weather island

      Вроде от солнца нагревается только крыша машины, но, по ощущениям, жара плавит сам мозг, заставляя голову гудеть и кружиться. Дышать решительно нечем — не спасает даже то, что они периодически открывают окна на проветривание: пыль слишком быстро забивается в салон, режет нос и глаза, так что приходится сидеть, терпеть и пытаться не задохнуться.       Хочется начать свою ежедневную рутину с первой сигареты за день, но Джотаро морщится, стоит ему только подумать об этом. Сложно придумать идею хуже.       Едва подсохшие раны воспалились от бесконечного трения вспотевшей кожи о ткань формы, и это — иронично — помогает цепляться за реальность и думать только о том, как отвратительно просыпаться сейчас. Только о том, как скоро они доедут до следующей остановки. Только о том, как они пересекут границу.       Ночная мрачная задумчивость, охватившая весь салон их машины, сошла на нет, словно ее и не было. Все вернулось к тому, каким и было раньше, — взрослые громко обсуждают что-то свое (Нориаки поначалу уловил жалобы Джозефа на остроту местной кухни, послушал немного, отвлекся, а когда попытался прислушаться снова, уже совершенно потерял нить разговора). Джотаро недовольно смотрит то в окно, то в зеркало заднего вида, то на деда, когда тот пытается спросить у него что-то или выдать свой комментарий. Нориаки тоже смотрит в окно, разглядывая унылые песчаные пейзажи с перерывами на то, чтобы свериться с картой у каждого дорожного указателя, и позволяя мозгу генерировать совершенно случайные мысли. Про Индию, про Абдула, про Императора с Повешенным, про мистера Джостара, про Джотаро, про Джотаро, про Джотаро. Про Дио.       Утомительные мысли.        — Какёин, — доносится неожиданно серьезный голос Польнареффа.       Он поворачивает голову в его сторону.        — Где ты научился водить? — продолжает он, явно в сотый раз прокручивая в голове битву с Повешенным. Ему, наверное, совсем тяжело, учитывая, что он знает не все. Бедняга.        — Я знаю много разных вещей, — буднично пожимает плечами Какёин. — Хорошо, что пригодилось.        — Как ты вообще достал машину?        — Там на улице стояла.        — Ты ее угнал?        — Выбора не было, — чуть более раздраженно отвечает Какёин, как обычно, недовольный резкими переходами от веселых и пустых разговоров к чему-то важному. — Иначе и тебя бы убили.       Слово «убили» ему и самому не нравится, но он понял, как оно звучит для Польнареффа уже после того, как сказал. Тот больше не пытается ничего спрашивать, и в салоне машины воцарилась тишина. Черт, наверное, стоило быть с ним немного мягче, но, с другой стороны, а кто еще поставил под угрозу жизни всех исключительно из-за своей вспыльчивости? Хотя так рассуждать, наверное, проще, когда есть уверенность, что пока что среди них еще нет потерь.       Хотя покидать Индию, оставляя Абдула позади, кажется таким непривычным и странным, пусть даже все они были знакомы друг с другом совсем непродолжительное время. Если так пойдет и дальше, сколько из них вообще доберется до Египта? Не говоря уже о том, скольким выпадет задача расправиться с самим Дио.       Хотелось бы верить, что на этом их потери заканчиваются, но Какёин слишком хорошо знал, на что способен Дио, чтобы сохранять оптимизм, присущий тем, кто его ни разу не видел. Но была, конечно, и вероятность, что больше подобное не повторится, ведь вряд ли у Польнареффа после всей этой истории остался все тот же запал лететь сломя голову навстречу смертельной опасности.        — Ты угнал машину? — внезапно и от неожиданности остро разрезает тишину низкий голос Джотаро с заднего сиденья. Почему-то, когда это произносит он, становится до ужаса неловко. Наверное, это не то, что должны уметь приличные отличники в глазах плохих парней.       