Дочь Паши

Тело болело, однако юная дева, словно призрак, непринуждённо шагала вдоль белых палаток, прямо к шатру. Великий падишах, наследник османского рода, проводил там совет дивана. Сероглазой нужно знать, ранен ли её отец? О, наивная женщина! Смеет ли она подходить к отцу своему, говорить с ним, да перечить ему, как прежде? Однако, девушка-янычар идёт, словно и не была она рабыней, словно маленькая наивная девица идёт она к своему отцу… Словно восьмилетняя девушка подходит она к своему отцу, дабы посидеть у него на коленках и поиграть. Вышел Ибрагим из царственного шатра, в руках письмо с печатью. «Тюркер» замирает, не понимает, предал ли батюшка матушку её? Однако Паргалы её не замечает, садится подле потушенного костра на поваленное древо, что служит им лавочкой, да вчитывается, улыбается. Любопытство иль злость? Потухли Умидины глазки, ветреный ей отец… Всегда таким был. Однако, тихими шагами своими идёт девица к отцу, подходит за спину, да читает… Письмо, почерк, манера, всё принадлежало Хатидже Султан. Адебоуол не особо уделяла внимание этой особе, уж больно ранима она, больно романтична… Словное юное дитя, нежна как лепесток… как же, Ибрагим, как же ты смог и этот цветочек ранить? На это зла Умида, сжимает сильно кулаки, а далее произносит, но сама не понимая, своим голос иль голосом чужим: — Паргалы Ибрагим Паша. — Вздрогнул чёрнобородый, повернулся к дочери, заглянул в глаза, да узнал дочь, но дева молвит чужим голосом: — Хорошо ли вы спали? Лицо Паши во злости его сморщилось, однако держал он королевскую манеру: — Какое вам дело, ага? Снова хищный взгляд, снова детский кошмар… Снова матушка обещает поиграть… Султанша видит это наяву, вздрогнула, но молвит: — Как вы можете спокойно спать, Паша, ежели ранены войны? — Сыты и здоровы янычары, вам то что? Грек поднимает свой хищный взор на дочь и изучает её черты, словно понять чего-то не может. Знала бы Умида кого в дочери видит Паргалы! Бирсен Калфа… Нежный чёрный ангел с карими глазами и нежным взором, коих был лишь у неё. Нет, взгляд Умидин не материнский… Обычно он печальный и требует любви, а сейчас он отцовский, хищный. Однако самому «Тюркеру» не понять, что приносит она видом своим боль отцу… Траурную тоску. — Известно ли вам, Визирь, что ни воин и ни Султанша я? Умида улыбается. Знает она, что отец не понимает её, он видит в ней лишь рабыню, однако, сейчас он и не видет в ней война. — Так кто же ты тогда, Тюркер Ага? Его любимая манера, любимая усмешка. Гордо смотрит девица на чёрновласого, моргнула пару раз, да отвечает на свой же вопрос давней Айзадиной фразой: — Я, словно тень, всё или ничего. Ибрагим в недоумении. Что бредит чёрнокожая девица, изображающая янычара?! — Что ты несёшь, Тюркер Ага? — Я не Султанша и не янычар, однако я сижу средь османских войнов и ношу титул. Забавно? Я чужая и там и здесь… Я — тень. Улыбается девица, поворачивается спиной к отцу, да идёт к остальным. «Соврала я, отец, сказав что Султанша я… Теперь я не невинный ангел, теперь я не смогу находиться в гареме, я очерню его… Очерню его своим поступком, грехом… То, что не сделал Амир Паша, — Даже мысленно Умида говорит это имя с ненавистью, — сделал Рей». Порой, человек совершает пуступки не подумав, порой двоя влюблённых действую в настоящем и страдают в будущем, но на это Умида лишь тяжко вздыхает. Бончурк, где же ты, любимая нянюшка? Вновь синяя птичка летит, вновь падает… Вновь умирает…

