Welcome to Night Vale

Рутина — консервативный распорядок и метод работы, рабское следование заведённому шаблону, превратившееся в механическую привычку. Это Чэнлэ запоминает из одной книжки, найденной когда-то на чердаке, когда туда еще можно было заходить. А потом выходить. Не теряя при этом рассудок или, возможно, части тела. Рутина в их доме (если это можно называть домом — дети приютов берегут это слово из трех букв для чего-то особого) достаточно несложная. С утра Донхек пинает в бок, чтобы Чэнлэ проснулся, а затем уходит на задний двор, чтобы принести дров для потухшей за ночь чугунной печи, которую они год назад вытащили из одного полузаброшенного дома. Жившие тогда еще с ними несколько ребят отговаривали их соваться в дом, где, по их мнению, было нечто хуже простых приведений (кто-то жутким заговорщическим голосом вещал, что там сами Силуэты в Капюшонах, но это идиотизм. Все знают, что Силуэты в Капюшонах только в Парке для собак.) Осень в тот год выдалась ужасно холодная, а костер грел лишь пару часов. Большое помещение быстро выстужалось за ночь, и они истратили все свои накопления на лекарства. В общем, печка была им жизненно необходима. И ни силуэты, ни сами ангелы тогда бы их не остановили. Пока Донхек ходит за дровами, Чэнлэ сворачивает их спальные мешки и включает радио бубнить на фоне голосом Сесила — голосом Найт-Вэйла. — Что у нас пожрать осталось? — Донхек с утра хуже Донхека в любое время дня, но его ворчание не больше, чем жужжание мухи для Чэнлэ. Мерзкое, навязчивое, но безобидное. Они отличные соседи. — Бобы. Донхек изображает рвотные позывы, и в этом с ним Чэнлэ согласен. — А еще немного яиц. Беречь их не получится, испортятся скоро. Их незатейливый завтрак готовит для них сам Чэнлэ. Раньше, это занимало гораздо больше времени. Их жило когда-то девять человек, а затем семь, потом их осталось четверо, а теперь только они с Донхеком. Что с теми ребятами никто из них не знает, они просто однажды собирали свои пожитки, прощались и уходили искать свой путь. Бывший церковный приют пустел с годами. Зато теперь готовит Чэнлэ буквально за десять минут. Их быт продолжается по одному и тому же сценарию. Донхек доедает первым, благодарит за еду, сообщает, что вечером пойдет искать очередную подработку, а затем уходит в дальнюю комнату, где он обязательно проводит около часа, разговаривая то ли с собой, то ли со стенами. Когда кто-то застает его за его занятием — он всегда придумывает миллион отмазок своим действиям или просто хамит. Как Чэнлэ запомнил, началось это именно после возвращения из того дома. Но пока это не причиняет никому вреда — Чэнлэ не против. Его день продолжается дорогой к их почтовому отделению. Миссис Герхайген выдает ему почту, которую нужно развести сегодня, в очередной раз напоминает о своем великолепном немецком происхождении (Чэнлэ кажется, что она специально придумала себе акцент), а затем хвалит Чэнлэ за то, «какой он трудолюбивый мальчик». Их небольшой и совершенно обычный район их совершенно обычного городка Найт-Вэйл не меняется и сегодня. Чэнлэ старательно выбирает пути объезда Парка для собак, но статичный гул, эти душераздирающие звуки, рвущие ваше существо на части* все равно слышны и в двух кварталах от самого парка. Было бы круто развозить почту на велосипеде, и от этих мыслей Чэнлэ только вздыхает, обреченно принимая свое положение. В дом он возвращается уже после полудня. Прежде чем зайти в помещение, он замечает высоко пролетевшего ястреба. Его крылья рассекают воздух, и Чэнлэ ему завидует. В доме оказывается непривычно тихо. И впрямь, радио, обычно играющее до самого вечера, оказывается выключенным. Чэнлэ проверяет провод, втыкает-вытыкает вилку из розетки, но радио молчит. — Электричество что ли вырубилось? Донхек, ты где?! Донхек обнаруживается в старой ванной в дальнем конце дома, он стоит перед мутным зеркалом и смотрит на него неотрывно. — Хек, у нас что, электричество вырубили? Донхек поворачивается к нему слишком медленно, словно с толикой бесконечного ужаса, а затем быстро моргает и возвращается к рассматриванию себя в зеркале. А потом, кажется, сходит с ума. Он снимает рубашку (его любимую рубашку) и переодевает футболку под ней другой стороной. Так, что рисунок теперь оказывается на спине (и на самом деле, эту