Виски

      Какузу с детства говорили, что женщина-шиноби годится разве что для работы с медом, не более. Серьезные миссии не поручишь, выносливость все же слабее, чем у мужчин, да и вообще, забеременеет и уйдет со службы, толку их обучать? И будущая куноичи всегда коробила такая судьба, ведь она была ничуть не слабее мальчишек из команды ее учителя, так почему все вокруг говорили, что ей прямая дорога к политическим шлюхам, или же родить и уйти со службы?       Недавно образованная деревня скрытая в Водопаде не отличалась добрым нравом, и не могла похвастаться мало-мальски обремененными моралью шиноби, да и сама Какузу не была образцом спокойствия и манер, с радостью выбивая зубы очередному незадачливому “ухажеру”, что решил будто двенадцатилетняя девочка - хорошая партия для согревания постели взрослого мужика. Она была куноичи, Биджу вас всех раздери, и да, она заслуживала нормального отношения!       Брюнетка прекрасно помнила, когда все пошло под откос, а ее гнев достиг своего апогея. Конечно же она не смогла убить первого Хокаге, пусть и была достаточно умела, но явно не могла соперничать с Богом Шиноби. Но отчитывали ее так, словно ей снова девять, и она упустила важного шиноби с вражескими документами. И снова этот прямолинейный и толстый намек, что женщинам не место в военном деле, и лучше было бы, если бы она перешла в стан медовых куноичи, хоть какая-то польза была бы.       — Я не стану шлюхой, — зеленые глаза горели яростью, смотря на нынешнего главу деревни.       — А от тебя есть хоть какой-то прок? — вновь принижая все ее усилия отвечал ей мужчина, будто бы и не видел перед собой человека. — С этого дня переходишь под командование Умеко. Личико у тебя вроде ничего, для такой работы сойдет.       “Личико” у нее не представляло особого интереса, считала сама девушка. Резкие черты лица, выдающиеся скулы, квадратный, совсем не женственный подборок и вечно нахмуренные брови, из-за чего почти что кошачий разрез глаз терял свою прелесть. Пожалуй, разрез и цвет глаз было единственным, что самой Какузу нравилось в себе, однако не стоит забывать, что ростом она была куда выше среднестатистической девушки, а порой и большинства мужчин. Да и фигура была сложена больше по мужскому типу, несмотря на достаточно большой размер груди, который постоянно мешал и раздражал. Ну и достаточно тонкая талия смотрелась странно при таком размахе плеч.       Пожалуй то, что не смотря на все свои навыки и достижения ее отправляли к шлюхам и стало той последней лопнувшей струной терпения. Она столько работала над своими навыками не для того, чтобы в конечном итоге ее отправили как подстилку для пустозвона, имеющего мизерную толику полезной информации для деревни. И хоть куноичи никогда не отличалась особым терпением, Какузу взяла себя в руки, впрочем, ненадолго, только ради того чтобы забрать киндзюцу, и вернуться к главе деревни за его головой.       В деревне ее не держало ничего. Деньги, которые она потом и кровь зарабатывала для лечения матери уже были не нужны, она умерла раньше, чем Какузу начала зарабатывать достаточно, чтобы хватало на необходимые лекарства. Если бы она только была сильнее, она бы успела заработать больше денег, то мама осталась бы в живых. Этим миров правят деньги, и даже сейчас, когда она нукенин, ей все еще нужны деньги для комфортного существования.       Куноичи никогда не вела счет времени, сосредотачиваясь на полном овладении украденного киндзюцу, да поиском новых, гораздо более сильных сердец для масок. По хорошему, она не нуждалась в компании, и уже тем более не собиралась ни на кого работать, но эти идиоты предлагали слишком хорошие деньги за такую плевую работу как отлов джинчурики. И было бы все хорошо, если бы ей перестали постоянно запихивать напарников, которые увы и ах, слишком легко умирали, потому что были бесполезным мусором.       Хидан был точно таким же мусором, правда, религиозным, и чуть более полезным, чем все остальные. Но в целом он был таким же шумным, капризным, и ужасно раздражающим. И бессмертным, что раздражало больше всего. Ох, ну еще он был неимоверно забывчивым, и по мнению самой Какузу - непроходимо тупым.       — Ну съешь всего ложечку, — на лице Хидана была омерзительная улыбочка, и спустя мгновение, его отрубленная голова покатилась по полу, — Эй, дура, я пытаюсь проявить уважение!       — Я уже минимум три раза говорила, что ненавижу желе из каштанов, — даже не поднимая головы напарника, она обошла его стороной, пока обезглавленное тело продолжало размахивать ложкой со злополучным желе. Хотелось еще и пнуть его пустую голову, просто так, развлечения ради, но что-то глубоко внури запротестовало на подобное действие.       — Ты просто не понимаешь его прелести! Постоянно жуешь эти паштеты из печени, — тело, все еще без головы, пытается словить эту самую голову, не опрокинув при этом желе.       — Идиота кусок, — презрительно бросает Какузу, смотря на нелепые действия своего напарника.       — Бешеная баба, — не остается в долгу Хидан, наконец вернув отрубленную голову на место. — Я, между прочим, пытаюсь подружиться.       — Засунь свои старания себе же в задницу, — цокает языком брюнетка, поправляя маску. Какая все же досада что этот идиот бессмертный.       — Злобная сука, — сплевывает Хидан, на этот раз вполне себе ловко уворачиваясь от удара, который в очередной раз должен был снести еще не пришитую на место голову.       Какузу определенно раздражало то, что эта белобрысая скотина был бессмертен.       К постоянному блеянию Хидана, оказалось, можно привыкнуть, хотя Какузу этого действительно не хотелось. Но стоило признать, он уже стал в разы меньше бесить ее, чем это было раньше, все же, они работали вместе далеко не первый год, и их препирательства стали скорее развлечением для куноичи, нежели несли реальное желание оскорбить другого. Но это не значило, что ей хоть немного нравилось его общество.       Хидан любил говорить не по делу, тратить деньги на бесполезную хрень, а потом слезно умолять выделить ему еще немного наличности, потому что из-за очередной глупости у того не осталось денег на еду. И что самое мерзкое, иногда ему все же удавалось надавить на жалость и выклянчить пару рё, а сама Какузу вспоминала голодное детство и отчаянные попытки набить желудок хоть чем-нибудь, лишь бы поскорее уснуть, да набраться сил для предстоящего дня трудной работы. Джашанист был повесой, и пока что куноичи не могла понять, что в нем раздражало больше, его забывчивость, безалаберность, или слишком легкое отношение к жизни, когда вокруг творится такой ад.       Но многое изменилось именно после стычке в Конохе, когда им чудом повезло улизнуть от проворной джинчурики Девятихвостого, а Хидана еще несколько дней трясло. Джашанист отказывался от еды, коса была заброшена в дальний угол комнаты, и насколько Какузу знала, ему уже пора было приносить жертву, дабы продлить свое бессмертие, однако, блондин даже с места не сдвинулся, продолжая который день тупо смотреть в стену.       — Удивительно что ты настолько убиваешься из-за неудачи, — джашанист не отреагировал на ее слова, лишь чуть наклонил голову набок.       — Мне плевать на цели организации и захват джинчурики, — голос непривычно спокоен, и мужчина даже не разу не ругнулся за прошедшие дни, хотя от обилия ненормативной лексики уши сворачивались в трубочку. — Я не буду заниматься захватом Девятихвостого.       — Тебе за это платят, идиот, — Какузу в раздражении складывает руки на груди, пользуясь тем что благодаря утягивающим бинтам ничего не мешало.       — Вообще похуй, — он поднимается на ноги, накидывая фирменный плащ на полуголое тело. Коса отправляется в нательную печать на правой руке. — Кого-то другого, да пожалуйста, но джинчурики Кьюби я трогать не собираюсь.       — С чего это? — вдруг заинтересовалась женщина. Она вообще впервые видела напарника в таком состоянии. Слишком сосредоточен, слишком мертвый взгляд, слишком чужой, словно незнакомец, а не ее напарник последние пять лет.       — Это глупо, — он дернул верхней губой, а взгляд малиновых глаз был устремлен прямо на нее, вновь разворошил что-то глубоко в душе, покрытое слоем пепла. — Был ли у тебя в жизни близкий человек? Настолько близкий, что ты была бы готова жизнь за него отдать?       Какузу нехотя кивнула. Мама. Она и правда была готова отдать за нее жить, или продать себя на органы, лишь бы были деньги на покупку лекарств, лишь бы вылечить, спасти, лишь бы она осталась рядом с ней.       — А теперь представь, что этот человек буквально умер у тебя на руках. И вот, спустя почти век ты встречаешь точную копию этого человека. Ну разве что есть небольшие отличия, — Хидан тремя пальцами проводит по обеим щекам, и куноичи понимает этот намек. — И эта копия умирает почти так же, как и дорогой тебе человек. С одной лишь поправкой - Узумаки выжила после снятия кожи, а моя сестра, которую сожгли заживо - нет. Считай меня идиотом, но у меня рука не поднимется на этого ребенка.