Какёин смотрит на него через зеркало заднего вида, пытаясь скрыть смущение за неловкой улыбкой:        — Я думал, я тебе рассказывал.        — Нет.       Какёин решает не уточнять, что не рассказывал он это оттого, что в тот злосчастный день заявился в их номер в порванной одежде и заляпанный кровью, и, пусть никаких смертельных ран он не получил, выглядело это сомнительно. Боль не отпустила до сих пор, а в тот момент общее подавленное состояние не позволяло думать вообще ни о чем и делать хоть что-то кроме пустого гипнотизирования стены. Какёин видел смерти раньше, но без контроля Дио над его мыслями и чувствами это ощущалось куда страшнее, куда неизбежнее. Сообщить хорошие новости сразу Джотаро не догадался, так что большую часть вечера они провели в неловкой тишине или нелепых разговорах, передавая сигарету друг другу. Не до веселых подробностей было, в общем.        — Теперь ты знаешь. Никому не выдавай мой секрет.       Джотаро только цокнул себе под нос, а Джозеф рассмеялся:        — Не волнуйся, мы не расскажем твоим родителям! — и, словив на себе непонимающий взгляд, добавил: — Вот молодежь пошла в наши дни. Я-то думал, это только Джотаро такой.       В его голосе не было осуждения, скорее, напротив, восхищение (все больше становилось интересно, как развлекался в молодости сам Джозеф), но быть в центре внимания Какёину не нравилось ни в какие времена, так что он все равно не может не нервничать.        — Какой? — подает голос Джотаро, и по нему вообще невозможно определить, раздражен он или заинтересован. Может, все вместе.       Джозеф не отвечает, но по глазам и так понятно, что он хочет сказать, но не может подобрать нужное слово. Дикий, что ли. Но это не то.       Джотаро хочет что-то сказать, уточнить, но, наверное, понимает, что будет выглядеть неловко, как обиженный ребенок, так что просто натягивает козырек фуражки ниже на лицо, скрещивает руки на груди и произносит свое «Ну и ну».       Нориаки никак не комментирует неудобный момент, хотя скрыть то, как сильно его забавляет Джотаро в такие моменты, не может. Не только ему же быть крутым и опасным.       Польнарефф делает особенно резкий поворот, пытаясь обогнать нерадивого водителя впереди, — всех дружно потряхивает на их местах — и веселье сменяется уже знакомым предчувствием неладного. Первая мысль, возникшая в голове Нориаки, — Дио? — удивляет даже его самого, но он решает, что это его первая ассоциация с ожиданием нехороших событий.       Вторая мысль, возникшая в голове Нориаки, — Вообще-то, я бы объехал ровнее.       Польнарефф резко тормозит — все по инерции дергаются вперед — и начинает что-то голосить. Хочется уже ответить ему в более резкой манере — ну реально, кричать-то зачем? — но Нориаки не успевает ничего выпалить, потому что он смотрит вперед. И видит.       Только не это, — его третья мысль.

***

      Перспективы у них неважные, думает Нориаки, вытирая пот со лба. Та же мысль ясно читается на лицах мистера Джостара, Джотаро и Польнареффа. Единственная, кто не разделяет общую усталость после сегодняшних событий, — это Анна. Бабочкой летает между ними. Помочь с чем-нибудь? Хорошо себя чувствуешь? Я так волновалась!       Нориаки рассматривает карту, пытаясь понять, как им выехать хоть куда-нибудь из этой глуши. Wheel of Fortune явно заставил их свернуть не туда — где-то намеренно, где-то в пылу сражения — осталось понять, как все-таки выбраться отсюда на главную дорогу, а оттуда — до границы.       Они сидят на камнях — здесь больше ничего и нет: горная местность в этих местах не слишком богата на флору. Солнце все еще жарит, как не в себя, но дело явно клонится к закату через пару-тройку часов. Это плохо, думает Нориаки, нервно разглядывая карту, разложенную возле него и прижатую со всех краев камнями. Если они до темноты не выберутся хотя бы на верную дорогу, придется остаться ночевать здесь — слишком опасно петлять по горным дорогам в ночи.       