Дочь Паши

И всё же, Амир-Паша не обманул Умиду, когда сказал, что султан Сулейман и жена его, Хасеки Хюррем-Султан решили поесть с семьёй паши. Умида-Султан, будучи воспитаницей Роксоланы, подражала Хасеки и уважала эту рыжеволосую султаншу. За столом сидело пятеро: сам падишах, сидящей рядом с женой, Ибрагим-Паша, подле Амира-Паши и Умида. Она сидела напротив Сулеймана и, в отличие от людей, сидящих за столом, ковыряла вилкой по овощам и проглатывала их. На тарелке её не было и куска мяса. Умида уже думала, с каким выражения лица будет спрашивать Роксолана «почему ты не ешь мяса?». Роксолана, или же Хюррем-Султан заменила Умиде маму. И даже, познав о попытке убить малышку, сделала Умиду неприкосновенной, а неудавшихся палачей казнила. Волосы, цвета алой зари, да глаза, цвета ореха. Вот какой запомнила женщину Умида. И знала она, что звали её при рождении Анастасией и была она дочерью священника христианской церкви. Такую же церковь нашла и Умида, когда гуляя по Стамбулу, грустной от предательства Рея, забрела куда-то далеко. С те самых пор часто бегала туда юная и любопытная Умида, скакала возле святого отца, да помогала ему, наплевав на свой титул и происхождение. А однажды, сидя с хором и улыбаясь прекрасным мелодиям, что лились из уст певчих, девочка и не заметила, как сама стала напевать. С тех пор и она пела в хоре, улыбаясь в белом своём наряде, словно чёрный лебедь с белой, невинной душой. Но познав про это, Ибрагим приказал сжечь церковь. И опять любимые Умидой люди беспомощно и жалко отдавали душу.

Они умирали на глазах Умиды.

Но тогда девушка не оставила дорогих ей людей. Некоторые сами успели сбежать из горящего бывшего рая и тогда показалась истинная их натура и восьмой грех, который ещё не признавали — безразличие. Тогда, не боясь огня, адского пламени, девочка, четырнадцати лет, вбежала в церковь, да слёзы покатились по её щекам. Под доской лежал святой отец, да лицо его было умиротворённым. Девушка пыталась вытащить его, но служитель церкви только вздохнул: «Не нужно, моё время пришло.» В той церкви дали ей христианское имя, о котором она просила. Екатериной прозвали её, что означало «вечно чистая». И не забыла этого имени Адебоуол. И всё-же, Роксолана задала тот самый вопрос о еде, потому Умида и ответила: — Я не ем мясо, Госпожа, от того, что не могу представить, как сильно убивается мать по своему дитю, что мы едим сейчас. Однажды, хоть и не в этой жизни, но нас тоже будут есть. Так, возможно, мы будем намного человечнее, чем сейчас? — Убиваться по дитю способен только человек, да не боле. С презрением фыркнул Ибрагим, довольно улыбаясь. — И только человек способен продавать себе подобных и убивать, убивать за правду, за веру и за обычную территорию, что, возможно, и не нужна. А лань, иль олень… Они живут мирно, да не убивают друг друга, а волчица защищает своё дитя до последнего, так может и не стоит считать их бездушными? Сулейман поразился уму Умиды, сразу увидел, что на вид маленькой девочке, столько ума и доброты, столько мудрости, что и в отце её не было. Обычно женщины хотят угодить мужчине, а полуафриканка мыслит трезво, да ещё и отцу не пытается угодить. И тогда спросил Сулейман: — Отчего твой ум настолько богат? На это Умида только усмехнулась, вставая из-за стола: — Оттого, что я видела жизнь простого народа, да жизнь во дворце. Человек в одиночестве способен на многое, не только рыдать о одиночестве. И направившись в свою комнату, прошептала: «а ещё, потому, что я видела, как жизнь уходит из моих любимых…»