футболку нужно носить именно так, но Донхек так любит этот принт, что всегда носит задом наперед). Рубашка вновь оказывается на его плечах, и он застегивает ее на все пуговицы (Чэнлэ становится дурно — заставить Донхека застегнуться может только тридцатиградусный мороз, и то не факт). А потом ладонью и слегка водой укладывает волосы на одну сторону (Донхек скорее удавится, чем позволит кому-то что-то сделать с его вихрами на голове). Чэнлэ смотрит на это все и не понимает, какого хрена происходит, что даже не замечает, как в доме снова появились звуки — радио в их комнате вновь работает. Он делает инстинктивно шаг назад, когда Донхек поворачивается к нему и огосподикакойужас доброжелательно улыбается. Он говорит Чэнлэ, что сейчас пойдет искать работу и обязательно принесет чего-нибудь вкусного на ужин, только заберет кое-что с чердака. Чэнлэ думает, что ему послышалось. Этот не-Донхек вызывает у него странное ощущение — казалось бы, кроме странного вида и улыбки почти ничего не изменилось — та же походка, привычные жесты, он даже огрызается, хоть и делает это с жуткой ухмылочкой. И Чэнлэ уже хочет списать все на свою поехавшую психику (еще бы, поди походи каждый день рядом с Парком), но не-Донхек действительно двигается к лестнице на чердак. Чэнлэ буквально хватает его за ногу и дергает вниз. Донхек с грохотом падает на деревянные дощечки пола. — Ты совсем рехнулся?! Уйди, нахрен, оттуда! Но Донхек ничего в этот раз не отвечает, а только снова пробует забраться на лестницу. Чэнлэ приходится силой тащить его в ближайшую комнату, с запирающимся замком. На время там тишина, которая спустя мгновение сменяется неистовым криком не-Донхека и тарабанящими звуками в дверь. — Открой дверь! Чэнлэ, твою мать, открой эту сраную дверь! «Хрена-с-два!» — думает Чэнлэ и убегает обратно в комнату. Вот только, что делать в ситуациях, когда твой друг поехал крышей и пытается убить себя (а то и других), Чэнлэ не знает. В его мысленной книжечке с пособием «как разобраться со всяким жизненным дерьмом, если тебе шестнадцать, и ты сам за себя» таких ситуаций не описано. Голос Найт-Вэйла отвечает на вопросы достаточно своевременно. Из радио раздается следующее: «Последние пару часов нам сообщают о перебоях с электроэнергией по всему Найт-Вэйлу. Если вы с этим столкнулись… то вы не слышите меня, так ведь? Управление коммунального хозяйства Найт-Вэйла заявляет, что они всё ещё пытаются определить причину перебоев, которые волнами прокатываются туда-сюда по всему городу, как огромный мечущийся зверь. Те жители, чьи районы пострадали от отключений, сообщают о криках ястребов в небе и о том, что когда освещение возобновилось, они почувствовали, что, возможно, стали другими людьми: несмотря на то, что их личности и воспоминания сохранились, им кажется, будто их впихнули в плохо сидящий костюм. Будто всё вокруг стало для них новым. Будто их поменяли местами с кем-то, кто был в точности на них похож. Будто всё, что до этого было привычным, стало незнакомым.»* Чэнлэ мгновенно вспоминает ястреба над их домом, и перебой в работе радио — единственной вещи, работающей от электричества в их доме. Крики из комнаты усиливаются, кажется, словно Донхек сейчас вынесет дверь, и это плохо, плохо, плохо. — Что происходит? Чэнлэ кажется, что в этот момент его душа окончательно покидает его тело, когда за спиной раздается низкий проникновенный голос, который он слышит первый раз в жизни. Но вместо того, чтобы испугаться и потерять дар речи, мозг Чэнлэ реагирует нетипично, и он выдает: — Ты еще кто, нахрен, такой? Очень недружелюбно. Плохой мальчик. Однако хуже то, что Чэнлэ не может понять, что он перед собой видит. Голос, донесшийся из стены, превращается в человека (но это не точно). Он делает шаг буквально из стены, и Чэнлэ старается рассмотреть его лицо, но чем больше он вглядывается, тем меньше ему понятно. Словно очертания скрыты за толщей мутной воды или замыленным стеклом, словно чем сильнее ты хочешь рассмотреть, тем сильнее стараются отвлечь твое внимание. — Не вглядывайся так пристально, лишишься рассудка. Донхек на меня потом обидится. И этот голос, силуэт, человек, «кто, нахрен, такой», проводит по лицу и словно снимает маску. Теперь Чэнлэ видит достаточно симпатичного юношу с крайне сосредоточенным взглядом. — Что