Виски

      Не сказать что Джирайя раздражал его с самого начала, скорее, это проявилось со временем. И пожалуй отправной точкой стали именно эти дурацкие метки на лице, что связали их единой историей, от которой Белого Змея коробило каждый раз, стоило вспомнить об этом. Хотя наверное коробило больше не от самой истории, а от реакции мамы, которая обладала слишком веселым нравом, совсем не подходящим куноичи.       — Зато будет что вспомнить на старости лет, — вторил отец, смотря, как смеется его жена, а сам Орочимару дует губы в обиде. — Нашел из-за чего расстраиваться, Ори.       — Главное, что не красная краска, — мама упорно пыталась подавить смех. — А то все бы считали, что эти узоры связали вас, будто красной нитью судьбы!       Ох, сколько раз он будет вспоминать слова матери, понимая, что она смотрела куда глубже в суть вещей, чем сам Орочимару. Эти узоры стали отправной точкой их странных взаимоотношений с Джирайей, что год от года становились все страшнее.       Начало все с этих идиотский узоров, а продолжилось шоколадом на день признаний. Он был воспитанным парнем, пусть и уже несколько лет как сирота, но просто выбросить жест доброй воли не мог. Потому что так воспитали, в уважении к чувствам других, и теперь, оставшись совсем один он старался пронести эти догматы дальше в жизнь, передавая их своим детям. Однако быть вежливым с этим Жабьим придурком получалось крайне редко. Слишком уж легко сокомандник выводил Орочи на эмоции.       Но как оказалась, служба деревне немного не то что он представлял себе по рассказам родителей. Орочимару никогда не считал себя желчным или ехидным человеком, но привычка хамить и брызжить ядом оказалась куда более действенной тактикой по отваживанию неугодных, чем спокойное и корректное объяснение своей позиции, дабы не задеть чувства человека. И это работало со всеми, кроме все того же Джирайи, и это неимоверно раздражало, а в копилку добавился еще один пункт. Скоро он сможет написать полноценную книгу, почему же его сокомандник так бесит.       Хотя тут еще можно было подумать, что бесило больше, то, что Джи уделял ему внимание, или что продолжал таскаться за Цунаде, не смотря на все проявляемые знаки внимания, что становились откровеннее год от года. Или же то, что блондин был любимцем женщин, и уже к шестнадцати успел заработать себе определенную репутацию, от которой, честно говоря, тошнило.       Хотя Орочи и сам не был святым, правда, не таким идиотом, чтобы о его любовных похождениях знал хоть кто-то. Определенно догадывались, все же внешность у брюнета примечательная, и было глупо надеяться, что он не будет пользоваться таким очевидным преимуществом, как привлекательность, пробуя на “вкус” оба пола, так и не определившись, что было больше по душе. Потому что эти люди не были одним сереброволосым, шумным недоразумением, что вносит беспокойный ураган в его размеренную жизнь.       Когда они переспали в первый раз, Орочимару хотелось банально расплакаться из-за того, что дал слабину, что поддался на уговоры сокомандника, и что теперь, получив желаемое, Джирайя оставит его в покое. Но не этого ли он добивался? Однако мысль о том, что чувства парня могут быть настолько уверенными больно ударило куда-то под ребра, заставляя беситься от собственного бессилия и осознания того, что сам Белый Змей давно пропал, и если Джи сейчас все сведет в шутку, то брюнет даже не знает, что с этим делать дальше.       Но не изменилось ровным счетом ничего. Джирайя так же увивался за Цунаде, так же тащил его напиваться в баре, и каждый раз это заканчивалось бурной ночью, после которой начинало казаться, что вместо крови по вена течет желчь, разъедая тонкие стенки сосудов. И поговорить толком не могли, Жабья морда постоянно съезжал с разговора, а сам Орочимару не хотел, чтобы эта пытка заканчивалась вот так. Ему нужны были ответы, но в то же время он и не желал их получать, надеясь, что все разрешиться само собой.       Из схватки с Ханзо им действительно повезло выбраться живыми, не иначе, заслужив титул “Саннинов”, однако никто из них так и не смог осилить природную чакру в достаточной мере, чтобы нормально ей пользоваться. Тогда же и была найдена тройка из Аме, которых по первости хотелось убить. Потому что Орочимару знал каково это - быть сиротой, а учитывая военное время и почти разоренную деревню Дождя оставлять детей в живых было как минимум не честным по отношению к ним. Так же как и отнимать жизни, по сути.       Это был сложный выбор, и точку поставил именно Джирайя, оставаясь рядом с детьми, и что-то в Белом Змее противно ёкнуло, заставляя присоединиться к этой авантюре, хотя он никогда не считал себя авантюристом, и уж тем более не искал приключений намеренно.       