Дочь Паши

Книги Умиде были лучшими учителями, чем любые другие люди из разных стран. Лучше всяких Пашей и Господ, коих окружали Умиду как мухи, что парят над падалью. Но и книги, порой, бывали глупыми: все они были полны любви, а любовь казалась маленькой госпоже явной глупостью, да и смотрела она с усмешкой на то, как наложницы с трепетом говорят о Сулеймане, восхваляли его как Аллаха и считали, что он был их спасителем. «Мне нет спасения без Падишаха!» — говорила Роксолана, когда Умида в очередной раз ругала заботливую Хасеки за её ревновность к Сулейману. «Как глупо, матушка.» — усмехнулась тогда Умида и улыбка её, теперь уж редкая, красовалась на лице тёмнокожей. «Что же для тебя не глупо, Хатун?» — в любопытстве спросила тогда рыжеволосая Хюррем. «А что глупо для вас? Расизм разумно? Обращаться с женщинами? Коих считаете это разумным, то вы не уважаете жизнь свою. Власть и славу? Валиде умрёт так же, как и тело её, да и зачем люди стрелятся к этому, ежели нас ждёт ОДИН ИСХОД?» — сказала тогда Умида и поклонившись приёмной матери своей, вышла из покоев в сад. Но что же сейчас сказала бы Умида Роксолане? Согласилась бы? «Да как же были правы вы!» — молвила Умида, рыдая в золотую подушку, обшитую золотыми нитями, когда вновь просыпалась от сна, где был жалкий подлец. И сейчас, стоя перед ним, девушка лишь глупо глядит на него и молчит, одетая в янычарский красный кафтан. — Умида, ты сошла с ума? — произносит Рей со скрытой тоской и нежностью в хриплом голосе своём. — Ежели это и так, какое дело тебе до меня? Голос Умиды, казалось, был холоднее ветра зимой, был словно стальной клинок, что пронзает горячую плоть. Султанша лишь моргает и наблюдает за тем, какие эмоции приобретает лицо Рея — убийцы, что зарезал вельможу. — Зачем ты явилась сюда? Посмотри на себя, тебя поймают, янычары не глупы и уж точно не слепы. Рей, словно и не обращая внимания на тон Султанши, наклоняет голову на бок в вопросе. — Мне надоело то, кем считают мужчины женщин, как принижают их и как продают их, словно мясо на рынке. Мне надоело. В полной решимости говорит Умида и, предугадав слова старого друга, отчеканила: — Я останусь здесь, даже если мне придётся убить кого-то. Убийца ты, убийца и я. — Одумайся, глупая! Ты погибнешь ещё в начале, войны не посмотрят на то, что ты девушка и убьют тебя! Юноша уже взмолился, что заставило Умиду на минуту задуматься. На её лбу появились морщинки, когда та задумчиво сморщилась, а затем усмехнулась: — Так погуби меня сейчас, милый друг, покажи мне своё мастерство. Реис посмотрел на решительную, казалось, сумасшедшую девушку, что сейчас смотрела на него привычным ей грустным взором и лишь скрестила руки на своей груди и произнесла далее: — Поверь, в нашей дружбе наступила осень… Понимаешь? С каждым днём она всё больше и больше замерзает, листья опадают. Всё засыпает, становится хмурым и в конечном счёте наступает зима. — Но после зимы наступает весна — пора любви. — Оборвал девушку янычар, словно больше не мог терпеть её мучительный и холодный тон в голосе. — Умида, я не стану драться с тобой. Хотя бы потому что… — он замолчал. — Потому что ты мой друг. Умида родилась осенью, но день тогда был тёплым и будто бы приветливо встречал юную Султаншу, будто бы хотел показаться Адебоуол беспечным и красивым… Но более Умида не чувствовала радости, когда вновь наступил этот день. Зачем радоваться ей, коих проведёт она его в полном своём одиночестве? Сейчас, смотря на Рея и в коньячного цвета глаза его, девушка видит разраг осени, золотые падающие листья и слышит знакомые строки их песни, песни о переменах: «Только прежние страхи больше не возьму с собой…». — Реис. Мы БЫЛИ друзьями. А сейчас… — Дева остановилась, она внимательно наблюдает за реакцией янычара, а после улыбается: — Нам пора вырасти, даже если я и любила тебя, после смерти Амира-Паши меня выдадут за другого Пашу, возможно от него я рожу детей и забуду про тот грех, что ты совершил. — Умида, я не убийца. Неужели ты действительно повелась? Чёрноволосый произносит это с такой очевидностью в голосе, словно бы это была ложь. Глупое, глупое султанское сердце! Оно пылает огнём, когда прекрасный и статный юноша стоит рядом. Когда говорит он имя её и молвит, когда дышит он рядом с ней. Сердце кричит, желает обнять и прошептать на ухо: «Ты не виновен». Но благородное самообладание держит сердце в клетке, словно рабыню в золотой клетке гарема. — Коли не виновен, что ж глаза прячешь? А ежели нет крови на руках твоих, то