с Донхеком? Он говорил со мной, а потом резко ушел и так и не вернулся. Я не мог бросить дежурство ранее, поэтому пришел только сейчас, хотя совершенно не обязан этого делать. Он звучит крайне недовольно, но Чэнлэ улавливает нотки беспокойства в его голосе. И, конечно же, оставляет свои мысли при себе. Вкратце объясняет, что услышал по радио, и ведет его в сторону комнаты, где запер Донхека. Чэнлэ не совсем понимает, почему делает это все, но этот парень явно выглядит как тот, кто хотя бы сможет придумать, что вообще делать. Донхек за дверью ведет себя подозрительно тихо. Парень Из Стены открывает дверь без колебаний, только хмурится своим мыслям. Произошедшее дальше Чэнлэ раскладывает на кадры в своей голове, пытаясь успеть за ними. Вот дверь открывается, вот этот тип в нее заходит, вот Донхек, до этого сидящий посреди комнаты, резко оказывается рядом с типом и бросается прямо на него. А вот Донхека поднимают над полом, удерживая его одной рукой за горло. И феерия быстроменяющихся кадров заканчивается тем, как Донхека буквально швыряют к стене, и он, кажется, теряет сознание. Зато Чэнлэ точно решает, что для себя будет называть этого типа «долбанный хрен». — Что за херня, Ли Донхек? Молчит и пристально вглядывается. — Каким образом в нем оказался перевертыш?! — «долбанный хрен» наконец обращается к Чэнлэ. — И хватит придумывать мне кучу имен. Меня зовут Марк. — Что? Откуда я вообще знаю? Я даже не знаю, что это! Я сказал то, что услышал по радио! Кто ты вообще такой и что за херня происходит? Марк А Не Хрен С Горы отворачивается, обрубая не начавшийся спор на корню. — Выйди из комнаты и закрой дверь, твои мысли отвлекают. Я здесь разберусь. Чэнлэ ему вот нихрена не верит, но не может ослушаться. Дверь с хлопком закрывается. Следующие полчаса Марк скрупулёзно приводит Донхека в порядок — переодевает футболку и расстёгивает рубашку, аккуратно приводит волосы в тот же хаотичный беспорядок, рассказывает заново все, о чем они говорили с ним все утро, а затем методичным ударом в грудину приводит Донхека в сознание. Тот вскакивает с места и заходится в надрывном кашле, падает обратно на пол и в конце концов отхаркивает что-то подобное комку кошачьей шерсти. Но рассмотреть не успевает, Марк быстро хватает субстанцию и кидает прямо в стену. Вместо мокрого пятна, которое должно было бы остаться на стене, субстанция словно поглощается стеной и медленно в ней исчезает. — Что, — Донхек кашляет, — за, — надрывно хрипит голос, — херня? Марк улыбается. — Мне тоже интересно, каким образом выбрались перевертыши, но это дела тайной полиции, Ли Донхек, а не твои. — Ты кто вообще такой?! Голос… — Донхек непонятливо хмурится, — у тебя знакомый голос. — Не узнаешь? — парень усмехается и проводит рукой по лицу, нацепляя ту мутную маску обратно. — Марк?! — Донхек смотрит на него в удивлении. — Как ты… Почему… Ты же ни разу не выходил! — Ты бросил меня на середине разговора, ничего не сказал и не вернулся. Я закончил кое-какие дела, о которых тебе знать нельзя, и пришел сюда. А ты тут в истерике пытаешься снести дверь и довести до ранней седины своего соседа. Он подумал, что я «долбанный хрен», представляешь?! Не против, если я его похищу? Донхек смеется пополам с болью в горле от хрипов и узнает своего вечного собеседника из стен. — Давай не в этот раз. Чэнлэ прикольный мелкий. — Что ж, раз ты в порядке, мне нужно идти. Шерифу еще нужно будет доложить о перевертышах. — Ты работаешь на тайную полицию?! — конечно, именно Чэнлэ и именно это, он выпаливает первым, когда заходит в комнату. Марк жалобно смотрит на Донхека: — А может все-таки? — Нет, Марк, нельзя его похищать. В ответ ему тяжело вздыхают. — Тогда до завтра, Ли Донхек, не забудь, на ежегодной лотерее* вытягивай ту бумажку, у которой будет загнут правый уголок. А затем целует Донхека в щеку. Солнце словно гаснет на секунду, а когда все приходит в норму, Марк исчезает, Чэнлэ озирается по сторонам, не понимая, что происходит и как он добрел до комнаты, ведь только что собирался зайти в дом, а Донхек потирает щеку, еще не до конца осознавая, что вообще произошло. Дневная рутина подходит к концу, в Найт-Вэйле близится вечер. Пословица дня: если бы вы только могли увидеть мир таким, какой он есть. Он ужасен, и весь пылает, и это так красиво.*