Дочь Паши

Умида никогда не видела в себе продолжение матери своей. Она была лишь женщиной, коих испачкала руки свои в алой крови. Нежная и милая Бончурк заменила мать юной Султанше, доказала, что сердце Умидино открыто для любви. Любила нянюшка воспитанницу свою, сказки ночью ей читала, да рассказывала она о родине своей, коих была одна у неё с матушкою Умидиной. Какие же неправдоподобные были у них легенды… Не любила женщина-янычар их, не любила. Разве ж можно в фантазиях своих жить, да вкушать это с молоком материнским? Тяжёлые капли падали прямо на лёгкие листочки, коих словно похотливая наложница пред султаном, опадали от тяжести своей. Дождливо и мрачно, но сидит жена возле окна своего, да не гитаре знакомую песнь играет, любимого ждёт с трепетом. Ах, Умида, жаль тебя! Не написал Реис, не ответил… Обманул ли? Уплыл на родину свою? Нет, Умида, нет, не думай! — Мамочка, — Произносит мальчик разноглазый, коих с сестрою младшею играл. — когда уж ливень кончится? К Альтаиру хочу! — Ежели ты пойдёшь сейчас, заболеешь, да умрёшь. Мягко твердит Умида, а далее положила гитару свою. — Скучно! — Пожаловался тогда мальчик, да грустно вздохнул, ибо проснулась сестрёнка его, вскинула ручки слабенькие свои, да засмеялась. — Маули говорить не умеет, скучно! — Позволь мне сказку неправдоподобную тебе рассказать. — Произносит Султан-Ханым. — Сказ мой Бончурк Хатун рассказывала мне. Давно было это, настолько давно, что лживых султанов не было ещё, да небо утром и ночью было пусто́. Навострил Кайоши маленький внимание своё, да глядит он на мать свою, Маулиду нежно держа на руках. — Жили на свете Солнце, да Луна. Принцессою была Солнце, Султаншею. — Умида села пред пианином своим, да взглянула на него. Реис на японском на нём писал… — Не было правителя у осман, однако Султанши были. Были они так же несчастны, что и многие девы в гареме. Прекрасна была Солнце, молода, да невинна. Рыжая, словно пламя, смуглая кожа, на которой любила рисовать она хною, да глаза её были подобно небу на рассвете, жёлтыми. Маулида требовательно закричала с улыбкою, коих старшой брат её один раз не зазвинел погремушкою. Больно уж понравился ему мамин сказ. — А Луна… Бледный он, как смерть, длинные руки были у него, чёрные волосы, да чёрные глаза, подобные беззвёздному небу. Чужой он был здесь, странник, путник… Раб! Выкрали беднягу из родных земель его, да в рабство отдали знатному господину. И посмел он однажды взглянуть на Солнце. Ослепительно хороша. Влюбился юноша в тот час, да взмолился он глядя на деву рыжую. «Госпожа сердца моего! — Молвит он, — Сделай твой лик спасеньем для меня, рабом сделай своим! Не смогу я не видеть тебя боле, умру!». Солнце в восхищении тогда глядела на Луну, печально вздохнула, да прошептала она ему, в самое ухо, однако дошёл шёпот её до самого его сердца: «Может ли рабыня осчастливить раба чужого?» Тот час понял Луна, несчастна красавица-дева была. А она влюбилась тоже. Встречались они тайно в садах, днём да ночью, летом да зимой… Вечность они могли болтать и смеяться! Однако решили уж Солнце замуж выдать. Плакала она пред батюшкой своим, рвала она золотые шаровары, да халат алый свой. Плакала, молила, серьги свои золотые сняла, однако не преклонен был отец. Жесток он был. И познал про это возлюбленный её, Луна. Руки он вскинул, да молвит он в ветер: «Я сделаю её свободной! Не позволю плакать на супружеском её ложе!» Отправился он бродить по жаркой пустыне, идёт он, да окрылённ он порочными мыслями своими. Сделает он Солнце счастливой! Идёт. Песни свои поёт, а песок ему безжалостный в обувь его забрался, да пятки его жарою убивает. Но Луна не сдаётся. И не по напрасну. Дошёл он до зелёных полей с деревьями исполинскими, да могучими. И видет он далее дворец огромный, да заходит в него. Пусто. Мрачно. Нет, не сдаться он, коих любимая ждёт! Входит уверенно Луна в покои чьи-то огромные, да видит он кольцо на кофейном столике. Веет от него свободой. Отдаст он его Солнцу! Одевает он, да яростное пламя бежит по пальцу его, проникая в самое сердце. В сердце поселилась тьма, жажда крови и мести… Он стал Султаном. В ту ночь опустошил он дворец, всю казну его. Скупил он рабов, да атаковал родину Солнце. Убил он безжалостно многих, да восклицает он Солнцу: «Я пришёл сделать свободной тебя!» Плачет ему Солнце, опускает она очи свои, да молвит: «Как же раба свободною станет, ежели в возлюбленном её зверь поселился?!» Кайоши выразительно глядит на матушку свою, да крепче к себе сестрёнку прижимает. А меж тем Адебоуол продолжила рассказ свой: — Луна поморщился брезгливо и оставил он Солнце. Ушёл туда, откуда он кольцо достал. Девиц с собою забрал, да Султаном он того дворца стал. С сих пор Луна на небе окружена множеством звёзд, а Солнце одиноко глядит на нас, да прячет свой лик в облаках, в её вуале. Кайоши хмурится, глядит на матушку свою, да восклицает он: — Луна плохой! Почему он не подарил Солнце свободу?! Умида смотрит на сыночка своего, вздыхает, да поднимает взор свою на закат. — Став султаном, потерял он свободу, жажда власти поселилась в нём, не любил он более Солнце.

***

Умида глядит в окно своё, да положила руку тонку́ю свою на грудь, да тоскливо ждёт Реиса. Он вернётся! Хоть и ранен, но жив… Умида вылечет его! Встанет он на ноги, да впервые дочь свою увидет! «Бончурк Хатун, почему же Реис не приезжает?» — Вспомнила Умида свои давние слова. Ничего не изменилось, всё так же Умида глядит в даль и окно всё то же. Ночь уж поздняя, спят дети её, Кайоши во сне обнимает маленькую сестрёнку свою, коих отказывалась спать в колыбельке. Любила она брата по настоящему, казалось даже, что вырастет темнокожая малышка, да умолять брата старшего своего будет, дабы брак они заключили между ними. Глупость! Стали бы дети янычар морать честь свою? Они благородны, не станут. «Реис! Ну где же ты, Реис?» — одними губами молвит Умида, кулаки чёрные свои сжав. И видит она… Раненного его везут!