weather island

      Кто бы мог подумать, что в Индии будет так много насекомых.       Нет. Вернее. Это не было неожиданностью — Джотаро прекрасно помнил, каким бывает лето в Японии, когда от жары и влажности хочется просто лечь и сдохнуть, а спертый воздух оседает в легких, как пыль в давно заброшенном доме. И как это нравится всем тварям, вылезающим, как кажется, из самого ада и ползущим в дом на плесень, которая возвращается в ванную, сколько бы неустанно мать ее ни отмывала раз за разом.       Это другое. Мошки лезут отовсюду, пытаясь присосаться к коже, и их так много, что кто-то обязательно укусит, сколько ни отгоняй и сколько ни прихлопывай. Какёин напоминает, что некоторые из них могут переносить болезни вроде малярии и что лучше их не убивать, а прогонять, потому что живые насекомые чуют мертвого и летят только охотнее, и, если честно, это вообще ни капли не помогает. Джотаро замечает за собой, что начинает почесывать шею и растирать руки, тревожа только начавшие заживать раны, не в силах избавиться от фантомного ощущения маленьких лапок.       Возможно, только к лучшему, что вставать сегодня пришлось еще на рассвете. Мучительно вырывать каждую минуту и без того никудышного сна, только чтобы проснуться от непреходящего раздражения, — это еще хуже, чем не спать вовсе.       Какёин спит. Он спит всегда и может уснуть снова, как если бы не высыпался, сколько бы ни спал. Он тонет, каждый раз, когда он закрывает глаза, он тонет и изо всех сил барахтается, пытаясь выбраться наружу и разбить настойчивое наваждение.       Джотаро держит эту ассоциацию при себе.       Он закуривает, стоя на автобусной остановке, откуда им предстоит выехать в Варанаси и проехать шестьсот километров за один день. Тяжелые веки кажутся опухшими, даже хотя в отражении зеркала он утром ничего подобного не заметил.       Какёин стоит рядом и ковыряет носком туфли пыль, которая вздымается в воздух и оседает на обуви. Джотаро не понимает, зачем он это делает, и не понимает, как ему удается избегать кровавых мозолей на пятках после такого. Курить с ним он не захотел.        — Не курю, если могут поймать, — косо улыбнулся Какёин, когда Джотаро решил предложить ему сигарету, и пожал плечами: — Старая привычка.       Дым поднимается в стоячий воздух, окутывая их обоих. Никто не говорит, но все понимают — будет жарко, будет настолько жарко, и даже намек на прохладу, все еще остужающий воздух, сойдет на нет, а они будут трястись в древнем крохотном автобусе по пыльным индийским дорогам, и, если на них нападут километров через двести, их не сможет из глуши достать никто, совершенно никто. Не так страшно оказаться среди дикой индийской природы — Джозеф точно придумает, как их вытащить с помощью Фонда Спидвагона — сколько страшно еще тянуть, еще откладывать. Никто об этом не говорит, но это висит в воздухе, как облако сигаретного дыма, и не шевелится, и не развеивается, сколько ни пытайся думать о чем-то другом.       Ладонь Star Platinum звонко шлепает Джотаро по шее, прихлопывая невидимую мошкару.       Когда приходят Джозеф с Польнареффом, водитель уже заводит древний автобус, и Польнарефф смеется — похоже, вчерашней знакомой с ними по пути — а Джотаро только натягивает ниже козырек фуражки, закрывая лицо.       Рука Какёина легкой хваткой ложится на его плечо, подтягивая ближе к себе, чтобы он наклонился самым ухом. От напряженного до предела внимания Star Platinum не скрывается собранное и строгое выражение его лица.        — Джотаро, — шепчет он в самое ухо, — у меня плохое предчувствие. Держи Star Platinum наготове. На всякий случай.       Джотаро хмыкает в ответ. На душе почему-то становится легче от мысли о том, что не он один чувствует себя так напряженно. Носком туфли он вдавливает окурок в землю, не сводя пристального взгляда с их новой попутчицы. Дорожная пыль поднимается в воздух, но быстро оседает, когда он уходит, чтобы занять свое место. Какёин садится возле окна за ним.

