Дочь Паши

«Только дети точно знают, что происходит в мире. Они видят больше, чем взрослые, верят в большее, они честны и всегда, всегда скажут вам, что вас ждет». Сесилия Ахерн.

Время шло… И как оказалось, то, что произошло с Маулидою, оказалось лишь воротами в сплошные неприятности. Ведь всё же волк любит туманную погоду. Начиная боясь мужчин, Маули сразу же заливалася слезами, да помощи молила у брата своего, крепко-крепко сжимая пальцы свои, что всё ещё были по-детски полны. Боялася девочка и янычар и слуг, кого угодно, у кого борода была, да грубые черты лица. Тогда Маули и запиралась в своей комнате, желая спрятаться от мира этого жестокого… А после изменилася резко девочка маленькая. Проснулась Умида однажды от тормошенья тела её сыном. Напуганный Кайоши тогда с дрожью в своём только-только начинающем ломаться гласе, сказал всего три шайтановых слова.

«Маулиды нет дома».

Не любила Умиду дочь свою. Как казалось ей. Похожа она была не на Рея, не на Реиса её любимого… А на Умиду саму. Казалось ей, что судьба её жестока. Издевается она, заставляя Умиду видеть в детском опороченном силуэте Маулидином её собственный детский, напуганный силуэт. И не любила она осознавать, что стала она слабой, как тогда, когда в детстве Умиду в подвале закрывали. Искали они янычарову дочь долго, искали те каждый уголок, объездили те на лошадях своих каждый уголок, Умида с каждою секундой своею ощущала раздраженье и страх. Где мог спрятаться опороченный ребёнок, что целыми днями только и плакалась? Нашлась Маулида, как ни странно, на кладбище. Грязное, после ливня, розовое платье, что той в качестве извинений подарено Сулейманом (однако Маулида тогда нахмурила бровки чёрные свои и пролепетала, что платье то нехороше), было в некоторых местах порвано так, что и так ясно стало, что более это платье не годится для ношения. Сидела та с непокрытою головою, сидела она на знакомой Умиде могиле и цветы она сажала, что заботливо вырвала с корнем. Это могила Рея. Вздрагивала тогда Умида. Вздрагивала и дрожала, сжимая крепко кулаки свои, да так, что кожа её почти чёрная сделалася на пару тонов светлее. Кайоши же, замечая материнское состояние, только спрыгнул с Альтаира, коня своего, сына Хазан, да к Маулиде подбежал, да накинул на ту сверху кафтан свой. Девочка же внимания своего и не обратила, будто бы в трансе та цветы сажала. Ромашки. А после взглянула на мать и брата своего. Дикий, совершенно чужой взгляд зверя, которого оставили умирать. И разве же был этот взгляд от маленького ребёнка, что опорочен был, да от боли страдал так долго? — Я буу с аой. — Отозвалась та, чья речь по-прежнему оставалась детским лепетом. Будто бы та только-только училась говорить. — Буу тут и еня буут наещать. — Да что ты такое говоришь, Маули?! — Будто бы Рей произносит Кайоши, прижимая младшую сестру к себе, температуру заботливо мерея губами и руками, нераничая сильно. — Маули?! — Мама ведь не хотела, чтобы я родилась. Она сказала это так чётко, что у самой Умиды мурашки по телу прошлись. Как ребёнок, что родился в… Подобии любви может знать такое? Верно она ведь сказала… Но разве можно ль осудить бедную, бедную Умиду? — Маули, не говори глупости. Матушка любит ведь нас одинаково, разве она может даже думать так? — Натягивает улыбку свою смуглый Султанзаде, гладя сестру свою по волосам кудрявыми. — Как ты здесь оказалася? Маули только прищурилась недовольно, да глаза на брата подняла свои разноглазые, молчала та недолго, дале выдала, произнося это как ни на есть серьёзно: — И тот яя не иноат. Умида, скрывая волненье своё, только руки сжала, слезая с чёрной кобылы, да после присела на корточки она, произнося: — Какой дядя? — Тот. — Пролепетала она, указав после на саблю на поясе Умидином. — Котоому ты голову отезала. Умида с Кайоши переглянулись, явно те не понимали слов Маулидиных. Выглядела та странно… Будто бы вселилось в неё что-то. — Маули… — Вздыхает встревоженно Кайоши, бережно обнимая сестрёнку свою, а после и на руки ту взял, да прижал её к себе, несмотря на то, что мал ещё был и ему было немного трудно брать сестру семилетнюю свою. — Матушка, мне кажется она занемогла. — Отвезём её домой. Однако голос её был несколько иным. Встревоженным. Как… Как маленький ребёнок, желанный Реем ребёнок мог подумать, что не нужен?.. Что же было в голове этого ребёнка, что сейчас только улыбалась, находясь в тёплых объятиях брата своего старшого, да широко она улыбалась. Тревожно. — Госпожа из тени. Умида вздрагивает, слыша глубокий голос Айзады, чьи волосы успели знатно так посидеть. Что