weather island

       — Могло быть и хуже. Я еще легко отделался, — вымученно улыбается Нориаки, закатывая рукава рубашки. — И пуговицы надо назад пришить, да.       Мертвым грузом Джотаро лежит на кровати, затягиваясь сигаретой и выпуская дым прямо в потолок. Сегодня жарко. Сегодня солнечно и жарко. Какёин был прав, когда полагал, что дальше, куда бы они ни поехали, будет только солнечнее и только жарче. Не спасает даже теневая сторона, на которую выходит их номер, где вроде как и не настолько жарко, но дышать все равно нечем. Не спас даже холодный душ, под который они залезали по очереди, стоило им только получить ключ. Джотаро понимает, что не делает ситуацию лучше своим курением, и голова от этого кружится только сильнее, но он честно пытался встать и тут же упал обратно от внезапного потемнения в глазах.        — Ты весь в крови, — замечает он, бросая взгляд в сторону Какёина.        — Это не моя, — спокойно отвечает он, все так же неловко улыбаясь. — По большей части.       Джотаро фыркает, не представляя, в каком месте это должно было звучать обнадеживающе, но никак не комментирует. Все действительно могло быть хуже. Они могли не вернуться. Раны могли оказаться смертельными. Ссадины да царапины — не худшее, чем могло закончиться сражение с Повешенным. Абдул мог умереть на самом деле.       Почему-то это кажется совершенно нереальным исходом, и оттого пробирает раздражение. Это могло быть реальностью, почему же так упорно не хочется это признавать? Копаться в этом Джотаро совершенно не хочет, так что для себя он решает, что нет. Не могло.       Его невозможно бесит необходимость без остановки повторять это про себя, чтобы поверить в это хотя бы на толику.       Может, есть смысл выйти и проветриться хотя бы на балкон. Есть смысл остыть. Но Джотаро не шевелится. Жара прибивает и без того уставшее без полноценного сна тело к поверхности, до невозможности усиливая осточертевшую за последние дни тошноту и заставляя тяжело дышать в ожидании, что пройдет минута, а за ней еще одна и еще одна — и дело будет клониться к ночи, и получится, наконец, нормально дышать.       Он правда не понимает, отчего его так сильно потянуло курить именно сейчас, даже хотя он прекрасно знал, что от этого не станет ни лучше, ни спокойнее. Привычка, позволяющая забить любое количество времени, пока нужно просто чего-то ждать. Возможно, стоило бы предложить помощь, хотя он даже не знает, чем мог бы быть полезен, но даже это делать лень, и даже это кажется абсолютно бесполезной тратой и без того на пустом месте иссякших сил.       В том, что сам Какёин не попросит помощи, даже если будет действительно в ней нуждаться, Джотаро не сомневается ни секунды. Сам бы он поступил точно так же. Сам он поступал точно так же. Это не заставляет его сделать хоть что-нибудь. Собственное тело кажется слишком тяжелым и бесполезным, а звон в ушах глушит любые слова, которые он так и не решается высказать.       Повреждения на коже Какёина действительно не самые серьёзные — это видно, когда он стягивает с себя рубашку и внимательно осматривает каждый синяк и каждую ссадину. На правой руке ближе к локтю зияет резаная рана. Точно такими же оказался усыпан Польнарефф с ног до головы, что и заставило их взять небольшую передышку и не выезжать дальше в тот же день. Джозеф говорит, что это не страшно — они спокойно могут поехать дальше на автобусе, если сядут на него рано утром, и несколько часов передышки на вред точно никому не пойдут, но Джотаро знал, что настоящей причиной было вовсе не это.       