***

      Возможно, стоило сесть сзади. Никого кроме них больше нет, и, возможно, удалось бы закинуть на оба сиденья хотя бы ноги, опереться о все еще прохладное стекло, склонить голову и…       Джотаро ерзает на своем месте. Он никак не может усесться удобнее и заснуть, и это раздражает — невозможно даже как-то скоротать время в долгом пути. Сидеть рядом с дедом, ко всему прочему, еще и тесно, и ему тоже не сидится на месте. Постоянно поворачивается, смотрит по сторонам и чешет руку, которую вчера укусила какая-то местная тварь. Некоторые из них могут переносить болезни типа малярии, невольно крутится в голове, и мысли об этом раздражают его только сильнее. Он не волнуется — просто привык сразу предполагать худшее за последние дни. Начинает привыкать.       В блеклом отражении на запыленном стекле Какёин за его спиной пристально смотрит в окно, так пристально, словно изо всех сил пытается держать глаза открытыми. Джотаро помнит о том, что он сказал незадолго до того, как они сели в автобус. Пытается сохранять бдительность?       Хочется повернуться и сказать: «Спи». Хочется повернуться и сказать: «Я все равно буду следить за всеми». Хочется повернуться и сказать: «Возможно, ты ошибся».       Джотаро молчит и пытается не шевелиться. Дышать нечем — приходится выбирать между открытыми окнами с пылью в салоне и закрытыми окнами с духотой, которая неизбежно за этим последует — и сложно решить, что именно хуже. Джотаро не глуп: он понимает, что, скорее всего, ему просто кажется, и замученные от бесконечной бдительности рецепторы сходят с ума от малейшего раздражителя. Скорее всего, он просто вспотел, и ему начинает казаться всякое.       И все равно он снимает фуражку и раздраженно чешет голову, когда начинает казаться, что под волосами что-то ползет. Чертов Какёин с его паранойей. Чертов дед с его зудящей рукой.       Сзади доносится негромкий, но усталый вздох — никто бы не услышал, но чуткий слух Star Platinum это не упускает — и Какёин сползает в своем сиденье, опираясь плечом об окно. Там, где раньше вид закрывало его плечо, теперь виднеется обшарпанный и погрызенный, что ли, угол сиденья. Уснул. Сполз и уснул в какой-то немыслимой позе, в которой Джотаро и сидеть было бы не удобно. Скрестив руки на груди. Свисшая пышная прядь оттенила половину его лица, но не дала спасительной тени, чтобы скрыться от солнца. Должно быть, ему не особенно приятно, учитывая, что обгоревший нос уже успел облезть и сгореть снова, но не то чтобы можно было что-то сделать в этой ситуации.       Больше всего Джотаро раздражает ощущение, что кто-то прожигает его спину взглядом. И курить нельзя. Хочется вылезть хотя бы из своего плаща, потому что от жары начинает чесаться даже кожа, скрытая тканью. Хочется шевелиться, хочется ходить, хочется разбить кому-нибудь лицо. Хочется спать. Хочется устать настолько сильно, чтобы закрыть глаза и не открывать часов восемь.       Приходится напоминать себе о том, что не в веселое путешествие они едут. Приходится напоминать себе, что он не умрет от того, что не поспит лишних пару часов — а вот его мать может. Вполне может, если он потеряет хватку над реальностью хотя бы на какое-то время.       Это длится и длится — в конечном итоге засыпают вообще все, кроме него самого, — но в какой-то момент становится не так противно сидеть смирно, закрыв глаза, и реальность рябит перед глазами нелепыми огрызками времени, которыми могут оказаться и двадцать минут, и два часа.       Джотаро не знает, сколько времени проходит, когда из мутной дремы его выдергивает жужжание мухи, неведомо как попавшей в салон. И голос Польнареффа — пристал к девушке, которая едет с ними. Что и ожидалось, но все равно неприятно режет слух, заставляя прийти в себя и побороть желание снова прикрыть глаза, натянуть козырек фуражки ниже на глаза и попытаться игнорировать жжение солнца на своей щеке.       В еще больше помутневшем стекле отражение Какёина трет глаза и убирает с лица волосы. Похоже, ему точно так же не нравится шум, но он умело скрывает недовольство, садясь ровнее, параллельно неловко пытаясь размять спину, и смотрит в окно так пристально, словно однообразные виды сообщат ему хоть что-то об их местоположении.        — Уже проснулись? — слишком громко спрашивает Джозеф. — Приедем часа через два, тут километров сто осталось.       Какёин кивает, а Джотаро только недовольно хмыкает себе под нос. Джозеф считает, что этой реакции достаточно, и снова почесывает руку. Это начинает действительно напрягать.