***

Бой был неравным, многие янычары были ранены и убиты, однако османскому войску удавалось одерживать победу. Сначала Реис и сама «Тюркер» вместе нападали, вместе защищались, однако вскоре их пути разминулись. А Умиду лишь одолевал гнев. Возвышался Ибрагим Паша, Совет Дивана да Сулейман и лишь смотрели за боем. Нравились Падишаху бои, но сам и крови не проливал. Достался девушке очередной соперник: крепкий мужчина, видно, обучен хорошо. Теперь Умида не наивная Султанша, коих читая книги представляет, что плывёт на корабле в образе пирата иль сражается на поле битвы. Однако, все эти мечты были без крови, не было трупов, но были победы. Её победы. Удар, ещё удар… Девица получила лишь царапину, наверно женщины более проворнее, ежели мужчины. Теперь нападает она. Однако и тот не промах. На что надеется девица, раз стоит пред нею не новичок, а человек, знающий своё дело? Сероглазая сосредоточено смотрит и поняла: он совсем не защищается, а лишь уворачивается. Девица усмехнулась, а затем молвит: — Неужели вам и впрямь нравится бить беззащитную девушку? Умида усмехнулась в мыслях, врёт она про девушку… Однако, мужчина в недоумении. О чём несёт янычар? Хищный отцовский взгляд, а затем ударила девушка саблей. Из раны сочится алая жидкость, а мужчина падает на землю. В руках Умиды окрававленная сабля, но смотрит она на труп и понимает: убила она человека с потухшим взглядом. Он сам не хотел жить… Он шёл в поход без цели… Неприятно закоколо в груди, сероокая поморщилась от неожиданного запаха. Приступ тошноты. Прошла неделя с того разговора с отцом, неделя прошла и с той ночи, коих Рей да Умида согрешили. Госпожа с неожиданностью понимает, что тошнота и гнев… Порой, ранимость… Всё это свойственно беременной женщине, всё это признаки зарождения жизни внутри. — Г-госпо-ожа? — Умида уже несколько месяцев слышит этот заикающийся голос и понимает, что сейчас молвит это шёпотом Исхан. — В… Ва-ам пло-охо? Молча кивает девица, да закрывает рот рукой, дабы содержимое желудка случайно не вырвалось наружу. — В-ва-ас о… Отв-вес-сти ку.Уда-нибуудь? — Голубой и ясный взгляд Исхана нежен и, казалось, влюблённый, он кажется девице каким-то родным и знакомым… Он не влюблён, нет-нет! — М… Может к ле-екар-рю? Дочь Паши чувствует на себе нежные прикосновения янычара и его ранимую натуру… Художники всегда романтичны? Однако, девушка ожидает, что против воли её поведут к лекарю, ведь тогда она лишь отрицательно покачала головой, но привёл её художник-янычар в свою палатку… Однако заметила она сразу то, что в и без того маленькой палатке его есть альбомы, что толсты и не все закрываются. Он любит писать и рисовать? Однако тошнота неожиданно прошла как и неожиданно появилась… Теперь дева берёт альбом в руки и пролистала несколько листов: Роксолана, но вовсе она и не была на неё похожа… Взгляд суров, улыбка на устах и волосы лишь предположительно рыжие, они нарисованный обычным карандашом, без цветов других кроме серого да чёрного. — Саму Хюррем Султан рисовал? — Умида усмехнулась, глядя на побелевшего Исхана — Знакома она мне с другим взглядом… Да и красива она не так, как говорят о ней. — О, н… Нет, Г-госп-пожа, я-я ри-исую лю-юдей т-так, как он-ни вы-ыгля-ядят н… На са-амом де-еле. То ли от волнения, то ли от ралости, но янычар говорит это заикаясь и быстро, еле разобрала Адебоуол. — На самом деле? — Умида искренне невинно улыбнулась, будто не замечает бледность Исхана, бывшего Ангеляра — Значит, грешишь? Не гоже мужчине видеть женщину… Да и рисовать живого человека — значит подражать Аллаху. — Ни-ико-огда я и н-не ве… Ерил в н-нег-го. — Исхан садится рядом с Госпожою своей. — С-сла-авянский я-язычник я. Умида на это ещё более улыбнулась. Роксолана учила её русскому. Умида смотрит в голубые, как у ангела, глаза Исхана и улыбается, промолвив на славянском: — Так тебе знаком русский? О, Хюррем Султан знает его, рождена она там. Исхан более бледен и молвит на славянском: — В-ва-ам из… Извес-стен э-это… Этот я-язык? — А коли не знать? — Девица говорит с небольшим акцентом, но легко и не думая, словно всю жизнь знакома с этим языком: — Да, сложен он, однако, красив. Исхан улыбнулся. Известно ли Госпоже о его чувствах? До ныне мёртвое сердце оживало и трепетно рвалось к чёрнокожей, что сейчас лепечет что-то на языке, что был не родным ей… Казалось, что каждого человека, которому улыбалась она своею белоснежной улыбке на пухлых и таких сочных губах, каждого до единого она влюбляла в себя, разбивая сердце, рвя его на куски… В другого она влюблена. Не в Исхана.