На их-то новой машине.        — Есть успехи?       Большой тенью над ним склоняется Джотаро. С интересом, который пробивается через его обычное выражение лица, смотрит то на его лицо, то на карту.       Нориаки трет виски, даже не глядя на него:        — Я пытаюсь понять, где мы свернули не туда, но это не страшно — скорее всего, нам придется просто проехать назад, дальше ведь дороги нет, и посмотреть внимательно на каждый указатель. Мы ехали, ориентируясь на них, так что логично предположить, что враг просто повернул куда-то в другую сторону. Вряд ли это далеко отсюда — с картой мы начали расходиться, когда не увидели железную дорогу. Проблема скорее в другом. Доедем ли?..        — Доедем, — выпаливает Джотаро. Нориаки не нравится непонятно откуда появившаяся уверенность в его голосе, потому что состояние их вынужденного транспорта оставляет желать лучшего, и угроза встать намертво вообще не способствует оптимистичному настрою. Да и…       Нориаки поднимает взгляд. Джотаро выглядит хорошо — лучше, чем мог бы, учитывая повреждения, которые он получил. Но его плечи покрыты ожогами — вроде не слишком опасными, спасибо Star Platinum, — а раны обильно кровоточат, заливая несчастную майку. Это больно, Нориаки это прекрасно знает, потому что ему тоже пришлось стянуть с себя плащ и ослабить ворот рубашки, на которой тоже начали красоваться алые пятна. Надо промыть и обработать раны, но как это сделать, учитывая, что в них всех стреляли бензином, представить трудно. Нориаки невольно морщится, представляя, как это будет невыносимо. Но выбора нет, и никакой дальнейшей дороги им не видать, пока они не разберутся хотя бы с этим.       Первый ступор, стабильно наступающий после каждого сражения, сходит на нет, и в груди начинает давить от странного чувства, постепенно занимающего все больше и больше мыслей.        — Возможно, тебе не стоило избивать машину, — чуть более едко подмечает Какёин. — Тогда все было бы намного проще.       Джотаро хмурится, не ожидавший такой реакции.        — Это был вражеский стенд. Что еще я должен был делать?        — Как минимум, не подставляться, — Нориаки пожимает плечами и тут же жалеет об этом жесте. Плечи начинают болеть сильнее. — Ты мог умереть, и мы ничего не смогли бы сделать.        — Есть идеи получше? — Джотаро поднимает одну бровь.        — Не гореть заживо, например.        — Ты и сам прекрасно знаешь, почему так вышло.        — Знаю. Знаю, просто… Ай, забей.        — Какёин.       Голос Джотаро становится резче и холоднее. Привлечь внимание ему удается, потому что теперь Какёин смотрит ему в глаза. Он сидит, а Джотаро стоит, но все равно не выглядит неуверенным.        — Я жив, — констатирует Джотаро. — И все живы. Не заводись на пустом месте.       Ты мог умереть, эхом раздается в голове Нориаки, но он не знает, как сказать это так, чтобы Джотаро понял, что он имеет в виду.        — Да, — он говорит, неосторожно хватаясь за свое пострадавшее плечо в подсознательном защитном жесте. — Да, Джоджо. Ты жив.       Уже хорошо, не считая того, что все остальное просто отвратительно.       Джотаро ощупывает карманы брюк в глупой надежде — сигареты точно остались в кармане сгоревшего плаща. Обнаружилась только зажигалка, но так даже лучше — она дорогая, хорошая, жалко было бы потерять.        — Эй, Польнарефф, — негромко зовет Джотаро, и Польнарефф, до того отчитывавший нерадивую попутчицу, что по глупости увязалась за ними, оборачивается в его сторону. — Сигареты есть?        — Да, бери, конечно, — небрежно бросает Польнарефф, шикая от в очередной раз прострелившей боли.        — Мне тоже возьми, — себе под нос бурчит Нориаки, прекрасно понимая, что Джотаро его услышит.       Даже если Джотаро и удивляется, то никак это не показывает. Просто берет две сигареты и садится рядом с ним. Польнарефф берет сигарету и себе, зажимая ее между зубами — руки все еще болят слишком сильно.        — Так ты куришь, Какёин? — как-то уж слишком удивленно спрашивает он. Переигрывает, думает Нориаки, впрочем, все равно без злобы. Не ему сейчас выпендриваться.        — Нет, — равнодушно отвечает он.       От его внимания не скрывается то, как пристально смотрит на него Джотаро. Словно пытается рассмотреть что-то на его лице и не находит что-то, на что рассчитывал.        — А собирались около полудня до границы доехать, — задумчиво тянет Польнарефф, решив, видимо, что лучше просто перевести тему. — Сейчас, наверное, уже к четырем-пяти идет.       Время отсчитывать сложно — часовые пояса сменяются слишком быстро, чтобы организм успевал к ним привыкнуть, а по внутреннему состоянию судить сложно — усталость полностью не отпускает никогда. Но Джотаро смотрит на наручные часы, которые пережили сегодняшний день не иначе как каким-то чудом, и говорит:        — Да, четыре часа. Надо скоро ехать, здесь темнеет быстро.       Польнарефф кивает, но больше ничего сказать не успевает, потому что их прерывает Джозеф:        — У него была вода! Промывайте раны и поехали, больше пока ничего предложить не могу. Остальное после границы. Дети, садитесь назад.       Джотаро фыркает на то, что обращение «дети» относилось, очевидно, и к нему тоже, и затягивается полуистлевшей сигаретой. Польнарефф давит смешок, а Джотаро делает вид, что ничего не слышал. Какёин сворачивает карту и дает примерные ориентиры по дороге Джозефу — сейчас поведет он, сколько бы он ни хотел границу проехать не на водительском кресле. Польнарефф ранен, ранен снова, и долго вести машину не сможет никак, так что максимум, что они смогут сделать, — это на время поменяться местами, только чтобы проехать границу.       От внимания Джотаро, до предела напряженного после использования Star Platinum, не ускользает, как неуверенно держится Какёин, когда понимает, что нарушил собственное правило не курить, когда его кто-то видит. Решив, что это не его дело, он стягивает с себя майку и, как может, промывает раны. Делать вид, что он не замечает, как пристально смотрит на него Анна, ему удается безупречно.

***

       — Мне кажется, или ты можешь уснуть вообще где угодно?       Они едут по пакистанским дорогам. Нужды останавливаться на ночь, если ничего не случится — в их случае слово «если» приобрело особый вес — нет, водителей, чтобы сменять друг друга, хватит, так что имеет смысл торопиться, что есть сил, и уже в море, по дороге на Аравию, отоспаться, сколько получится. Если, опять же, ничего не случится. Если, если.       Солнце красным агрессивным шаром светит прямо в глаза через тонкую преграду стекла, и Джотаро честно бы многое отдал просто за возможность уснуть, уснуть, и чтобы его глаза при этом не горели изнутри от слишком яркого света.       Ехать тесно. Было тесно еще с самого утра, когда их было всего двое, а сейчас они сидят втроем, и от тесноты не спасает даже то, что машину после границы заменить удалось. Это было хорошо, даже если считать те пару часов, что они стояли на месте, опасаясь ехать на той развалюхе дальше. Даже то, что они вообще смогли доехать до пакистанской границы, оказалось возможным только благодаря Star Platinum, который толкал машину вперед время от времени. Больше рисковать не хотелось.       Хотелось отдохнуть — день выдался насыщенным на события и мучительно долгим. Джотаро жадно ловит взглядом последние закатные лучи в надежде на то, что, может быть, сможет подремать хотя бы в темноте.       Уж было разоспавшийся Какёин аккуратно соскребает себя в сидячее положение, стараясь не сильно задевать девочку, устроившуюся между ними, и явно сонно и недовольно говорит:        — Мне кажется, или ты вообще не спишь?       Разумно. Анна тихонько хихикает в свой маленький кулачок.        — Можешь спать дальше, Какёин, — говорит Джозеф с водительского сиденья впереди, не поворачивая голову в его сторону. — Ехать еще долго. Захотите есть — скажите, остановимся.        — А. Нет, нет, все хорошо, мистер Джостар, — все еще вяло и сонно бормочет Какёин.       Польнарефф охотно поддакивает, устало подпирая голову в попытке не уснуть так, чтобы потом страдать от затекших суставов. Ему вести предстоит ночью, вроде, так что он тоже пытается урвать максимум отдыха до того времени. Спать на переднем сиденье так-то нельзя, но здесь не проверят, да и они не в том положении, чтобы цепляться за правила. Джотаро издает какой-то угрюмый звук и дальше смотрит в окно.       Хочется курить. Для этого надо открыть окно и, возможно, пошевелиться, так что приходится откладывать на абстрактное «вот-вот, вот прямо сейчас, как только соберусь». Джотаро сидит и, подперев уже покрасневшую от однотипного положения щеку, просто смотрит на однообразные виды за окном.       Нориаки несколько потерянно оглядывает машину, оглядывает друзей, оглядывает открывающиеся виды. Джотаро вздыхает про себя: наверняка, снова кошмар. Видит их, вот и не может выспаться, сколько бы ни спал.        — Спи давай, — он говорит даже более недовольно, чем действительно себя чувствует. — Я разбужу, если будет что интересное.       Он не говорит, что подразумевает и то, что попробует разбудить, если он дернется во сне, как это иногда бывает, или если их застигнет опасность. Слишком крепко спать нельзя, но Джотаро надеется, что Какёин достаточно умный, чтобы это понимать.        — Да, — совсем отрешенно и запоздало отвечает Какёин, пропуская длинную рыжую прядь через пальцы. — Да.       Джозеф хмыкает с улыбкой с переднего сиденья, и Джотаро посылает ему злобный взгляд через зеркало заднего вида. Польнарефф, похоже, просто готовится умереть — все еще достаточно свежие раны после битвы с Повешенным и Колесом Фортуны дают о себе знать — медленно дышит, пытается не совершать лишних движений и спать, положив голову на ладонь.        — Расскажешь, как только остановимся, — внезапно Какёин слышит быстрый шепот Джотаро над своим ухом. — Пока что, правда, лучше спи.       Спать больше не хочется, да и уже начинает становиться стыдно за свое расслабление, пока остальные пытаются следить за происходящим вокруг, всегда настороже. Становится стыдно за желание урвать хотя бы тот кусок сна, который он, возможно, и не запомнит в общем стрессе. А вдруг, а вдруг. Становится стыдно за слабость тела и желание размяться, хотя, наверное, если бы такая возможность и была, он бы ей не воспользовался. Стыдно, стыдно.        — Мы можем поменяться, — тихо шепчет он, зная, что спереди слышно точно не будет. — Тебе нужно отдохнуть, Джоджо.        — Я разбужу, как захочу спать, — говорит он, даже не глядя на него. — Или на ближайшем привале. Сейчас не хочу.       Нориаки про себя сравнивает его с ребенком, которого никак не уломать на дневной сон.       Но тяжесть последних дней, замкнутость, тишина и общее сонное настроение в этой машине заставляет его веки снова слипаться. Он не хочет, Боже, как он не хочет закрывать глаза и видеть то, что наверняка последует за этим. Как не хочет дрожать во сне или — того хуже — никак не подавать вида, что с ним что-то не так. Но так тяжело оставаться в сознании, когда рядом вечно недовольный Джотаро, когда за рулем мистер Джостар или Польнарефф (возможно, они все умрут во сне из-за этих двоих), так тяжело, когда закат давит на уже уставший разум и тяжелое тело опускающейся темнотой...       