weather island

       — Сиди.       Джотаро сидит на кровати, пока Нориаки колдует перед ним, доставая из портфеля бинты и антисептик. И когда только успел?..       Сегодня Джотаро удивительно покладистый — потрепанный и уставший. Сидит на своей кровати и смотрит в одну точку. Выглядит он неважно — даже Польнарефф выглядел живее вчера, когда Какёин беспощадно обрабатывал его раны после сражения со стендом Дьявола. Досталось ему тогда сильно, но это не мешало ему ерзать и ворчать, как же ему больно. Абдул говорит, что это хорошо — жить будет, раз такой энергичный, но Какёин все равно предпочел бы, чтобы ему просто дали сделать свое дело.       Вскоре Польнареффа забрала полиция, так что особенно много сделать все равно не удалось, но Какёин понимал, что больше он помочь ничем не может. Джозеф и Абдул точно придумают, как его вытащить, так что лучшее, что они теперь могут сделать — это сидеть в номере и никуда не высовываться без крайней нужды. Остается только надеяться на то, что приключения на сегодня закончились, и воспользоваться хотя бы этой небольшой передышкой.       Джотаро где-то не здесь. Ему некомфортно — все болит. Не так сильно, как могло бы, но ноющая боль не дает расслабиться ни на секунду, постоянно напоминая о себе. Любое движение вызывает трение ткани о поврежденную кожу, раздражая старые раны и тревожа новые. Во время боя думать об этом было некогда, но одежда успела приклеиться к уже покрывшейся коркой ране на плече, содрать ее и приклеиться снова, и это тоже болит. И чешется. Если почесать, станет больнее, но сидеть и терпеть это кажется просто невыносимым, когда отвлекаться не на что.        — Не чеши, — даже не поворачиваясь в его сторону, отсекает Какёин, как будто ему достаточно только почувствовать шевеление с его стороны, чтобы понять, куда он тянется рукой. — Только хуже будет.       Это настолько застает Джотаро врасплох, что он даже не успевает разозлиться и буркнуть, чтобы ему не указывали, что делать, и просто продолжает сидеть смирно и смотреть на свои руки, потому что больше смотреть не на что. Ничего особенного он не видит, но купание в воде рядом со стоком черт-знает-чего на пользу явно не пошло, и рана на левой кисти воспалилась и заныла сильнее, чем раньше. Даже в море саднило не так сильно.       Видеть кусок собственного мяса совсем немного делает не по себе, но по большей части Джотаро все равно плевать.        — Была только перекись, — как-то виновато подмечает Какёин себе под нос, и Джотаро напрягается сильнее. Вроде он слышал, как он подошел ближе, но в голове это не отложилось как что-то, требующее внимания, и. В общем. Да. — Будет жечь, но это лучше, чем ничего.        — Тебе заняться нечем? — угрюмо бросает он со своего места, но не предпринимает никаких попыток встать или оттолкнуть. Он устал. Это непривычно — в конце концов, далеко не впервые он ввязался в драку. Непривычно — следить, чтобы никто из обычных людей не пострадал. Непривычно — пытаться отгородить от опасности ребенка, увязавшегося за ними.        — Видимо, нечем, — улыбается Нориаки, но через его улыбку видно его раздражение. — Раз уж мне приходится заниматься этим.        — Тебя никто не просил.       Какёин хмурится. Он стоит, а Джотаро сидит, и выглядит он как обычно — все такой же собранный и спокойный. В его образе нет и толики той угрозы, которую обычно видят в самом Джотаро, но рядом с ним он чувствует себя побитой собакой, которая еще и огрызается на попытки себе помочь.        — Джоджо, — начинает Какёин, недовольно кривя лицо, — ты ранен.        — И что?        — А что мы, по-твоему, будем делать, если попадет инфекция и ты сляжешь? — он шумно выдыхает через нос, пытаясь не дать себе звучать раздраженно из-за необходимости объяснять прописные истины. Получается не очень. Джотаро хочется возразить или, может, просто встать и уйти, но так он будет выглядеть только глупее, и если ничего не ответит вовсе — тоже глупо. Да и некуда идти. Безвыходная ситуация.        — Ладно, — равнодушно соглашается он в конце концов, просто чтобы оставить последнее слово за собой. — Делай, что хочешь.        — Спасибо за одолжение.       Как же он ему не нравится.       Нориаки игнорирует злобный взгляд, который Джотаро бросает ему из-под козырька своей фуражки, пытаясь прикинуть, с чего вообще лучше начать. Не хотелось бы тратить на это слишком много времени. Причинять лишнюю боль — тоже, хотя не то чтобы Нориаки было его жаль. Иерофант вьется вокруг его коленей, и одно щупальце устремляется вверх. Джотаро наклоняется назад. На всякий случай.        — Снимай, — говорит Какёин, и Иерофант поддевает часть плаща, которая не прилипла к коже. — Покажешь плечо.       Джотаро хочет что-то сказать, но слова не лезут в голову. Руку обдает болью как бы в предупреждение о том, что дальше будет хуже. Он знает, что это для его же блага, но это не мешает думать оставить все как есть, и будь что будет. А еще ему очень не хочется, чтобы это делал Какёин.        — Было бы проще, если намочить, но смотри сам, — уже более вкрадчиво продолжает Нориаки. Джотаро решает, что точно справится и так.       Он хочет дернуть резко, но его кисть невольно замирает, стоит ему только отодрать затвердевшую шерстяную ткань от самого края раны. Вместе с коркой. Левая рука немеет, а пульсирующая боль сбивает дыхание. Насколько же проще было в сражении, когда адреналин не давал прочувствовать это в полной мере.       Star Platinum доделывает работу за него, и Джотаро чувствует, как перед глазами на мгновение темнеет. Его чертова рука дрожит, но сам он не издает ни звука и просто стаскивает рукав. Второй остается на месте.       Глазами Star Platinum он смотрит на свое поврежденное плечо — так легче, насколько вообще может быть легче в его положении, — и делает глубокий и шумный вдох. Вполне себе терпимо, если дать прохладному вечернему воздуху остудить измученный кусок кожи. Крови практически нет. Вернее, есть, но далеко не так много, как он ожидал. Просто несколько тонких красных линий прямо под краями.        — А я говорил, что было бы легче намочить, — как ни в чем не бывало напоминает о своем присутствии Какёин и тут же наклоняется ближе с перекисью в руке. — Будет больно.       Спасибо за напоминание, хотел бы сказать Джотаро, но не успевает, потому что в ту же секунду прямо на рану льется жгучий антисептик. Что-то ему подсказывает, что так делать нельзя, но прямо сейчас это волнует его не так сильно, как то, что Какёин все льет и льет перекись, словно не собираясь останавливаться вообще, и она течет ниже, пропитывая и без того грязную после сегодняшних событий майку, но все равно это холодно и мерзко. И шипит. Господи, как мерзко она шипит, когда реагирует с кровью. Как будто это снова Умеренность, как будто он снова может умереть, если не сделает ничего. Как будто разлагается заживо.        — Ну, а что ты хотел? — спрашивает Какёин так, словно это само собой разумеющиеся вещи. — К краям пристала шерсть, не полезу же я туда руками.        — Я бы и сам справился.        — У тебя было достаточно времени.        — Мы были в море почти неделю, Какёин.        — И теперь оно, в лучшем случае, только затянется еще недели через три, — безапелляционно подытоживает Нориаки, указывая пальцем на разошедшуюся кожу. — По идее, такое зашивать надо, но, полагаю, у нас нет столько времени, чтобы потом искать, где можно будет снять швы. А я не умею. К сожалению.       Определить по голосу, издевается он или действительно сожалеет, решительно невозможно. Ни один вариант Джотаро не нравится.        — Наверное, оно и само сможет зажить. Стянется раза в два, будет нормально. Так что сиди и не дергайся, если не хочешь проходить так еще дольше.       Это он бормочет себе под нос, словно пытаясь успокоить самого себя. Рана затянется, все будет хорошо. Они поедут дальше, и никто не умрет по дороге. Джотаро сидит и не дергается. Он даже не предполагал, что его ладони могут вспотеть из-за чего-то подобного, и теперь быть упакованным в свою кожу еще противнее. Но больше ждать и терпеть не приходится, и щупальце Иерофанта, все это время висевшее в воздухе где-то неподалеку, быстро обматывает его плечо бинтом. Немного криво — сказывается недостаток опыта — зато крепко, чтобы точно не сползло, но при этом не передавливало слишком сильно.       