***

      Бежать из Индии надо было как можно скорее.       Столкновения с последователями Дио становились все более частыми и жесткими, тратя и без того драгоценное время, а бодрое «Валим, валим, валим!» от Джозефа уж точно значило, что задерживаться в этом городе им нельзя ни секундой больше.       Уже темно. Они стоят у побережья Ганга — Джотаро стоит и Какёин стоит, а Польнарефф сидит и смотрит на тихую водную гладь, поджимая колени к груди. Выглядит он совершенно разбитым и несчастным, но никто не обращает на это внимания. Снова ждать — уже привычное дело, но на этот раз вопрос с машиной, которую они могут взять, должен решиться быстрее. Своим ходом, как подтвердилось в очередной раз, ехать быстрее и безопаснее. Если в их случае вообще можно говорить о безопасности.       Когда Джотаро почесывает затылок в черт-знает-какой раз за день и тянется в карман за сигаретой, Какёин говорит:        — Даже жаль, что приходится уезжать так быстро. Говорят, что этот город — один из старейших в Индии, если не самый старый. Мы бы и за месяц не успели обойти все, что тут есть, а мы здесь пробыли всего несколько часов.       Джотаро фыркает что-то себе под нос, поджигая сигарету и затягиваясь. С одинаковым успехом это может быть и согласие, и протест.        — Сигареты у них странные, — вместо ответа говорит он.        — Кому что, — улыбается Какёин, недолго глядя на него, а потом переводит взгляд на реку. — Местные чтят Ганг как священную реку, но я просто не могу не думать о том, сколько человек умирает в год от болезней, связанных с ней.        — И много?        — Миллионы. Сколько точно — не помню, но да, очень много.        — Надо же — целую реку засрать.        — Ужасно, Джотаро.        — Еще скажи, что дело не в этом.        — В этом, конечно. Насколько я знаю, индийское правительство пытается что-то с этим сделать… Очистить, что ли… Но, очевидно, люди не в восторге от этой инициативы.        — Религия, — Джотаро пожимает плечами, выдыхая дым в воздух.        — Да, — Какёин кивает. — А еще все привыкли жить, как жили, и не особо горят желанием как-то это менять. Но издали выглядит даже красиво.        — Просто не лезь в воду, и будет тебе счастье.        — Что бы я без тебя делал.       Джотаро усмехается, но ничего больше не говорит. Сигарета на вкус действительно странная — не так горчит, как то, что он курил раньше, и отдает сладковатым привкусом, но не приторным. Наверное, таким на вкус и должен быть нормальный табак, а может, ему продали что-то совершенно другое, и он сейчас начнет видеть и чувствовать странные вещи.       Темную воду освещает сияние луны, и это по-своему красиво и умиротворяюще. Но. На самом деле, самым умиротворяющим сейчас было бы сесть в чертову машину и сдвинуться с места. Джотаро выбрасывает окурок на асфальт и давит его туфлей.        — А я думал, что мы поспим в кроватях, — замечает Какёин спустя несколько минут молчания.        — Если бы дед не облажался с полицией, так бы и было, — недовольно соглашается Джотаро, отгоняя от себя мысли о том, что они выглядят как два капризных ребенка, разнеженных хорошими условиями.       Джозеф появляется словно из ниоткуда, как будто мог слышать их разговор, и тут же объявляет:        — Я все уладил. Можем взять эту машину. Польнарефф, будешь за рулем, — его голос звучит устало, и Джотаро невольно думает о том, сколько ему на самом деле лет. — Эй, все никак от шока не отойдешь?       Дальше Джотаро не слушает. Просто падает на заднее сиденье в расчете на то, что они сейчас поедут, а он просто на всю ночь уставится в окно, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь в проносящихся мимо них пейзажах, погруженных в почти кромешную темноту. Какёин садится на заднее сиденье вместе с ним, а дед садится на пассажирское сиденье спереди.       Они трогаются с места тут же, не желая тратить еще больше времени. Все время, что они едут вдоль реки, Джотаро не отводит от нее глаз.