Возможно, все не так плохо, он отчаянно пытается себя убедить. За сегодня они успели поменять машину дважды, ввязаться в новое сражение, не успев толком отойти от предыдущего, ввязаться в бессмысленную драку (это он еще обязательно припомнит), проехать несколько сотен километров вопреки всему, не попасть в беду на границе из-за преследования мистера Джостара, еще и выжить при всем этом. Не такой уж и плохой результат. Можно даже потратить время и подумать о…       Какёин засыпает со скрещенными руками на груди. Такой важный. Прядь его волос кажется объемнее, затемняя лицо. Даже во сне он собранный и сосредоточенный, так что трудно сдержать смешок.       Вряд ли он привык хорошо спать. Вряд ли он привык быть в безопасности и на всякий случай оставался настороже, хотя, отдать ему должное, в безопасности они не были ни секунды.       Джотаро усмехается и какое-то время внимательно его разглядывает, отвлекаясь от наблюдения за видом из окна. Во сне он ворочается и сжимается, но в машине, в принципе, спать не удобно, так что это можно объяснить, как угодно.       Никто не говорит, и делать больше нечего, так что спустя какое-то время засыпают все, кроме самого Джотаро и деда, который продолжал неустанно следить за дорогой. На его лице снова проступил странный отпечаток печали и задумчивости, как и вчера. Польнарефф так и уснул, подложив руку под голову, Какёин так и остался сидеть в своем непонятном положении, разве что к двери машины прильнул всем телом, а Анна, как и всякий ребенок, нахватавшийся впечатлений за день, беззастенчиво положила голову прямо на колени Джотаро. Он только цокнул на это, но ничего делать не стал — куда ее деть-то еще?       Как же хочется курить.       Какёин не подает никаких признаков жизни — просто распластался, куда положили, как мертвый — и даже его дыхание не уловить, если только не поднести ладонь к самому носу. Как будто стесняется занимать слишком много места даже во сне.       Открыть окно значит впустить в салон адское количество пыли, так что Джотаро просто смотрит в окно и не видит, не видит ничего. Руки деть словно некуда, и это вызывает раздражение: Джотаро чувствует себя дураком, не знающим, что делать со своим телом. В итоге, решив, что больше сюрпризов от сегодняшнего дня ждать не стоит, он натягивает кепку на глаза и, сползая чуть ниже, насколько это возможно, тоже скрещивает руки на груди. Мерное покачивание машины на ухабистых дорогах не напрягает, а наоборот, успокаивает, и Джотаро даже сам не отслеживает момент, когда мир вокруг перестает существовать.       Ночью Джозеф тормозит (Какёин неудобно ерзает во сне от меняющейся скорости) на заправке, и Джотаро, не зная, где они, не зная, который час, просто улавливает краем сознания:        — Будем их будить? — похоже, сонный голос Польнареффа.        — Нет, пусть спят, все-таки еще дети, — устало, но не без улыбки в голосе отвечает Джозеф. — Останови где-то около шести утра, думаю, тогда можно будет сделать привал.        — Ладно, ладно. Вам взять что-нибудь?        — Нет, просто за бензин заплати, — тихо продолжает Джозеф, судя по голосу, отмахиваясь рукой. Глаза раскрыть слишком тяжело и опасно: уже слишком неудобно, захочется шевелиться. Не рассмотреть. — Будешь курить — окно открывай.        — Конечно, конечно, мистер Джостар! — нараспев тянет Польнарефф, и его голос кажется все более и более далеким.       В следующий раз, когда Джотаро вырывается из некомфортной дремы, он чувствует, что на колени стало давить сильнее. Он смотрит налево и видит, как Какёин, видимо, не проснувшись во время очередного резкого поворота, просто упал сверху. Сразу появилась мысль его поднять — вряд ли девчонке удобно под его весом — но, увидев, что ей, похоже, все равно, Джотаро решил оставить все как есть.       Он уверен, что утром Анна будет по-детски ворчать, как ей было не удобно и что она с ними больше никогда не поедет, но что-то ему подсказывает, что значить это будет совершенно другое.       Он просто вздыхает, последний раз окидывая взглядом своих спутников, и чувствует, как сознание ускользает от этой реальности. Хоть бы к утру живыми проснуться.

