Дочь Паши

Теперь прогулки на рассвете и закате были для Умиды с Реем постоянными. Иногда они бегали по крышам, играясь и смеясь, иногда проводили время в комнате Рея в корпусе (большинство не обращало внимания на шумы из комнаты, они привыкли к этому), а чаще всего скакали на лошадях по лесу, но все эти игры всегда заканчивалось одним: Умида, пытаясь скрыть радость и счастье от этих прогулок, рассказывала все детали встречи Бончурк. Да и сама Бончурк-Хатун с радостью слушала свою воспитанницу и незаметно для самой тёмнокожей Елизаветы укладывала её спать и просто улыбалась, видя, как верная Аниса примостилась у живота Госпожи. В детстве маленький Реис-Ага не имел собственной комнаты, потому после игр с Умидой, будущий янычар спал, бывало, в конюшне рядом с Орлом, на лавочках в саду. Хотя вопреки крикам юных нянюшек Адебоуол с радостью спала в обминку с мальчишкой, что старше её на год. А он сопел как ангелочек! И чего же служанки боялись? Порочности? Может, боялись того, что такая милая сценка перерастёт в нечто ужасное? О, наивные дурочки! Сероглазая не раз слышала, как говорили одалиски и евнухи о том. Зачем же Султан Сулейман имеет гарем, не раз видела, как Хюррем-Султан ходила к мужу ночью в откровенном наряде. И ей было плевать. Как плевать и её мужу на неё. Он не трогал её, она не обращала внимания. Несчастный, ужасный брак по расчёту! Сегодня погода была тихая, а ночи белыми, только изредка шуршали листья на траве, когда лёгкий ветерок касался их, играясь, словно кот с мышью. Было тихо, даже не одна птица не решалась петь свои мелодии и по густому лесу разносились пения двух голосов: женский, можно сказать, приятный и мужской, так же обладавший некой приятностью. И принадлежали они чёрноволосой Умиде и Рею, глаза которого были коньячного цвета. Улыбаясь, молодые пели свою песню, правда османка приятно удивила янычара своим умением говорить на родном его языке. Но резко прекратив свою песню, девушка с вьющимися волосами, перешла на галоп, заставляя Хазан испачкаться в грязи. Как же так можно, Умида? — Догоняй! — Засмеялась Султанша, одетая в запасную сорочку, штаны и сапоги своего попутчика. — Если догонешь… Не договорила леди из высшего общества, увидела перед собой чёрную шкуру Ворона и его глаза, в которых, как ей казалось, она видела настоящий огонь. Умиде казалось, что Ворон и Хазан были постоянными противоположностями. Он был, словно бурей, диким и подпускал к себе лишь избранных, он наверно и не знал, что на свете бывают люди-женщины и просто не подавался ничьим указаниям. А что Хазан? В её голубых, ярких глазах можно было увидеть айсберг, холодный и спокойно плывущей по воде. Она знала, что прекрасна, оттого и любила себя, часто показывала это грациозной походкой и гордо поднятой головой. Была в меру послушной, но больше всего она умела подражать людям, она сострадала Умиде, когда ей плохо и радовалась, подобно ребёнку, когда видела чёрного Ворона. Некоторые евнухи и правда говорили, что красивая Умиде кобылка досталась: солово-пегой масти, на правых её ногах были белые носки, а длинная песочного цвета вьющееся грива, которая плавно переходила в белый, была ей ниже колена. Так же у неё была светлая отметина, идущая ото рта, до самых ушей. Ворон же был вороным, огромным жеребцом с яркими янтарными глазами, вьющейся чёрной гривой и пышными щётками на ногах (такие же имела и Хазан). Такой же красивый, подстать кобыле из конюшни самой султанской семьи. На появления Рея девушка среагировала хмуро и в какой-то степени обиженно: ей пухлые губки сморщились, бровки нахмурились, а личико скривилось в недовольствие. И тогда она в возмущении произнесла: — Требую реванша! Рей на это только засмеялся и поравнявшись с Умидой и Хазан, вслед за османской Госпожой бросился вскачь. Хазан почти догнала Ворона, но Умида почувствовала на себе, как лошадь вот-вот устанет и бросит эту глупую затею. Играть в догонялки будучи взрослой? О, какой вздор! В следующий миг смех по всему лесу разнёсся до самого дворца Топ-капы: Ворону надоело таскать своего наездника, потому теперь янычар был сброшен в лужу. Довольный собой взрослый жеребёнок гордой походкой подошёл к голубоглазой красавице-Хазан, с которой, на тот момент, Адебоуол уже слезла. Смотря на то, как жеребец ласково прикусывает уши лошади, а та довольно фырчит, Султанша задумалась: что это с ними? Неужели это та самая любовь? О, было бы так же легко и Умиде, понять, кого она всё-таки любит! — Рей, скажи мне, что это с ними? Спросила девушка, сев рядом с юнцом, который уже встал на ноги, правда был грязным из-за мокрой земли на одежде. — Что с ними, что с ними, весна, вот что. Фыркая говорит янычар, отряхивая руки. На поясе блеснул какой-то иностранный, красивый предмет, на котором было что-то написано, явно на японском, если не на китайском. Воспользовшись замешкой друга, Елизавета ловко выхватила кинжал, смеясь. Рей отреагировал поздно: негритянка уже бежала подальше от него. Ещё бы она бежала быстро, на ней надеты мужские сапоги, перешитые ею самой под её маленькую ножку! Добежав до ближайшего дуба, девушка обернулась — Реис явно догонял её. Зажав «игрушку» в зубах, девушка начала лезть на ближайшую толстую ветку, которая выдержит её вес. Хвать! Сероглазая даже сидя на руках друга не давала чёрноволосому забрать драгоценность: — Уми! Отдай! — Отдашь, если поцелуешь! Шутя сказала тёмнокожая, хотя в тот же миг поняла: порой лучший друг не понимает шуток. Усмехнувшись, Рей спустил девушку на землю, и только Умида хотела броситься в погоню, прикоснулся своими губами к её соблазнительным губам. И краски заиграли на её лице, а в глазах появилось смущение. Девушка почувствовала, как из её ладони выскальзывает кинжал. Мягко оттолкнув друга детства, девушка насмешливо спросила: — Я же пошутила! Если я скажу, что сменю пол ты и в это поверишь? Улыбка коньячноглазого тут же пропала, тёмнокожая уловила в них скрытую печаль: — Это наша фамильная драгоценность… Единственное, что у меня осталось от отца. Умиде стало стыдно. Как могла она обидеть друга безобидной дурачливостью? Как могла заметить печаль в его глазах! Ей так хотелось обнять его, но отчего же?

