так и стояла нерушимо, одинокая и щербатая на один камень, запрещавший адептам ордена Гусу Лань посещать гнёзда разврата.       Что имел в виду почтенный составитель, так никто и не узнал.       Артисты больше не ездили ни в Гусу, ни в Цайи.