Сколько бы он ни понимал, что произошло и что происходит, он просто не может выкинуть из головы злость на задержку, пусть даже и вынужденную. Они ехали без остановок почти неделю, а теперь уже второй день заперты в одном городе. Прошло уже две недели с момента отправления из Японии, а они не то что не приблизились к цели, а, по ощущениям, только отдаляются от нее с каждым днем. Каждый час бездействия может стоить жизни его матери. Джотаро затягивается снова и снова.        — Я же говорю, мне повезло, — со все той же безрадостной улыбкой бормочет Какёин, замечая ленивый взгляд на себе и параллельно безжалостно поливая антисептиком кровящую рану и тут же промакивая марлей образовавшуюся пену. Его лицо кривится от внезапно обострившейся боли, но он продолжает со вздохом: — Им был нужен не я. Хотя ладно, полагаю, им в некоторой степени нужны мы все.       Он не стал уточнять, что, очевидно, мистер Джостар и Джотаро нужны им в первую очередь и только потом — все остальные. Пусть даже конкретно в этой ситуации были несколько другие обстоятельства.        — Нельзя спускать глаз с самого умного в команде, — просто выпаливает Джотаро без задней мысли.        — Мне очень льстит, что ты считаешь самым умным меня.        — Вы были вместе с Польнареффом.        — Не волнуйся, я не скажу ему, какого ты о нем мнения, — усмехается Какёин чуть более хитро, а потом сразу хмурится от слишком интенсивного жжения.        — Так тебе и надо, — ворчит Джотаро со своей кровати, но в голосе его слышна улыбка, которая пропадает спустя мгновение.       Нориаки беззаботно фыркает, но больше не улыбается и перебинтовывает свою пострадавшую руку, после чего осматривает свое тело еще раз, проверяя, не пропустил ли чего, и, убедившись, что бинтовать ничего не надо, натягивает рубашку назад, хмурясь от ощущения жжения на коже и — хуже всего — болезненного дыхания после того, как он здорово ударился ребрами, когда машина, в которой они ехали с Польнареффом, перевернулась. Пока что нет никаких следов, но что-то ему подсказывает, что уже наутро его будет ждать прекрасный гигантский синяк. Не худшее, что может случиться с человеком. Чего нельзя сказать об объеме работы, которую ему предстоит проделать, чтобы привести в нормальный вид свой потрепанный плащ.        — Ты тоже, — тоном, не терпящим возражений, напоминает он о своем существовании какое-то время спустя, хватая уже порядком опустевшую баночку перекиси и бинты и передавая Джотаро с помощью Иерофанта. Он смотрит ему в глаза какое-то время и чуть более раздраженно добавляет: — Давай.       К его радости, Джотаро перестал выпендриваться уже после того вечера в Сингапуре, но каждый раз строил такое лицо, словно делал большое одолжение, когда речь заходила о том, что ему стоило бы помнить о своих собственных ранениях. Как будто они пройдут по мановению волшебной палочки, если не делать вообще ничего.       Каждый раз он думал, что его недовольство не замечают. Каждый раз Нориаки решал не лишать его этой иллюзии.        — Ладно.       В конце концов Джотаро делает одолжение и соскребает свое тело с кровати в вертикальное положение. Но медленно, очень медленно, словно пытаясь в процессе мысленно договориться со своей непонятной усталостью и ленью.       Нориаки сидит напротив него и вроде как смотрит на него, но на самом деле нет. Взгляд словно расползается, и на самом деле он не видит, что делает Джотаро — просто какое-то шевеление на периферии. Он бы никогда не смог описать это чувство, но такое случается временами. Когда он очень сильно устает. И может долгое время чувствовать себя подозрительно расслабленно, смотря в никуда и не думая ни о чем. В себя он приходит позже, может, несколько минут спустя, а может, спустя большее количество времени, когда в застывшую картину перед его глазами влезает рука с зажатой в ней сигаретой.       Джотаро бесцеремонно машет ей напротив его лица:        — Эй, ты тут?       