***

С наступлением утра Умида и Рей разошлись по домам и уже неделю не виделись. Султанша чувствовала вину перед другом, но как же написать свою печаль в письме? Много раз она писала письмо, но вновь и вновь рвала его на кусочки: они были не достойны искренней печали юноши. Рвала и понимала, что никогда и не могла выразить свои чувств в письмах, не видя реакции, а глазах. Ведь глаза ВСЕГДА правдивы. Даже у немого в глазах можно увидеть его слова и ответить на них. — Госпожа, а не думаете ли вы, что Реис-Эфенди грустит не из-за фамильной драгоценности? Вдруг его печаль была от другого? Говорила Бончук, умело заплетая длинную косу сероглазой Адебоуол, что задумчиво смотрела в зеркало. — От чего же тогда, матушка? С трепетом в сердце спросила полуафриканка, чувствуя как готова кричать. Что же ещё она сделала не так?! — Ваше сердце узнает, маленькая Адебоуол, сердце узнает. Прошептала старушка и завязала локоны Елизаветы ленточкой голубого цвета. Сидя у окна, Умида напевала колыбель, что придумала мама. Она о несчастной девушке, потерявшую мать, но такой ценой она обрела себя. И всё же конец истории был таким же печальным, как и начало: скончалась девушка, повели её на гильотину. А на коленках у грустной Елизаветы сидела Аниса, мурлыча так громко, что заставила улыбнуться хозяйку. Не зря имя кошки означало «лучшая подруга». Но нарушили идиллию крики служанки, которую звали Дженет: — Госпожа! Госпожа! Реис-Эфенди! Лжец! Мерзавец! Умида сжала кулаки и вспылив, дала волю гневу своему, крикнула она: — Как смеешь ты называть его лжецом? Как смеешь порочить его! Дженет пала к её ногам и поцеловав подол её платья, произнесла: — Не велите душить! Мне жаль вас, Госпожа! О, как же вам будет тяжело с таким грехом! О, как жаль! Успокоившись, сероглазая отдала приказ: — Почему же янычар для вас мерзавец и лжец? — Он убийца! Убийца! Ох, ладно бы это был бездомный, так это ж паша! Сердце Умиды упало после такой новости, схватившись за сердце, османка невольно свалилась на кресло, с которого вовремя спрыгнула Аниса. — Госпожа! Вскочила на ноги фея Бончук. Умида, тут же встав и собрав всю свою отвагу, слёзы и гнев, взяла с вешалки плащ и выбежала на улицу, прыгнув в карету. Только и услышала она, как пытаются догнать её жалкие нянюшки. Лошади, впряжённые в карету, скакали быстро. Будто бы в такт сердцебиению несчастной Ибрагимовой дочери. И едва только остановилась карета из золота, как выпорхнула чёрная бабочка из неё. Задрав подол платья, Умида бежала навстречу убийце. И увидев его, её руки задрожали. Весь в чужой крови он стоял над бледным телом. Над своей жертвой. Подлец! И не видел он Умиды, не слышал частого её дыхания и биения сердца. Сделав уверенный шаг к нему, девушка дрожа спросила саму себя: — Рей? Может, ошиблись служанки? Может, увидели юношу схожего внешне, но никак не внутренне? Никогда они не видели в нём человека! Только полезную игрушку. Янычар обернулся. Точно был он. В крови, в грехе, но он. — Как ты мог? Беспомощно прошептала Умида измученным своим голосом. О, Господи, сколько же мук предстоит испытать девушке? — Уми… Янычар смело сделал шаг, девушке и обнял её. Уми слышала взволнованный стук его сердца. Лживого сердца. И её сердце лгало ей, оно кричало «не виновен он, не виновен!», а разум. Он чётко кричал: «беги!». Платье окрасилось в кровь. И плевать. В кровь окрасилась душа того человека, что недавно радовал её! Оттолкнула она его, сквозь слёзы. — Я просила тебя! — Голос переродился в крик — Как ты мог?! Рей помрачнел: — Почему ты не веришь мне? Я думал, ты другая, а не как другие лживые змеи гарема. Он сказал это в след плачущей и убегающей Умиды. Прыгнув в карету, она отдала указания ехать домой.

К таким же лживым змеям.