что же делал ты над бренным телом? Произносит «Тюркер» и боится пошевелится, боится, что достанет янычар клинок и зарежет её как свидетеля. — Амир-Паша, верно, вынюхал, о нашей дружбе. Он словно кот, играющий с мышью, он играет с твоим отцом. — после этого он перешёл в шёпот и, казалось, вокруг умолки и птицы, и ветер, что намерен был оторвать листья с деревьев, Умида даже не слышала ржание Ворона и Хазан, они, казалось, с интересом смотрели на Рея: — Он хочет добиться власти, а Ибрагим его марионетка. Умида искренне засмеялась и произнесла: — Шутишь ли, Шайтан? Амир не османской крови, не может он править. — Коли я вру, вырви мне сердце! С уверенностью говорит Рей. Умида задумалась: есть в словах бывшего друга малейшая правда. Но стоит ли верить тому, кого видели на месте убийства? — Нет у тебя доказательств. Вынесла свой вердикт Султанша и лёгкой походкой своею подошла к двум лошадям, что покусывали друг друга, выражая симпатию. Многое в человеке можно узнать просто взглянув на его взгляд и походку, как говорит Айзада, на линии на руках и на цвет глаз, его разрез. Но видя перед собою Ворона и его янтарный взгляд Умида вновь и вновь вспоминает смех Айзады, что часто разливается по саду в Топ-капах. Айзада была глупой двадцатилетней девушкой, что сбежала из дворца, родив мёртвого Шехзаде. Девушка не смогла смириться со судьбою быть выданой замуж, потому и прихватив за собой братца Али-Агу, девушка сбежала той же ночью. Но много раз, катаясь в саду на Хазан, Умида вспоминает то, как насмешливая бывшая Александрия говорит Али, что когда-то был Савелием, о том образе, что создала себе когда-то Айзада, слушая рассказы дяди: мечтала славянка о статном юноше, коих было плевать на любую внешность девушки и низкий Айзадин рост, который любил смеяться и был предан сердцу, а не статусу и вере: для Айзады всё было пустым. Слова для девушки обладали необычайной пустотой, а великие мысли певцов, поэтов и писателей наполняли душу девушки, что задумчиво сидела в углу и кидала карты, всё время шепчя что-то на латыне. «Будет у тебя и сын и дочь, — вспоминает слова Айзады Умида, когда в последний раз девушка была у юной ведьмы, — но бойся лесов, бойся крови, но главное, уйми эгоизм в себе, тогда будут счастливы и тихий и новорождённая». «О чём же ты говоришь, Айзада?» — вновь подумала Умида и вздохнув, отобрала у вороного жеребца шапку янычарскую. — Коих воистину я поняла сердце своё, — произносит Умида, прячя волосы в головном уборе, — я верю тебе, Рей, я верю тебе и пусть ошибка моя будет забыта. Глаза Рея заблестели радостию, а сама Султанша улыбнулась глупо, да промурлыкала, словно кошка: — Es-tu d'accord avec moi?* Юноша молчит: не понимает, что же сказала сероокая девица? Умида вновь одаривает его улыбкой, как вдруг слышит стремительный топот копыт. Поднимает тогда глаза «Тюркер» и видит пред собой четырнадцатилетнего юношу, что скакал на светло соловом жеребце с белыми гольфами на ногах. За спиной, из маленького рюкзака юноши, выглядывали холсты, а ясный взор голубых глаз уставился влюблённо на «чёрного лебедя». Неужели раскроет новобранец правду и расскажет всем, а саму Умиду сошлют куда-то далеко, туда, где не будут петь любимые мелодии птицы, туда, где осенние листья не будут красиво падать и туда, где страшно будет сказать страшное слово «навсегда». — Он ничего не скажет. — Уверено произносит Рей и смотрит то на нового, для девушки, персонажа, то на Умиду: — Это Исхан. Постоянно что-то рисует. Умида молча слезла с Хазан и сделав реверанс, улыбается Исхану: — Рада была познакомиться с вами, юноша. А коли молчите вы? — Я-я… По-оражё-ён. — Говорит Исхан и умолкает, словно стыдливо. — Прости-ите ме-еня за заи-икание. — Ежели я злиться должна? В усмешке говорит Умида и с уверенностью отмечает про себя, что юноша довольно миловиден и обладает короткими тёмно-русыми волосами и голос его на редкость нежен. Словно ангел, серафим. — Да во-овсе н-нет. Робко улыбается Исхан, вызывая у Умиды недоумение. Не видел женщину? — Вы нежны словно ангел. Да и ваш голос… Чудесен. Вы родились в Крыму? Приветливо улыбается Умида и наблюдает за Реем, что молчаливо возиться с Вороном. — Д… Да. — Произносит Исхан и медленно моргнув, произносит далее: — Р-раньше м-меня з-звали Ан-нгеля-яром. — Чудесно. С восхищением говорит дева и садясь вновь на Хазан, спрашивает вновь: — Вы художник? Исхан кивает и, будто избегая разговора, едет в корпус. «И вновь мужчины удивляют!» — улыбнулась Умида, следуя за новобранцем.