Виски

      Вполне ожидаемо, что после хорошей ночи Джирайя снова проснется один. Это повторялось уже не первый год, из раза в раз следуя определенному сценарию, от которого у Жабьего Отшельника уже сводило скулы от неконтролируемой ярости. Судя по тому, что постель рядом с ним была еще едва теплой, хладнокровная Змея свалила совсем недавно.       Это было необычно. Орочи предпочитал уходить как только Джирайя заснет, а после секса его вырубало моментально, чем Змеиный Саннин пользовался без зазрения совести, оставляя своего ежегодного любовника на растерзание похмелью и самобичеванию. Однако в этот раз он остался до самого утра, возвращаясь домой почти перед самым пробуждение Джи. Неужели, он мог хоть на что-то надеяться?       Это было глупо. Из года в год все глупее и нелепее, однако писатель уже не в силах остановиться и вырваться из этого порочного круга, в который загнал себя абсолютно добровольно. И он бы не променял то немногое, что было между ними, на любые богатства. Лишь бы Орочи вновь и вновь извивался в его руках, раздражая немногочисленных соседей Жабьего Отшельника.       Болезненная истома вновь пробегала по телу, стоило лишь вспомнить то, как изгибался в его руках Змеиный Отшельник, как прерывисто дышал, переходя в протяжные, грудные стоны, стоило чуть изменить угол проникновения. Многочисленные царапины на его спине безбожно ныли, доставляя ощутимый дискомфорт, но сам Джирайя лишь больше заводился от этого, чувствуя, что не в силах прервать эту порочную петлю, по которой они ходили из года в год. Гребаная восьмерка, что прочным узлом связала жизни двух человек.       И Орочи снова делает такое лицо, будто ничего не случилось. Будто не он всего пару часов назад отдавал всего себя без остатка, не чувствуя страха и стыда, раскрываясь и дразня своего партнера, доводя Джирайю до исступления и нервной дрожи по всему телу.       — Ну, сильно голова болит? — ехидно интересуется Орочимару, слегка прихрамывая, и Джи аж напрягается от этой едва заметной слабости. И эта слабость была по его вине, от чего сладостные мурашки бегали по спине. Что ж, в эту игру могут играть и двое.       — Не так сильно, как спина. — пошло ухмыляется Отшельник, краем глаза замечая как Орочи отзеркаливает не менее пошлую улыбочку, однако кончики ушей, виднеющиеся из-за густой черной шевелюры выдавали его с головой, заставляя Джи улыбаться шире. — Держи.       — О, Рикудо ради, ты заебал со своим шоколадом. Ты мне их каждый день таскать будешь? Вчера, сегодня, что я с ним вообще буду делать? — но все равно принимает подарок из чужих рук, даже не смотря на упаковку.       — И это я слышу от главного сладкоежки Конохи? — Орочи неприязненно скалится, обнажая мускулистый язык, и от этого передразнивающего жеста у Джирайи сводит скулы. Нельзя. Но так хочется. Вот прямо сейчас, схватить за руки, затащить туда, где никто не видит, нагнуть и с силой взять. Свое, родное.       — Прекрати. — замогильно произносит Змей, охлаждая весь пыл шпиона. Ну не сказать что весь. Этого хрупкого мужчину хотелось всегда, и желательно, без остановки. Только себе, чтобы никто более не смел пожирать взглядом точеную фигуру капитана АНБУ.       — Не хочу. — на пробу мужчина перехватывает чужие бледные пальцы, аккуратно целуя, от чего капитан тут же вырывает свою руку из цепкой хватки.       — Пошел к черту. — и уходит, даже не взглянув на прощание. Как все сложно, и одновременно просто. Если бы только эта чертова Змеюка не ломалась так явно.       После обеда его вылавливает Наруто, что слегка отрешенно смотрит в пустоту перед собой, крутя в руках коробочку с шоколадом. Интересно, собралась подарить, или же получила в подарок?       — Джи, скажи мне как взрослый и состоявшийся мужчина, — девочка смотрит серьезно и слегка потеряно, в глазах не плясали привычные огоньки веселости. Сейчас перед ним стояла женщина, взрослая, и явно беспокоящаяся о чем-то. — Какова вероятность, что твоя любовь окажется взаимной?       — Один процент из тысячи. — грустно вздыхает Джи, присаживаясь рядом с крестницей. Хотя имел ли он право называть ее так?       — Почему те, кого любим мы, не могут полюбить нас. — словно констатация факта, от чего у писателя горчит на языке от своих невысказанных чувств, что длятся годами. — Либо найдется тот, кто будет против.       — А моя девочка уже успела влюбиться? — пытается разрядить обстановку, но глаза Нару становятся лишь грустнее, а та тьма, что плещется в их глубине окрашивает яркую голубизну глаз в кобальтовый, словно показывая, насколько глубока та бездна, что живет в душе девочки. Да только девочки ли?       — Успела. Но все это безнадежно. Есть обстоятельства гораздо сильнее, чем сами мы. — она поднимается на ноги, с легким превосходством смотря на крестного. — Тебе проще. Не знаю кого ты любишь, но на тебе по крайней мере нет ошейника, словно на собаке.       И уходит не прощаясь, как уходила всегда, прекрасно зная, что Джи уходит именно сегодня. Она вообще никогда не прощалась, всегда зная что он вернется, и это не могло не нравится шпиону. Теперь ему есть куда возвращаться. К этой странной девочке, что зависла между возрастами. Кабуто объяснял это тем, что сознание пытается подстроиться под маленькое тело, но был еще вариант, что ее характер был таким сам по себе.       Ошейник, говоришь? Действительно, по сравнению с маленькой джинчурики, Джирайя был абсолютно свободен в своем выборе и сам был хозяином своей судьбы. Так почему он сознательно загнал себя в рамки одного человека? Может потому, что был однолюбом, так же как и сам Орочи? Просто ему легко было принять эти противоестественные чувства, а Змеиный Саннин продолжал бороться с самим собой, проигрывая лишь раз в год.       Но так ли это было на самом деле? Чужая душа — потемки, и Джи не мог с точностью утверждать то, как же относилась эта Змея к нему. Сокомандник, тот, кто учился с ним в академии, тот, кто вытаскивал его задницу из многочисленных передряг. Но было ли в этом еще что-то?       Цунаде как всегда смотрела с неодобрением, но выдавала очередной маршрутный лист. Писателю было тесно в стенах Конохи. Тесно рядом с Орочи, к которому он не смел прикоснуться. Тесно во всем этом мире, так как он просто не мог найти конкретно своего места, бездумно слоняясь туда-сюда без дела. Такова была его жизнь, и ему было банально страшно менять все это на стабильность, что казалась слишком эфемерной, и стабильностью на самом деле не являлась.       Что делать? Куда идти? Джирайя покорно забирает листок из рук Пятой Хокаге и не прощаясь выходит из кабинета. Те немногочисленные вещи, что всегда были при нем уже покоились в печатях, лишь свиток призыва оттягивал спину, напоминая о погибшем ученике и крестнице, которых он не успел сберечь.       Но у Нару есть Орочи, который ни за что не даст ее в обиду. Где же самому найти такого человека, кто будет стоять горой за такого, казалось бы, надежного шиноби? Мог ли он спрятаться в моменты слабости за хрупкую спину капитана АНБУ, или же тешил себя бессмысленной надеждой, которой никогда не суждено сбыться?       Он провожал Джирайю, и от этого каждый раз сосало под ложечкой, а губы сами по себе растягивались в блаженной улыбке, на которую Змея как всегда растягивал губы в язвительной ухмылке, называя конченным идиотом. Но все равно провожал его каждый раз. И каждый раз это было больно, но он никогда не покажет этого самому Орочимару, беззаботно улыбаясь мужчине, и закидывая руку на его плечо, словно прощался каждый раз. Он не любил прощаться, так как чувствовал, что каждое путешествие может стать последним, поэтому никогда не отказывал себе в удовольствии поцеловать на прощание капитана АНБУ, и непременно получить за это в морду. Но эта была традиция, словно талисман на удачную дорогу, которая завершится дома, в Конохе.       Снова дорога, снова ненужные мысли и чьи-то чужие домыслы и слухи, которые он фильтрует, чтоб донести потом до верхушки Конохи в качестве доказательств очередной диверсии и беспокойства в это кровавом мире. Губы все еще жжет прощальный поцелуй, и Джирайя каждый раз прикладывает согнутый указательный палец к ним, воскрешая это приятное давление чуть обветренный губ, и вновь улыбаясь как идиот.       — Простудишься же. — на плечи опускается шерстяной плед, и Джирайя счастливо улыбается, стоило услышать как Орочимару цыкает.       — Меня не берет ни одна хворь, пока со мной лучший ученый Конохи. — беззаботно отзывается Джирайя, затаскивая сопротивляющегося капитана к себе под бок. Бывшего капитана, поправляет себя Джи. Но продолжает счастливо улыбаться.       — Идиот. — раздраженно выдыхает Имаи, неуклюже тыкаясь в щеку обветренными губами. — Мицуки явно связался с плохой компанией.       — Считаешь, что твои внуки плохая компания для нашего сына? — весело уточняет Жабий Отшельник. — Тут бы я поспорил, эти трое стоят друг друга, да и молодая Узумаки-Хозуки тоже неплохо так развлекается, под настроение.       — Думаешь, он вырастет хорошим шиноби? — вдруг интересуется Орочи, обвивая руками талию своего супруга.       — Прекрасным. — писатель счастливо улыбается, целуя шиноби в макушку. — Таким же, как и его родители.       — Ох, тогда у Суны определенно проблемы.