***

      Ехать предстоит всю ночь.       Нет нужды останавливаться — они всего пару часов в пути. Джотаро проверяет наручные часы. И правда, чуть больше двух часов. За окном уже глубокая ночь, и без острого зрения Star Platinum ничего кроме отражения салона в окне уже не разглядеть.       Польнарефф ведёт, на удивление, аккуратнее, чем Джотаро ожидал. Или, может, им просто попался относительно ровный участок дороги, где можно ехать с относительно адекватной скоростью даже ночью. Или под руководством деда на соседнем кресле он опасается разгоняться. В любом случае, в машине приятно укачивает, и тело тяжелеет. Джотаро не знает, нравится ему это ощущение или нет.       Через отражение в зеркале заднего вида с помощью Star Platinum он видит усталое и задумчивое лицо Джозефа. Это непривычно — видеть его не таким весёлым и легкомысленным, как обычно. Это непривычно, и это не нравится Джотаро, и это вызывает какой-то зуд в груди. Как будто что-то обязательно должно пойти не так, если даже дед так серьёзен.       Впрочем, он знает его куда лучше. Вероятно, просто думает, как проехать границу, если учесть, что он теперь в розыске, да и все. Нет смысла лезть к нему. Если случится какая-то беда — наверняка расскажет сам. Или они и так узнают.       Какёин, сидящий по левую сторону от Джотаро, тоже о чем-то задумался. Смотрит куда-то перед собой, но заметно, что он где-то не здесь. Указательным пальцем правой руки он крутит длинную прядь своих волос. Похоже, какое-то машинальное действие.       Джотаро оно тоже не нравится.       По ночам часто тянет на разговоры — откуда-то Джотаро знал, что у других людей так бывает — но сегодня тихо. Как будто никто не хочет нарушать случайно повисшую тишину, опасаясь неловкости, которая неминуемо последовала бы за этим.       Когда Какёин вздрагивает и прислоняется лбом к холодному стеклу, Джотаро сначала тихо спрашивает и только потом думает, что это делать не стоило:        — Ты чего?       Говорит он на японском, не то из привычки, не то желая оставить это между ними. Какёин поворачивает голову в его сторону и словно смаргивает что-то перед своими глазами, заслышав знакомую речь:        — Задумался, — он разминает затекшее плечо и хочет добавить что-то еще, может, убедить, что все в порядке и волноваться не о чем, а лучше просто к нему не лезть, но Джотаро его перебивает:        — О чем?       И опять он не понимает, зачем вообще говорит то, что говорит. В груди тянет неприятное чувство, какое бывает, когда понимаешь, что вот-вот случится что-то неладное. Как воздух становится тяжелым перед проливным дождем, а небо затягивается грозовыми тучами. Как детский страх, что вот-вот родители узнают, что он совершил что-то плохое, и будут ругать. Как недоброе предчувствие, что вот-вот случится нападение очередного приспешника Дио.       Какёин выглядит так же грозно. Не страшно, как часто описывают самого Джотаро. Просто… не так, как обычно. Как будто Джотаро спросил что-то, что спрашивать был не должен. Как будто ступил на ту территорию, куда наступать нельзя. Джотаро не хочет подмечать эту деталь, но все равно подмечает в силу старой привычки.       В конце концов Какёин отводит от него пристальный взгляд и шумно вздыхает, явно пытаясь подобрать нужные слова. Выражение его лица меняется на виноватое, когда он задумчиво произносит:        — Я расскажу тебе, — он недолго медлит, — но позже. Как сам пойму.        — Ладно, — Джотаро пожимает плечами и снова смотрит в окно, не решаясь больше его трогать. Тяжесть момента растворяется в воздухе словно сама собой, но Джотаро не становится от этого легче. Ему неспокойно, его все раздражает, а больше всего его раздражает то, что он даже не понимает, в чем именно дело. Хочется злиться, хочется успокоиться, хочется расслабиться и лечь спать хотя бы на пару часов, хотя бы до первых мутных рассветных лучей. Все, что угодно — лишь бы сбросить с плеч это вязкое недовольство, лишь бы рой мыслей в голове угомонился хоть на какое-то время.       