Хотя дети были забавными, стоит признать. Тогда он даже и не думал, что младшенький Узумаки будет настолько любопытным, напоминая ему одну девчушку из академии Конохи, которую он видел мельком. Это потом, когда Джирай возьмет к себе в ученики Минато он узнает, что у Кушины есть младший брат, который вместе с матерью ушел в Аме, подальше от назревающей над Узушио опасностью.       Странно было все это, и оглядываясь назад брюнет понимал, сколько раз чужие судьбы замысловато пересекались, переплетались, а то и намертво спутывались с его собственной линией судьбы.       Он уже работал в АНБУ, когда одна из его коллег, Кано, попросила о помощи. Ее идея была дикой сама по себе, но женщина хотела ребенка, безумно, и почему-то решила что Орочимару - прекрасный донор биологического материала. Но обратилась она к нему не только из-за этого, а из-за знаний, которые помогут вмешаться в плод так, чтобы ребенок был точной копией Кано. Забавно что Митараши даже потребовала с него договор связанный чакрой, что Орочи ни под каким предлогом не ввязывается в жизнь будущей дочери, только если это не приказ Хокаге, и так же не имеет права рассказать ей о степени родства.       Ох, Джирайю тогда переклинило хорошо. Настолько хорошо, что Жабья морда даже не разговаривал с ним около трех лет, полностью игнорируя. Насколько он знал, мозги ему вправила именно Цунаде, объясняя сложившуюся ситуацию не только с медицинской точки зрения, но и с женской позиции. Митараши была дамой в возрасте, и связывать себя серьезными обязательствами с кем-то ради ребенка не собиралась, а Орочимару лишь удобный инструмент. Самому Имаи было глубоко плевать на происходящее, он и сам не до конца понимал, почему согласился, и как потом Анко оказалась частью команды, сенсеем которой его назначили.       Девочка почему-то безумно восхищалась им и хотела стать личной ученицей, что для самого Орочимару грозило лишь лишней головной болью как минимум. И не только потому, что была полна энтузиазма и почти неуправляема, но еще и имела матушку на пенсии, которая ему плешь проест за несоблюдения договора. Он избегал Анко как огня, пока она наконец не оставила его в покое, и не начала крайне злобно зыркать в его сторону. “Като рассказала ей обо всем” понял тогда Саннин, и спокойно выдохнул.       Становиться часть жизни намечающейся четы Намикадзе-Узумаки он совершенно не собирался, но опять сыграл свою роль Джирайя, что с легкостью втянул его в очередную авантюру, и на всех “семейных” посиделках Белый Змей присутствовал чисто в качестве мебели, после чего долго и со вкусом отыгрывался на бывшем сокоманднике за все хорошее. Орочимару, в отличии от Джи и Цуны все же смог освоить природную чакру, и прозвище Саннин носил не просто так, пусть и не любил пользоваться режимом мудреца. Змеиный хвост был для него лишней конечностью, и то, что от него невозможно избавиться лишь раздражало. Примерно так же, как и появляющиеся рога.       За столько лет их отношения с Джирайей так и не продвинулись, оставаясь на планке “перепихона после пьянок” и никто из них не собрался менять подобного. Почему бесстрашный Джи не хотел делать первого шага он просто не понимал, а самому Белому змею было банально страшно хоть что-то менять, хотя год от года уже начинало зудеть под кожей от чувств, от желания чтобы эта сволочь не уходила за очередным поиском информации, чтобы наконец прижал свою задницу в Конохе, рядом с ним, и никуда не уходил.       Но он вновь ушел, оставляя после себя лишь пепелище. Прямо после смерти Минато и Кушины. Честно сказать, Орочимару и сам тяжело перенес их смерть, понимая, что если сейчас уйдет еще и Джи, то никого не останется, чтобы помочь справится с горем. Но он ушел, словно не видел состояния Имаи, словно не слышал его просьб не оставлять его на произвол судьбы. Просто взял и ушел, оставляя в груди огромную кровоточащую рану.       Эту рану не смогли залечить ни дети, которых он подбирал на миссиях, ни Наруто, присмотр за которой по первости воспринимался форменным издевательством, учитывая сколько попыток он предпринял чтобы взять над ней опеку. А теперь его приставили присматривать за этим ребенком.       Но как оказалось, как раз таки у Наруто и получилось срастить края этой раны. Не залечить, нет. Смыть кровь, обмотать бинтами и помочь ране перестать болеть и не напоминать о себе при каждом движении. И Орочи знал, что Нару не слепая и прекрасно видит происходящее между учителем и крестным, но не лезла в их с Джирайей отношения, лишь всегда оставляла им время побыть наедине друг с другом, всегда находя какие-то свои очень важные дела, не смотря на то, что Джи все же был ее крестным, и она, не смотря на происхождение души, привязалась к Жабьему отшельнику, и скучала по нему, если тот надолго покидал деревню. И все равно давала им время побыть наедине.       