Какёин вздрагивает от непонятного ощущения дискомфорта, которое сопровождает его каждый раз, когда его выдергивают из такого мутного расслабленного ступора. Сморгнув это ощущение, он встряхивает плечами и говорит:        — Да. Угостишь?       Джотаро сразу не понимает, что именно он имеет в виду, настолько внезапно это звучит. Точнее. Нет. Он понимает, что он просит сигарету. Просто. Это странно? С чего бы ему хотелось закурить?       В итоге он передает Какёину собственную сигарету, непонимающе глядя на его лицо. Но не в глаза.        — Ты же не куришь.        — Не курю. Да. Спасибо, Джоджо, — пытается улыбнуться Какёин, но быстро бросает эту затею, понимая, насколько кислым и неестественным выглядит его лицо.       Джотаро только издает низкое "угу" и снова ложится, на этот раз на бок и подперев голову рукой. Он решает лишний раз не задумываться о противоречиях в его поведении.       Вместе с сигаретным дымом по телу расползается спокойствие, а затылок начинает казаться самой тяжелой частью тела, но это не плохо — это позволяет не думать ни о чем кроме того, как кружится голова. И это даже приятно.       Какёин только смеется, когда видит, как пристально на него смотрит Джотаро:        — Думал, закашляюсь?       Джотаро только привычным жестом натягивает козырек фуражки на лицо, чтобы его глаз точно было не рассмотреть. Он не знает, что нужно отвечать на такие вопросы, так что он просто молчит.       Star Platinum передает ему пепельницу, когда пепла на кончике сигареты скапливается слишком много — не заметил, да что ж такое — и Какёин передает сигарету обратно Джотаро. Он делает несколько затяжек и возвращает сигарету ему снова. Так продолжается до тех пор, пока от сигареты не остаётся раскалённый окурок. Никто не произносит и слова больше, и это неловко, черт возьми, так неловко, но в то же время и логично, и закономерно, и единственно верно — потому что сказать больше нечего. Не подобрать слов, чтобы описать переживания, да и есть ли в этом смысл? Ну да, страшно, ну да, Абдул чуть не умер, ну да, дальше может быть только хуже — и что в этом такого? Что такого особенного? Стоит ли оно времени, чтобы говорить, и сил, чтобы вообще давать этим мыслям слова?        — Ты спать? — растерянно спрашивает Какёин, замечая шевеление на соседней кровати. Может быть, время уже и вечернее, но за окном едва только начинает смеркаться, и, ну. Нориаки знал, что Джотаро не спит — не спал все время, что они ехали без остановки, проезжая страну за страной. Ерзал на своем месте без остановки, пытаясь усесться поудобнее и подремать хоть сколько-нибудь — и только курил поутру одну сигарету за другой, чувствуя себя все хуже и хуже, все злее и злее. Прошлой ночью они снова спали в нормальных постелях, и даже тогда Джотаро несколько часов раздраженно ворочался, не в силах провалиться в сон. Когда он все-таки смог застыть на несколько минут, то тут же потерял всякую связь с реальностью, и его плечи начали вздыматься ровнее от успокоившегося дыхания. Но встал он все равно раньше Нориаки и наверняка не успел почувствовать себя отдохнувшим.       Это была бы не проблема, если бы он решил уснуть прямо сейчас. Греметь тут все равно нечему и незачем. Просто. Почему-то очень не хотелось оставаться в одиночестве. Лучше так, лучше даже вообще ничего не говорить — просто не одному. Когда один, время тянется настолько медленно, что теряется даже надежда на то, что эти несколько часов ожидания вообще когда-нибудь закончатся.        — Нет, — чуть раздраженно отвечает Джотаро, словно не рад, что его выдернули из каких-то размышлений.        — Прости.       Вздох.        — Забей.       