Дочь Паши

Песни с восточным мотивом лились из музыкальных инструментов, коих ловко управляли наложницы-музыкантки. А что маленькая Умида? Юный цветок, маленький чёрный цветочек, на вид совсем уж страшненькая. Она, звеня своими золотыми браслетами и диадемой, хихикая вертелась под ногами танцовщиц, убегая с деревянной саблей от своего лучшего друга, который явно грозился защекотать её. — Я требую, чтобы ты догнал меня, Реис! Однако девчонка в следующее мгновение оказалась пред рыжеволосой госпожою. Губы её сморщились в недовольствие, а Умида лишь покраснела и запищала возмущённо, словно маленький лисёнок. — Кажется, мы говорили, что не го же деве юной драться с юношею, да и в руках оружие держать. — Говорит Роксолана и садится на колени пред маленькой девчонкой, что возмущённо прижала к тебе «кусок деревяшки». — Позволь, я заберу у тебя это. Серые очи девочки распохнулись, огромные губы в недовольствие сомкнулись и топнув своей ножкой, девочка отвернулась от воспительницы своей и проворчала что-то на родном языке своей матери. — Но это не честно! — Послышался тоненький голос друга, — Мы же просто играем! — Ну тёт-тя Хюррем, — начала выпрашивать юная Госпожа, моргая своими длинными ресницами, — Ну мы же друзья! Хюррем на это усмехнулась. О, юные, наивные дети! Когда-нибудь судьба ударит по их наивности и юные друзья рискуют врагами стать, ненавидеть друг друга, желать смерти. Ах, бедные дети! В этой империи правит не справедливость, а ранги и деньги. Усмехнулась Умида. Глупые, лживые воспоминания. «Не го же деве юной драться с юношею, да и в руках оружие держать… Да для чего же правила ваши нужны, Хюррем Султан?» — с улыбкою глядя на труп воина, что напал на беременную девицу мыслит Адебоуол, а после чувствует порыв ветра. Свобода, вот она! Умида чувствует этот сладкий вкус, коих стремятся испить рабы. А Умида смеётся. Улыбается. В ней бьётся ещё одно сердце, однако ж уже разрушенная. Она сама разрушила её, но разве виновата она в титуле своём? Виновата она в том, что росла она пред змеями, что убивают друг друга не щадя детей своих? О, глупые люди! Страшное осознание вдруг терзает очерневшее сердце девичье. По телу пробежались страшные мурашки. Родив это дитя она не сможет быть свободной, обречена она быть рабыней счастья своего же, жертвует свободой… Судьба, почему ты так жестока? «Рабыня статуса своего, рабыня счастья своего… Рабыня Аллаха, рабыня мужа своего… Да будьте прокляты вы! Что же мы сделали, Реис?!» — восклицает в голове своей темнокожая, а затем головой мотает. Нет, она не верит в Аллаха. В следующую секунду Умида болезненно сморщилась. Малыш внутри ударил её. И это должны терпеть все женщины? Ужас. И этого мгновения хватило противнику. В следующую минуту девушка почувствовала, как её спину пронзает острая боль, будто её режут пополам. Пала дева на колени, почувствовала кровь во рту, а затем, неожиданно для себя, поняла дева, что дитя своё нерождённое потерять может. Реис?! Как же Реис? «Тюркер» вскрикнула, по девичьи пронзительно, заморгала и увидев пред собой Ибрагима Пашу прошептала: — Если умру я… — Девушка кашляет кровью, — Будете ли вы смеяться над могилою своей?.. Смуглый грек опешил, сжал в руках рукоять сабли и глаза его вновь блестели тем самым хищным взглядом. Однако направлены они были не на Умиду. Впервые. Направлены они были на того, что стоит за спиною её, однако пала дева в небытие. Сморщилась, да прошептала: — Убейте меня, папинька…