Понимающая, прощающая и такая взрослая девушка в теле ребенка, что никогда не лезла в жизнь близких, лишь подталкивала на начало нужной дороги, оставляя последний выбор за идущим. При этом, если не вглядываться, казалась ребенком-проблемой за которой нужен постоянный присмотр. Но скорее, она делала все свои пакости просто так, потому что хотелось.       И то, как они с Цунаде глупо повелись, пропустили атаку изнутри не могло не бить по самолюбию, все так же застревая болью где-то в ребрах. Он прекрасно понимал действия Нару, знал, почему она так себя ведет, и просто отпускал ситуацию, зная, что она обязательно вернется, чтобы просто сесть и поговорить. Потому что в отличии от самого Имаи, в ней не было панического страха все разрушить.       — Тебе принести что-нибудь вкусненького? — отвлек его от мыслей Джирайя, что собирался в госпиталь за очередной порцией лекарств.       — Знаешь, я бы сейчас не отказался от булочек, которые печет Наруто, — грустно улыбается Белый Змей, устало прикрывая глаза.       Ему становилось лучше, но все же, нужно было соблюдать постельный режим, если он хочет вернуться в строй а также участвовать в предстоящей войне. Всего лишь осталось потерпеть полторы недели, и все вернется на круги своя. Орочимару опять будет носится по штабу, подготавливая бойцов, а Джирайя уйдет собирать информацию.       Жабий отшельник пожал плечами и ушел, оставляя Шиму-сан присматривать за ним, хотя его состояние уже давно стабилизировалось и было далеким от критического. По личным ощущениям, он хоть сейчас мог пойти тренироваться в привычном темпе, однако решил прислушаться к рекомендациям Цунаде, а Пятая настаивала на том, чтобы он продолжал соблюдать постельный режим, пока не законится курс приема лекартсв.       За время отсутствия Джи успели зайти Таюя и Кимимару, отчитываясь кто из его воспитанников останется в Конохе, а кто будет выступать на фронт. Было решено что Кагуя, как обладатель лучшего генома будет более полезен на передовой, так же как и близнецы Сакон и Укон из-за слаженного дуэта и высокой скорости, в то время как Таюя, Джиборо и Кидомару остаются защищать деревню. Ну и передавали скорейшего выздоровления, потому что без своего капитана АНБУ стали распоясываться.       Джирайя вернулся спустя четыре часа, когда Орочимару уже откровенно скучал, облокотившись на окно и изучая меняющийся пейзаж за ним. Жабий Саннин довольно улыбался, аккуратно положив пищевой свиток рядом с левой рукой Орочимару, от чего тот удивленно приподнял брови.       — А ты открой. — посоветовал бывший сокомандник.       Внутри свитка были еще горячие булочки. Те самые булочки с корицей и сладким кремом, которые любила печь Наруто, и который обожал сам Орочимару, не смотря на всю нелюбовь к сладкому.       — Она, конечно же, возмущалась что мы отвлекаем ее от тренировок отряда, но твою маленькую просьбу выполнила. Слышал же, что она возглавляет третью сторону, и поведет за собой джинчурики? — золотые глаза удивленно распахнулись. Наруто? Его Нару, которая терпеть не могла брать ответственность за чужие жизни - главнокомандующий джинчурики? — О, значит Цуна решила пока то не шокировать тебя. — хохотнул Джирайя, светясь от счастья что именно он рассказал эту новость. — А еще, она передает тебе скорейшего выздоровления и очень надеется, что мы все выживем в этой войне.       — Джи, — голос против воли становится жалобным, но теплые объятия тут же успокаивают поднявшуюся из глубины души бурю.       — Несмотря ни на что, она все еще очень сильно любит тебя, сколько бы не злилась. — чужие губы утыкаются в макушку, согревая ее своим дыханием. — И я тоже очень люблю тебя.       Внутри все взорвалось и словно собралось в обратном порядке, перекраивая привычные процессы, происходящие в организме, лишая голоса и хоть одной здравой мысли. Они никогда не говорили о чувствах, постоянно ходили вокруг да около, и теперь, столько лет спустя все же решили разобраться во всем. Прямо перед войной, как будто дальше времени может больше не быть.       А времени и правда может не хватить, потому что никто не знал, что ждет их впереди.       — Спасибо, — Орочи до боли зажмуривается, не позволяя слезам стать поводом для гордости Джирайи. — И… — слова застревают в горле, от чего приходится сделать глубокий вдох. — И я тебя. Так давно, что уже не вспомню, когда именно это началось.       — Я знаю, — брюнет буквально ощущал, насколько светится от счастья Джирайи, и глупая, чуть смущенная улыбка расползлась по его губам вслед за Джи.