Сидеть без дела становится непросто, но вставать очень тяжело, учитывая наконец-то наступившую вечернюю прохладу. Джотаро явно чем-то недоволен, но он всегда чем-то недоволен, но, как бы эгоистично это ни было — хочется посмотреть на что-нибудь еще кроме его унылой рожи. Не говоря уже о том, как тяжело избавиться от мысли, что это из-за него его голос звучит так раздраженно. В итоге Какёин решается встать с кровати, чтобы все-таки зашить изрядно пострадавший за сегодняшний день плащ.        — Ты всегда это с собой носишь? — недоумевающе спрашивает Джотаро, когда он лезет в свой портфель, чтобы достать там нитки и иголку.        — Купил по дороге назад.        — И как ты общался с местными?        — Не спрашивай, — хихикает Какёин, прикрывая рот рукой. — Я знаю много разных вещей.       Джотаро только недовольно цокает, но не так недовольно, как чуть раньше:        — Уже успел забыть.        — Звучишь как обиженный ребенок.        — Замолчи, — теперь Джотаро действительно звучит как обиженный ребенок.       Какёин переводит взгляд на него. И видит, его глаза все так же скрыты под козырьком фуражки. Стесняется? Это выглядит очень забавно, учитывая, что он мог бы просто перевернуться на другой бок (и хотя бы попытаться сделать вид, что он крутой и ему ни разу не скучно), хотя да, его уже ничто не спасет.       Какёин больше не смотрит на него, уважая его право чувствовать себя крутым, и приступает к делу. Сложно сказать, сколько времени занимает заштопать все дырки и пришить все сдернутые в спешке пуговицы. Наверное, много. На каком-то этапе Джотаро великодушно протягивает ему целую сигарету, которую он принимает и, зажав ее губами, больше не отвлекается от своего дела. Должно быть, выглядит он контрастно.        — И ты ни разу не укололся до сих пор? — спрашивает Джотаро ни с того ни с сего.        — Ты же сам просил меня замолчать, — с улыбкой отвечает Какёин, и дальше занимаясь своими делами.        — Я спросил.        — Нет, ни разу, сам видишь.        — Иногда мне кажется, что ты умеешь вообще все.        — Возможно. Я знаю много разных вещей, — равнодушно пробормотал Нориаки еще раз, затягивая нитку последний раз. Вроде выглядит адекватно, не считая того, что выглядит все отвратительно там, где его навыков не хватит, чтобы сделать бывшие дырки чуть менее заметными. С другой стороны, никогда раньше ему не приходилось переживать автокатастрофу и уж тем более выбираться из нее настолько живым, чтобы его заботили такие вещи, как внешний вид одежды после этого. Освободившейся рукой, обтянутой рубашкой до локтя, он тянется к пепельнице. — Разве тебе не доводилось зашивать что-нибудь?        — Обычно подобным занимается мать, — выдавил Джотаро, натягивая фуражку дальше на нос. Стыдно?        — Прости, — выдыхает Какёин с расслабленным выражением лица. — Не хотел задеть.        — Не задел, — чуть поморщившись, отвечает Джотаро. — Просто интересно.        — Надеюсь, выглядит хоть немного прилично.        — Насколько у тебя могло выйти.        — Спасибо.        — Ага.       Никто больше ничего не говорит, так что Какёин решает, что все-таки пора спать. Даже если не хочется, даже если кажется, что сегодня еще слишком рано. Чем бодрее он будет себя чувствовать, тем выше вероятность, что во время следующего нападения он сможет быстро придумать выход. Чем раньше он ляжет спать, тем скорее наступит новый день, и они поедут дальше, и ощущение жары, пустоты и смерти не будет въедаться в легкие вместе с дорожной пылью тем сильнее, чем дольше они стоят на месте. Он уже успел начать расстилать свою чуть смятую постель, когда за спиной снова раздается шуршание. И голос:        — Иди сюда.       Просто, без какой-либо интонации, чтобы вообще ничего нельзя было понять, как обычно и бывает.        — Зачем?        — Опять дергаться будешь.        — Мешает спать?        — Глупый вопрос.        — Прости.        — Я думал, может помочь. Видел...        — Где? — искренне улыбается Какёин, видя его попытки казаться хорошим.        — Просто иди сюда.        — Не жалуйся потом.       Джотаро фыркает. Как будто он бы стал. Тем не менее, он все-таки стягивает с себя плащ, майку и чуть медлит над штанами. В итоге решает, что спать, будучи перетянутым двумя ремнями, себе дороже, и снимает и штаны тоже. Какёин тем временем быстро надевает пижаму и очень осторожно присаживается на край кровати.        — Не думай ничего, но это вряд ли поможет.        — Хотя бы попытаюсь.        — А если не выйдет?        — Сейчас-то какая разница?        — Я много ворочаюсь.        — Ладно.       Большая и теплая рука неловко обвивает его тело и тянет на себя, стараясь не сильно давить, но все равно очень уверенно. Какёин подчиняется, устраиваясь чуть ниже, чтобы не было необходимости смотреть в глаза и чувствовать, как невыносимо горят щеки от стыда. Чувствовать, как странное оцепенение сводит тело, а желание сбежать не дает покоя и без того слишком любящему обдумать все на свете мозгу. Рука горит, под ребрами горит, и отдавать себе отчет в том, что происходит за гранью этих ощущений, становится все сложнее и сложнее, а сознание уплывает куда-то, где нет ничего, кроме жутких картин, похоже, навсегда впечатавшихся в его память.       Никогда в жизни на его руках не было столько же крови, как за гребанный сегодняшний день.       Он даже не понимает, почему его трясет так сильно, когда широкая ладонь ложится на его спину, останавливая жалкую дрожь.        — Абдул жив, — напоминает над ухом низкий, тихий и немного неуверенный голос Джотаро. Немного необычно слышать его таким. Ищет слова?        — Знаю.       Попытки успокоить действительно выглядят очень трогательно в своей нелепости, но Какёин благодарен и им. Возможно, когда-то он скажет, что действительно не дает ему спать нормально из ночи в ночь. Возможно, когда-то он и сам поймет, что именно. Шевелиться отчего-то страшно — не хочется лишний раз беспокоить Джотаро — но лежать в неудобной позе без движения слишком долго кажется не лучшей перспективой для сна, так что Нориаки поднимает голову:        — Джотаро?        — М? — тихо и как-то заботливо, что ли, отзывается он. Нельзя же так.        — Я задыхаюсь.        — Ну так ложись удобнее.       Какёин решает, что удобнее всего будет лечь к нему спиной, но это может показаться обидным. Но ведь дышать как-то надо.        — Не обидишься?        — А должен?        — Нет, — шепчет Какёин, чувствуя, как сердце начинает стучать в ушах, когда все те же руки обвивают его со спины, а теплый нос утыкается в его лопатку. Может, Джотаро тоже страшно? Может, Джотаро тоже нужно что-то, что вернет в реальность? Может, ему тоже чертовски стыдно?       Он думает, и думает, и снова думает, до последнего пытаясь заставить себя анализировать что-то реальное, что-то, имеющее смысл, с неохотой отпуская этот трудный день. Конечности странно ноют, и уставшее сознание дорисовывает страшные слова, удобно вкладывая в уста Джотаро и заставляя вздрагивать, когда сон все никак не может затянуть в свой липкий омут. Теплые руки прижимают его к не менее уставшему телу все сильнее, вызывая все новые и новые порции стыда, пока этот чертов цикл не заканчивается в абсолютной тишине. Все хорошо. Все спокойно. Земля сделала еще один оборот вокруг своей оси.       Он дергается всю ночь, он ворочается, пытаясь вернуть сон, но Джотаро это не замечает, или хорошо делает вид, что не замечает, и не шевелится сам. Страх ледяным оцепенением сводит конечности и заставляет тело дергаться, а дыхание — сбиваться. Через голову лезет стыд и желание уйти, лишь бы не мешать. Мерное дыхание и теплое тело за спиной остаются единственным напоминанием, что что-то в типичном ночном сценарии пошло не так.