делает здесь эта шайтанова жена?! — Айзада Хатун? — Умида старательно сохраняла в голосе своём самообладание, превычный ей безэмоциональный тон, которым обращаются люди когда хотят скрывать свою слабость. — Что привело вас на кладбище? Айзада широко тогда улыбнулась, погладила та только Окрылённую, чёрную кобылу Умидину, что рождена была от Ворона, да наклонила голову свою, от чего единственная круглая золотая серьга в её правом ухе сверкнула в лучах рассветного солнца. Сощурилась Умида, заслоняя левой рукой детей своих, да держа вторую на рукояти сабли. Шёлковая зелёная парча нижней рубахи, что больше напоминала одежду восточных послов, светло-зелёный халат, а сверху коричневого цвета халат из более толстой ткани… Так отец её был из Золотой Орды? Иначе как объяснить то, почему она одета так, словно всю жизнь свою проводила в степях? — Верно думаете, буестная¹ госпожа. Нахмурилась Умида. Казалось ей, что Айзада издевается над ней, превосходно владея искусством находить правильные слова, да делать правильные действия. Но Адебоуол не может быть мышью, что любила лезть в интриги чёртова гарема. От того Умида и выпрямила рамена свои. — Не кажется ли вам, Айзада Хатун, что в последнее время мы видимся столь часто? Седовласая на это только широко улыбнулась, расмеявшись из-под светлой вуали, что прикрывала её лицо. Бывшая наложница уж слишком сильно создавала впечатление безумной Госпожи, что только и делала, что смеялась, да преследовала семью Умидину. Но отныне не быть этому. Не позволит Султана навредить Кайоши с Маулидою. — Голубка, что так тщетно машет обрезанными крыльями… Тень, что старательно скрывает свои чувства… И разве же та поверит лишь в простые совпадения? Нахмурилася Умида. Не любила она, когда той подают загадки. Айзада ведь будто бы смеялась над ней, заставляя ту думать, что скрыт в ней двойной, неприятный, смысл. — Матушка? — С волнением в своём голосе отозвался маленький Султанзаде, держа крепко руку материнскую. — Всё хорошо? И вздохнула та, а после гордо рамены свои расправила. Да отозвалась: — Не знаю, что тебе надо от детей… Однако я не желаю более видеть вас подле Кайоши, да Маулиды. И послышался после топот её мужских сапог, что та так упрямо носила ещё с юности своей. Ведь всё же не может быть женщина столь порочна, как и она. После той встречи с Айзадой Хатун, Умида словно бы сама не своя стала. Казалось ей, что постоянно следят за ней. Что хочет кто-то навредить Кайоши. От того и беспокойство постоянно чувствовала, спать не могла ночами, да постоянно Умида ходила туда сюда, осматривая дом её. Однако ж всегда всё чисто было: Кайоши, как и всегда, спал на спине, пока под боком его сопела его маленькая сестрёнка, да улыбалася она. Но всё равно была Умида беспокойна. Писала та в дневнике своём о переживаниях своих, да молилась она на ночь, желая более не проснуться. Жаль ей только Кайоши оставлять. Не справится он один. От того и не решалась выпить яда. И всё же она боялась умереть. А после и начала Маули меняться. Эмоции её, будто бы та оказалась оборотнем, меняться начали. Плакала та от радости, а смеялась от страха. Да и сама она смотрела на мир всё по-прежнему так светло… Неужели та не понимала, что мир до сих пор жесток? Неужели не знала девочка, что нет в этом мире ничего, что могло бы сделать его лучше? Однако, успела Умида полюбить дочь свою, что так старательно боялась называть ласково. Это ведь она не доглядела за детьми своими. Это ведь она не смогла понять, что опасность им угрожала. — А какой олос был у аы? — Однажды спросила Маулида, сверкая разноцветными глазками своими. Умидино сердце тогда удар пустило, да заставляла сладкая её настольгия дрожь в руках ощущать. До сих пор любила она Рея её, от того и возлюбила она Маулиду за то, что девочка та напомнила ей о сладкой её настольгии. И улыбнулась тогда ей Умида, обняв дочь свою, да произнесла она, старательно пародируя голос мужа своего: — Вот так он говорил. Девочка тогда приобняла маму свою, крепко ручки свои сжав, да глаза закрывая. Но беспокойство та почувствовала, замечая на кончике носа маленькой Ханым светлое пятно. Уж больно странным было оно. Но успокоили её лекари искусные. Сказали, что это «порочная болезнь»², песь у неё была. Наверно, виною всему был этот жалкий Паша, что опорочил Маулиду, от того и прокляли её. Дело рук, видно, это Айзады Хатун, что ведьмой была. В другой день Кайоши с рынка возвращался, да подарок сестрёнке принёс, поросёнка тот купил на христианском рынке, да ей подарил. От радости Маулида плакала так сильно, да обнимала брата, что