Хочется курить.       В себя Джотаро приходит, когда скорость заметно падает, а Польнарефф как-то слишком громко оповещает со своего места:        — Остановка! Надо заправиться.       Джотаро даже и не заметил, как на самом деле у него все затекло и как он рад размять конечности. Он выходит из машины и решает отойти в сторону, чтобы покурить, и к нему тут же присоединяется Польнарефф, за которым медленно плетется Какёин, который, похоже, уже успел начать дремать.       Star Platinum давит невидимую мошку на запястье, открывшемся за рукавом, пока Джотаро поднимал руку, чтобы поджечь сигарету.        — В следующий раз заправимся, наверное, только перед границей, а дальше уже аж в Пакистане, — Польнарефф тянется за собственной сигаретой. — Нам еще повезло, что машина не с пустым баком досталась. Экономия.       Джотаро хмыкает себе под нос. Ну да, с деньгами деда-то. Он решает не говорить это вслух.       Курить по ночам ему всегда было приятнее, возможно, из-за того, как отчетливо виден дым в прозрачном воздухе, а может, из-за тишины и тусклого света ночных фонарей, в которых самому себе кажешься последним человеком на планете, и времени нет, а вокруг никого, никого. Воздух пахнет свежестью, но не такой, какая бывает после дождя — пахнет просто землей и травой, а над ушами жужжат мошки, от которых не спасают даже сигареты.       Это сложно описать, но Джотаро когда-то читал о таком. Или видел — где-то. Как в дороге возникает особое настроение, ни на что не похожее. Как будто происходит что-то необычное, что-то важное. Что-то, что никогда не удастся найти в повседневной жизни.       Ему никогда это не было близко.       И все равно — в какой-то степени ему даже не хочется, чтобы сигарета тлела до конца, и они срывались в путь прямо сейчас. Хочется стоять вот так и смотреть застывшим взглядом в непроглядную темноту, которую не пробивает даже тускло-желтый свет фонарей.       Но ступор проходит так же быстро, как и наступает, оставляя после себя только усталость, когда Польнарефф топчет окурок носком ботинка, вдавливая его в асфальт. Какёин недовольно цокает на это, но ничего не говорит, возможно, потому что как раз в это время к ним возвращается дед, а может, просто не считает это важным прямо сейчас.        — Есть хотите? — слишком громко спрашивает Джозеф, окончательно разбивая и без того почти улетучившийся момент… чего-то. Чего-то, что казалось важным, но сейчас уже не удастся собрать огрызки мыслей, которые могли бы объяснить эту самую важность. Джотаро переводит взгляд на Какёина, ожидая его ответа, а он только неуверенно пожимает плечами, мол, как хочешь.        — Нет, — отвечает Джотаро за них обоих, точно таким же жестом туша окурок об асфальт. На самом деле, он был бы не против поесть, но еще больше прямо сейчас ему хочется просто поехать дальше, оставив в этой глуши кусочек непонятного и неудобного чувства.        — Ну смотрите, в следующий раз остановимся только утром, — подытоживает Джозеф и обращается к Польнареффу: — Поспи пока. Я поведу, а ты меня сменишь утром. Не хочу быть за рулем, когда мы будем проезжать границу.        — И как мы ее проедем, если ты все равно будешь в машине? — спрашивает Джотаро, прежде чем ему удается убедить себя в том, что ему нет дела, и его учили не совать нос в чужие дела. Хотя на этот раз, наверное, можно. В конце концов, это и его дело тоже.        — Есть у меня пара идей, — подмигивает Джозеф, и Джотаро натягивает козырек фуражки ниже на глаза, бормоча под нос свое «Ну и ну». Что-то ему подсказывает, что, как и любая другая идея деда, эта тоже не увенчается особым успехом, какой бы она ни была. Комментарии он держит при себе.