По ощущениям лучше не стало, скорее, наоборот — жжение только усилилось, но чистая повязка сделала лучше, впитав часть перекиси. Если не шевелиться, вполне сносно. И не спать на боку. И не поднимать руку.        — Вообще, это не лучшее средство для заживления, — немного опечаленно, но все так же спокойно произносит Нориаки. — Оно обжигает, и поэтому заживать будет дольше, чем могло бы. Я поищу что-нибудь более подходящее, если получится, но пока так.        — Нормально, — тут же обрывает Джотаро.        — Да, — соглашается Нориаки и добавляет: — Давай ладонь.       Джотаро не знает, какую именно из его ладоней он хочет обработать, да и все равно бы не дал, так что он сразу берет сам сначала левую. Аккуратно, чтобы не схватить за поврежденное стендом место. Руки у него прохладные и сухие, но эта мысль не успевает задержаться в голове, потому что он снова щедро льет перекись и быстро заматывает потрепанную кисть. На этот раз он справляется намного быстрее, за что можно было бы быть благодарным, но Джотаро на всякий случай не благодарен.       С правой же рукой все выходит немного сложнее. Какёин смотрит на нее пристально какое-то время, словно решая, как подступить к таким разным травмам. Крови почти нет, как нет и верхнего слоя кожи, а кое-где застыли подсохшие кровяные следы в местах, где стенд Умеренности пробил ладонь вглубь. Вся эта область усыпана наливающимися волдырями ожогов, так что попытка обработать действительно превращается в довольно трудную задачу.        — Я не знаю, что ты с ней сделал, — задумчиво тянет Какёин себе под нос, похоже, приходя к какому-то решению. — Но на ожоги я точно лить ничего не буду. Можешь водой промыть или типа того, но больше ничего предложить не могу.        — Ага, — равнодушно соглашается Джотаро без желания согласиться.        — И не трогай ничего.        — Ага.       Как будто можно не трогать ничего, если ранены обе руки. Нориаки только фыркает, либо не замечающий очевидную невозможность следовать его советам, либо имеющий какое-то представление о том, как это все-таки можно сделать, которое Джотаро пока недоступно. Либо ему просто плевать, и он недоволен, просто чтобы быть недовольным. Это даже кажется забавным, потому что наконец-то позволяет почувствовать себя как-то иначе, нежели нерадивым учеником, которого учитель отчитывает за паршивую успеваемость.       Но Какёин никуда не уходит, даже хотя делать так близко ему больше нечего.        — Ты закончил?       Джотаро даже сам удивляется издевке в своем голосе, но не может ничего сделать с ехидной ухмылкой, расползшейся по его лицу, так что он поднимает голову и смотрит Нориаки прямо в глаза. Тот, в свою очередь, недоверчиво прищуривает свои, но врасплох застать его не удается — возможно, потому, что он все еще смотрит на него сверху вниз. Видно, что он хочет сказать еще что-нибудь, может, отсечь едкий ответ, но он не издает ни единого звука, словно не может остановиться на том, что именно он хотел бы сказать. Молчание делает еще хуже и заставляет напрягаться сильнее, но никто не отводит глаза, потому что это значило бы признать свой дискомфорт.        — Сменишь завтра, — в конце концов подытоживает Какёин и отступает, словно сдаваясь, но Джотаро понимает, что он просто хочет оставить последнее слово за собой. Иерофант кладет бинты и антисептик на столик возле зеркала, чтобы они постоянно мозолили глаза своим присутствием, а Джотаро думает: обязательно, пока размышляет, что делать со своим плащом. В итоге решает не искушать судьбу попытками снова засунуть несчастную руку в рукав плаща и просто снимает его окончательно, закидывая на спинку единственного в их номере стула. Благо, сейчас довольно жарко даже под вечер.       Хочется курить, и сейчас время кажется самым подходящим, потому что боль в руках унять просто нечем, так что он собирается выйти на балкон, но щупальце Иерофанта несильно, но ощутимо хватает его за локоть, стоило ему открыть чуть скрипнувшую дверь.        — Ты вообще знаешь, насколько здесь гигантские штрафы за курение в неположенном месте? — бесцеремонно спрашивает Какёин, падая на свою кровать и складывая руки под головой. Вытянувшись в полный рост, он идеально вмещается на матрасе, и Джотаро делает себе мысленную пометку, что ночью ему снова придется сворачиваться в три погибели, только чтобы конечности не свисали.        — То же самое ты говорил в Гонконге.        — Нет. Здесь хуже.        — Отвратительно, — Джотаро так и стоит на месте вполоборота. — Намного?        — Ты не расплатишься никогда, — мечтательно улыбается Какёин, поворачивая голову в его сторону.       За время учебы в старшей школе Джотаро даже успел забыть, какими наглыми порой бывают эти выскочки, мнящие себя выше всех остальных. Это его бесит, но бесит не настолько сильно, чтобы игнорировать зерно здравого смысла в его словах.        — Возьму у тебя в долг, — он закрывает дверь и тоже ложится на свою кровать, тут же об этом сожалея, потому что рана на плече заныла с новой силой от внезапного контакта.       Какёин хихикает, полностью игнорируя его искривленное от боли и усталости выражение лица:        — А у меня откуда деньги, по-твоему?        — Не знаю, — выпаливает Джотаро злее, чем хотел бы. — Нашлись же откуда-то.       Рука Star Platinum вместо его собственной указывает на так и стоящую возле зеркала перекись.        — Берег специально для подобного случая, — пожимает плечами Нориаки и переводит взгляд в потолок. Какое-то время никто ничего не говорит, но это не кажется чем-то плохим или напрягающим — просто начинает давить усталость от непривычно разделенного личного пространства. От чуткого внимания не ускользает тот факт, как время от времени сбивается шумное дыхание Джотаро.       В окно начинает пробиваться свет закатного солнца, когда он прерывает тишину:        — Эй, Какёин, — и даже не смотрит в его сторону.        — Что?        — Дай угадаю, — все так же спокойно, словно они продолжают начатый когда-то разговор, предлагает Джотаро. — Ты в школе отличник?       Чего? От неожиданности Нориаки даже снова переводит взгляд на него и пристально смотрит, пытаясь по выражению его лица понять, к чему такие вопросы. Лицо Джотаро, как обычно, не выражает ничего.        — А что?        — Да так, — он едва заметно усмехается себе под нос, видимо, уже получив ответ, который хотел услышать. — Просто спросил.       Солнце окрашивает небо ярким розовым, и Нориаки отворачивается к стене, считая, что на сегодня с него общения достаточно, и чувствуя, как его начинает клонить в сон. Он не устал от чего-то конкретного — просто перегрелся за сегодняшний день, лежа на солнце, да ему и привычна слабость, поражавшая его во время закатов или рассветов в те дни, когда ему приходилось ночами не спать, чтобы закончить учебные дела. Когда-то он читал о фазах сна и о том, что иногда достаточно перетерпеть какое-то время, чтобы спать хотелось меньше, но это было так давно, и помнит он это так смутно.       Воспоминания об учебе болезненным уколом в сердце напоминают, как далеко от дома он сейчас находится. Это не так заметно в дороге, не так заметно в сражении, не так заметно в прогулках по незнакомым местам и в звуках иностранной речи, сколько сейчас — впервые после Гонконга на суше и на настоящей кровати. Нориаки честно гнал из головы эти мысли, но под вечер всегда становилось хуже, всегда становилось тревожнее, и сейчас — только больше.       Все эти дни он изо всех сил гнал из головы страх о том, что же сейчас думают его родители. Как не находят себе места, пытаясь вырвать хотя бы клочки информации, хотя бы намеки на то, куда он делся. Вина душит за горло сильнее, чем Star Platinum при его первой с Джотаро встрече, и смутная паника пеленой застилает глаза, а удары сердца глухим рокотом раздаются в ушах.       Но в зыбкую дрему он проваливается рано, и последняя мысль, которую он четко может сформулировать, — это что, похоже, он слышит, как за стеной в ванной открылся кран с водой, но раскрыть глаза сил больше нет, и больше ни одна мысль не задерживается в его голове надолго.       Когда он спит, он видит мертвых моряков, и их обезображенные в смерти, посеревшие лица уходят под воду, под воду.