казалось, вечно теперь радоваться будет. Девочка даже и на другие подарки его не взглянула. И назвала она её причудливым именем. Канан. С тех самых пор говорила она, что все, кто симпатичен ей, свиньями зовутся. — Матушка, — В голосе повзрослевшего сына возникли совершенно новые, решительные нотки, — поговорить нам надо. Не нравился Умиде тон сына её. От того та и нахмурилась, взглянула та на дочь, что плакала, да со свиньёй носилась, а после кивнула, выйдя из комнаты, но оставляя дверь открытой — беспокойство у Умиды закрытая дверь вызывала, от того и боялась она закрывать её. — О чём ты хочешь поговорить, Кайоши? Смуглый Султанзаде только глаза свои в пол опустил, оглядел он материнский вид, на сестру переглянулся, а после произнёс он решительно, голову подняв, да и отозвался: — Я решил на службу поступить, матушка. Нахмурилась Умида, кулаки свои сжала, взгляд блёклых её глаз на саблю свою янычарскую упал, а после резко голову свою та подняла, нахмурилась она, да произнесла: — Не стоит тебе, Султанзаде Кайоши, лезть туда, где людей убивают. — Но, матушка. — Кайоши не дал матери своей уйти, за руку ту схватил, да продолжил речь свою: — Я вас хочу защитить. Разве же может Маулида за себя постоять? А ты как же? Вы моя семья. И я не хочу, чтобы вы страдали. — Меня не нужно защищать. — Отозвалась Умида с обидой в голосе. Не любила она, когда ту слабой считают. Даже если то был Рей или же Кайоши, сын его. — Иль ты считаешь слабой меня? — Нет, мама, не считаю. — Крепко руку сжимает материнскую. — Но слишком уж сильно вы начали остерегаться чего-то. Я хочу вам помочь, матушка. — Какой ценой, Кайоши? Ты хочешь в руки саблю взять, да людей убивать? В янычары ты собрался? — Презрение было в голосе её. Просто не узнать было Умиды, что обычно с холодом и без эмоций отвечает на всё… Сколько Кайоши помнил себя. — Я не пущу тебя. Или ты забыл, чем цена была и для меня и для отца твоего? — Папа умер, чтобы спасти тебя. — Отрезал Султанзаде, хмуря свои брови. — И я хочу спасти тебя. И Маулиду. Я хочу защищать вас. — Ты не знаешь, о чём говоришь, Султанзаде Кайоши! — Вспылила тогда Умида, глядя на то, как Кайоши, явно обиду затаив свою, в комнату возвращается, да мать не слушает. — Янычары не те, кем нужно становится! А как же Маулида?! Неужели ты хочешь оставить и меня и Маулиду?! Знаешь ли ты, что оттуда не вернутся домой?! Однако игнорировал мать свою Кайоши. Сел тот на колено одно пред Маулидой, да улыбался ей, глядя на то, как Маулида счастливо скакала возле розового поросёнка с большими ушами и чёрными пятнами. И гневно Умида взглянула на сына своего, сжала кулаки, а после гордой походкой своей ушла, успокоится по своему решая. — Проклятый ребёнок. Бросила та, даже не о Кайоши говоря. Ибо если бы Маули тогда с ним в сад не пошла, Кайоши янычаром стать и не захотел бы. «Сегодня просто омерзительно-отвратный день. — Выдала та каллиграфическим почерком на листе белом. — Кайоши в янычары собрался. Ну и не глупец ли он? Разве не понимает тот, что погибнуть легко сможет? Что научат его не тому, что тот сможет спасать, а тому, что нужно убивать? Не люблю я ложь, потому и зла. Не послушает меня Кайоши. Уж больно он упрям, в отца он весь… В Реиса…». Выдала и прослезилась она. Почувствовала та сильную удущающую боль, да задрожала, взглянула на запястье своё, что уже было изрезано множеством глубокими порезами, нахмурилась, да сильно надавила она на раны свои, боль почувствовав. Уж лучше так, чем тихо плакать, слабость обнажая. — Мамочка. — Тихий, детский голосок услышала Умида, от чего и повернулась та на дочь, рукава задёрнув, да оглядев девочку. — Батик не виоат! Е угай его! И е сись! — Я не злюсь. — Отозвалась Умида, тщетно стараясь спрятать злость в своём голосе, да не выходило. — Почему ты подумала так? — Ти сисья. — Девочка топнула ногой, показывая гнев. — Не сись! Батик очет тебе поочь! Он очет быть как апа! Быть как папа. Задумчиво Умида тогда взглянула на дочь свою, да и злость той на себя и Маулиду пропала. Показалось той, что девочка старательно успокаивала мать свою, желая помочь брату. Пущай та и не даст Кайоши стать янычаром, детский лепет Маулиды крепко влез в голову вдовы, не желая пропадать. Зачем та брата защищает? Не понимает разве, что опасно там? — Мы ебя юби, аочка! — Обняла после Умиду девочка, широко улыбаясь, да поцеловав робко в щёку Умиду. — Не сись! И тихо вздохнула Умида. Не виновата Маулида в дурости братской. От того и улыбнулась, посадив ту на колени, да выдала, поправляя прядь чёрных волос той за ухо: — Уже не злюсь, Маули.