***

      Рано или поздно усталость наконец берет свое, когда Джотаро сползает вниз по сиденью, устраиваясь между дверью и спинкой настолько удобно, насколько это было возможно. Он вспоминает, как когда-то давно, еще в детстве, они с родителями ездили куда-то — просто по Японии — и он мог легко вытянуться в полный рост и спать. Хорошее было время, и еще лучшим кажется сейчас, когда ему едва хватает места, чтобы впихнуть свои ноги. Еще темно, но не так, как бывает, когда ночь только-только полностью опускается на землю. Силуэты деревьев за окном все еще едва различимы, но все кажется не столько черным, сколько темно-синим, что значит — скоро утро. Скоро утро, а он не поспал и часа.       Ему не нравится, что в таком положении он может смотреть или в спинку водительского кресла, или в окно, где все равно толком ничего не разглядеть, или на Какёина, который, похоже, задумался так сильно, что и сам не заметил, как уснул. Так и сидит с важным видом, только нос опустил и немного прильнул плечом к двери, подпирая щеку рукой, чтобы создать хоть минимальный комфорт. Растрепанная рыжая прядь закрывает от обзора почти все его лицо, но смотреть там все равно не на что.       Невольно думается о том, что он может уснуть вообще где угодно. Он похож на кучу чего-то, что насыпали да так и оставили, а ему и нормально.       Даже не ерзает и не дергается во сне, как это с ним обычно бывает.       Это же просто сон, настойчиво лезет в голову Джотаро. Он это говорил — недавно, но сейчас кажется, что прошло очень много времени, хотя на деле прошло чуть больше двух недель. Дни начинают сливаться в кучу, превращаясь в один — очень долгий и насыщенный, но все-таки один. Совсем как виды за окном — такие разные и неоднородные, но сливающиеся в кучу, пока они проносятся мимо на высокой скорости.       Сон и явь тоже мешаются в кучу, как убогие остатки снега, случайно выпавшие особенно холодной зимой, мешаются с грязью, превращаясь во что-то еще более мутное и отвратительное. Дурацкая ассоциация, думает Джотаро где-то в полудреме, где-то между мутной темно-синей ночью и ярким утром, первым же солнечным лучом бьющим в глаза. Ему ничего не снится, а в голове крутятся какие-то обрывки мыслей, которые распознать больше невозможно. Чем-то напоминает кассету, которую все крутят и крутят, а пленка в ней уже закончилась.       Джотаро упрям, так что он сидит на месте и не шевелится, пытаясь вырвать хоть малейшие куски сна, которые только может, даже если ему в очередной раз кажется, что он просто снова несколько часов проплавал где-то между нормальным отдыхом и нормальным бодрствованием, но, когда что-то привлекает его внимание, солнце уже окончательно встало, пусть еще и не начало печь.       Его слух режет скрипучий голос деда:        — Садись вперед. Будешь следить за картой, — и он не знает, кому адресованы эти слова, но открыть глаза, чтобы посмотреть, или расшевелиться, чтобы выйти и размять смертельно затекшее тело, слишком лень. В нос бьет уже знакомый запах пыли — они выезжают в холмистую местность, где толком ничего не растет — и Джотаро недовольно щурится и поворачивает голову, пытаясь спрятаться от назойливого солнца и назойливой дорожной пыли.        — Хорошо, мистер Джостар, — заметно тише говорит голос Какёина, но не так тихо и безжизненно, как он говорил ночью.        — Разбужу Джотаро.        — Нет, не стоит, — снова обрывает Какёин. — Он только недавно уснул.       Джотаро собирается проснуться окончательно и подняться со своего места из принципа, но все снова предательски мешается в кучу, а когда он все-таки устает находиться в одном положении и понимает, что его начинает укачивать и мутить, они снова находятся в пути. Становится жарко и душно, и время близится к полудню.       Первое, о чем думает Джотаро, поднимая словно еще больше потяжелевшие веки, — это о том, как отвратительно водит Польнарефф. Второе — как сильно хочется пить.       Еще он думает о том, что должен не забыть кое-что узнать, но стоит ему проснуться окончательно, как эта бессмысленная идея вылетает из головы сама собой.