***

Распахнула дева очи, а пред нею стоит Реис, глаза его стеклянные, рядом стоит бравый воин, Шехзаде Мустафа… А Ибрагим? Где отец её никчёмный? Однако сердце её упало в следующий миг, глаза в страхе распохнулись. Стоит пред нею Султан Сулейман. — Повелитель? — шепчет девушка, чувствуя боль в спине, однако понимает, что ребёнок её цел, — Брежу ли? Падишах смотрит на деву, переводит очи свои орлиные на Реиса, вздыхает, а молвит затем: — Отец твой прибежал ко мне, встал предо мною и взмолился лекаря вызвать. Скажи мне, хотела ли ты погубить своё дитя поступком своим? Побледнела темнокожая дева, губы её высохли, а взгляд потерял из виду Рея. Видит она лишь Султана самого. Сморщилась, разозлилась, молвила: — А смел ли Ибрагим Паша губить мать мою грехом своим? Не уж то женщины должны страдать, пока в Империи пьют правители? Доказать я хотела, доказать, что буду подругой янычарам! — Это я виновен, отец мой! Светлый Падишах! — Восклицает Мустафа, подбегая к Уми, что лежит с бинтом на спине. — Молила она меня, а сердце моё стонет, когда я вижу слёзы женские! Смог бы я устоять пред красотою султанши? — Справедливо ли казнить невинное дитя внутри неё, коли виновата лишь мать? — услышала девушка-янычар голос Берканта, вздыхает облегчённо, а затем слышит далее, чувствуя стыд за ничтожность пред падишахом. — Дитя не виновно. Сулейман молчит. Смотрит на всех заступников Умиды, чешет лысину на голове, а далее говорит вердикт свой: — Давно я знал, что дева это, однако, дралась она словно янычар, беспощадно убивала. Сохраню я жизнь дочери друга своего, но Умида Султан-Ханым не выйдет больше из дворца, никогда не выйдет. Вздогнула дева, а затем выкрикнула: — Не выйду, так сбегу! Сердце моё требует свободы! Отрубите голову мне, казните, разрежьте пополам, но жду я дитя не Амира, Реиса-Эфенди! Охнул Шехзаде, опешил, побледнел… Однако Сулейман не двигается, видно думает: — Ты опорочила себя тем, что окрасила руки в кровь, а сейчас очернила дитя. Хочешь сказать, такого достоин сын твой? Сероглазая встала на ноги свои, спина болит, но сердце свободное девичье горит алым огнём: — Не султанша я! Дочь я грека, не османа, не султанша! Вы можете обвинить меня во всём, но не в свободном сердце моём! Говорите, я вам как дочь?! Позвольте счастливой быть!

***

Лошадиные шаги глубоко в ушах были у Умиды. Давно она привыкла скакать верхом на Хазан, а Хазан теперь перестала бояться громких звуков. Обе поняли, каково это, жить под открытым небом, видеть трупы лошадей и людей, а не вся эта дворцовая роскошь. Грустно заржала Хазан, когда дороги Ворона её и самой кобыли разошлись, а Умида… Бросила она Рею на прощанье объятие, поцеловала в губы, да произнесла: «Я хочу, чтобы родилась у нас дочь, что на тебя похожа будет». Опять растование. Но теперь Умида не одна, внутри неё развивается плод, невинное дитя. Впервые девушка гладит уже округлый живот свой, улыбнулась и смахнула грустную слезу. Увидятся ли Рей и Умида вновь? Адебоуол шла в своих янычарских сапогах, форме алой своей и шапке янычарской, шла она по коридору гарема и коварною улыбкой смотрела на стены, в которых провела своё пустое детство. Отвыкла она от служанок, от этого общества, от евнухов! Отвыкла она от роскоши, не хочет больше! Выпустите деву, откройте клетку! Идёт она с саблей в ножнах, а за спиной лук да стрелы, идёт она уже не невинной девой, идёт она женщиной-янычаром с ребёнком внутри. Не узнали её стражники, не пустили, однако сама двери открыла «Тюркер», вошла в гарем и слышит, как какая-то джарийе роняет стопку грязного белья, а другая кричит в панике. Не узнали они Умиду? — Госпожа! Здесь янычар! Мужчина! — молвит Хатун, в панике опрянув от Умиды. Теперь она чужая здесь. — Стража! Валиде! Янычар здесь! — Не узнала госпожу свою, Гульбахар Хатун? — Улыбается Умида, снимает шапку и волосы её непослушные, кудрявые, падают на плечи её, — Иль глупа, как и была? И вот она вновь здесь, в покоях своих, а рядом с нею ожившая Бончурк, нянюшка-фея, коих берегла кошку Умидину, подругу её верную, Анису. Радостная кошка вновь ходила с хозяйкой своею, будто на поводке, ходила, урчала и лизала её руки, радовалась, да мяукала. Осуждали Умиду наложницы, не понимали, как дева смогла убивать? Убийца она! — Нянюшка моя, Бончурк Хатун… Заслужила ли я счастья? — Молвит дева, глядя в зеркало огромное своё. Давно она не видела своего отражения. — Могу ли я надеятся на милость Падишаха нашего? Бончурк молчит. Уставила очи свои на живот Умидин, подходит к госпоже, что стала выше её теперь, кладёт руки на плечи, да говорит: — Вы боролись за родину свою? Нет, за свободу, за счастье, за любовь к Реису вашему. — Не мой он, матушка, — Молвит Адебоуол, чувствуя движение в животе, — Принадлежит он корпусу. Но Бончурк лишь улыбается: — За что вы не любите сердце своё?