***

       — Ты же понимаешь, что это ловушка?       Нориаки сидит на кровати. На самом краю, что, похоже, вошло в его привычку еще с Сингапура. Ждет атаки. Ждет отмашки, чтобы идти решать проблемы. Или, может, напротив, что он ошибся, и волноваться не о чем, и можно вести себя естественнее. Его руки сложены на коленях — прилежней вид и не выдумать — и он смотрит на Джотаро снизу вверх. А он ходит туда-сюда. Туда-сюда.        — Нам пиздец, если мы здесь задержимся хоть на пару часов, но не я тут решаю, — выплевывает Джотаро, и Какёин расслабленно выдыхает. Не должен, но выдыхает. Значит, не пустая паранойя. Значит, он действительно не ошибается.        — Может, все не так уж плохо, — пожимает плечами Какёин, ставя руки за спиной, чтобы опереться. — Пока что прямой угрозы не было.       Джотаро останавливается и переводит взгляд на него. Смотреть на него снизу вверх несколько некомфортно, но Нориаки находит в себе силы.        — Я имею в виду, ехать по горам в таком тумане было бы просто самоубийством, так что остановка действительно необходима, — продолжает он, в душе опасаясь, что случайно создаст неловкую паузу, чего он хочет в последнюю очередь. — Но да, все слишком подозрительно. Мне все кажется, что за нами кто-то следит...       Он скромно обрывает свой поток мыслей, опасаясь клейма паникера, ну, или чего похуже. Вдруг Джотаро опасается чего-то другого? Вряд ли у настолько уверенных в себе людей бывает ощущение «кажется, кто-то следит».       Джотаро не шевелится, обдумывая сказанные другом слова. Или, может, думая о чем-то своем. В общей мрачной обстановке он выглядит еще мрачнее обычного, а лицо его скрыто под козырьком неизменной фуражки. Понять, что у него на уме, как и обычно, решительно невозможно.       Хочется одновременно смотреть на него (как ему удается притягивать к себе взгляды вот так?) и на пол. Так было бы спокойнее. Так было бы проще.       Тишина все-таки невольно повисает в воздухе, и она еще тяжелее, еще невыносимее, чем обычно, из-за тумана и общей мрачности этого места. Узоры на плитке выглядят слишком запутанными и гротескными, когда Какёин на них смотрит. Кто бы их ни выкладывал, вкуса у него, определенно, не было.        — Согласен, — внезапно выдает Джотаро, разрывая случайно застывшую тишину. — Мне не кажется, но это очевидно.       Он расправляет плечи, разминая затекшие суставы, и Какёин чувствует, как он пытается скинуть с себя тяжесть последнего времени. Джотаро падает на кровать рядом с ним, бесцеремонно откидываясь прямо на спину и скрещивая руки под головой. Это происходит так быстро и так внезапно, что сознание мигом отключается от реальности. Какёин останавливает взгляд на Джотаро, на том, как забавно съехала его фуражка в спешке, на том, каким уставшим, но и расслабленным выглядит его лицо. Никто снова ничего не говорит, но почему-то уже не давит, как будто молчаливое понимание угрозы может сделать атмосферу хоть сколько менее давящей. Нориаки смотрит на него, но ему ни разу не легче, ему все равно кажется, что он что-то делает не так. Словно он не должен чувствовать себя неловко, но все равно чувствует.       Джотаро немного склоняет голову, переводя взгляд на него.        — Ты плохо спишь, — говорит он со своей нечитаемой интонацией. Он может или констатировать факт, или пытаться проявить участие, или пожаловаться на происходящее. Все с одинаковым успехом.        — Так видно? — мрачно усмехается Какёин.        — Ага, — вздыхает Джотаро и больше ничего не говорит, словно это должно значить хоть что-то. Словно можно как-то комментировать настолько исчерпывающий ответ.        — Ну ладно, — вздыхает Какёин, пожимая плечами.       Джотаро так и лежит, словно ему так и удобно лежать на ужасно жесткой кровати, что, в общем-то, не кажется чем-то невозможным, учитывая, как долго они ехали в машине и как ему с его габаритами, должно быть, хотелось расправить плечи. Интересно, насколько избалованному ребенку из богатой семьи даже жесткая постель покажется райским отдыхом после достаточно долгого и сильного напряжения.        — Нет, я серьёзно, — продолжает Джотаро не особенно серьезно.        — Ты вообще не спишь, по крайней мере, как я вижу, — резонно замечает Какёин. Фуражка Джотаро сползла так, что ему, наверное, ужасно не удобно. Только немного подвинь, только запусти руку в густые волосы...       Джотаро очень отчетливо цокает, словно специально отвлекая от подобных мыслей.        — Я сейчас не о том.        — А о чем?        — Расскажи мне про Дио.       Какёин мгновенно замирает на месте, чувствуя, как кровь стынет в жилах. Пугает не столько внезапность — ему даже приятно, что Джотаро и сам догадался, о чем он думал во время их очередного долгого переезда, — сколько звучание этого имени. Это не то же самое, что рассуждения о Дио с Польнареффом или мистером Джостаром. Когда спрашивают лично, ощущается как-то. Опаснее. Хуже. Словно так он может подслушать.        — Подумал, ты можешь что-то помнить. Раз уж нас преследуют и все такое, — немного аккуратнее добавляет Джотаро, видимо, стараясь успокоить, но Нориаки кажется, что он решил выбрать другую тактику, более действенную, чтобы вытянуть из него хоть какую-нибудь информацию.        — Нет, — внезапно резко отсекает Какёин и только потом понимает, что зря это ляпнул. Делает глубокий вдох, зарывается рукой под длинную прядь и легонько тянет. Он помнит, что обещал поделиться с Джотаро своими мыслями. Но не так. Он не знает, что, в его понимании, «так», но все равно внутри все словно кричит, что нужно подождать. Тем не менее, он решает поправиться: — Не совсем так. Я все пытаюсь предположить, какая у него может быть способность, потому что я абсолютно точно уверен, что видел ее, но каждый раз словно упускаю какую-то важную деталь, которая и навела бы меня на верную мысль.       Нориаки нервно сглатывает, невольно в очередной раз прокручивая в памяти момент, который он предпочел бы не вспоминать ближайшую вечность, но все равно вспоминал, пытаясь зацепиться хоть за что-нибудь. Молчание наваливается тяжелым грузом, но Джотаро заинтересованно приподнимается и поворачивается в его сторону всем телом, подпирая голову рукой. Этот маленький жест подталкивает Какёина продолжить мысль:        — Дио не дурак. Почему, ты думаешь, кого-то он просто подкупает обещаниями, кого-то шантажирует, а кому-то, — он показывает указательным пальцем на себя, — грызет мозг своими паразитами?        — Ты бы не стал сотрудничать с ним по собственной воле.        — Именно. Ему бы очень не хотелось, чтобы хоть кто-нибудь узнал о его стенде. Очевидно. Я знаю, что это бессмысленно, но все равно пытаюсь вспомнить хоть что-нибудь. Дио хочет, чтобы мы считали его стенд всесильным, но в этом просто не было бы смысла, если бы это было правдой. У него есть слабость, должна быть, и она всплывет, как только мы разгадаем суть его стенда, — Нориаки невесело хмыкает. — Я не особенно верю в то, что у меня получится, но все равно пытаюсь.       На это Джотаро не отвечает ничего, видимо, обрабатывая услышанное. Когда он молчит, все становится хуже, и внезапной тревогой накатывает и груз стен этого мрачного отеля, и липкий туман, который просачивается, кажется, даже сквозь закрытое окно, и холод, заставляющий тело цепенеть и зябнуть. Но это молчание хотя бы осмысленное — хотя бы оно не давит само по себе.        — Так вот что ты видишь в своих снах, — нарушает тишину Джотаро, и его голос звучит тише и ниже, чем обычно. Это не уместно, но Нориаки почему-то кажется, что сейчас он услышал что-то важное. Он отбрасывает от себя эту глупую мысль.        — Да, — отвечает Какёин и еще зачем-то кивает.        — Забей на это.        — В смысле?        — Не изводи себя попусту. Все равно ничего не можешь вспомнить.        — Кое-что меня все-таки беспокоит, — слегка раздраженно обрывает его Нориаки. — Кроме его стенда. Тебе не кажется странным, что на нас нападают вне зависимости от того, куда и как мы едем?        — Дед говорит, что Дио может видеть нас примерно так же, как и его Hermit Purple.        — И Польнарефф описывал что-то похожее, помнишь? Да, скорее всего, он каким-то образом может определять, где мы, но не могут же враги всегда так удобно подстерегать нас вообще где угодно?        — К чему ты это?        — К тому, что я очень сомневаюсь в том, что Дио каким-то образом нашел всех ныне живущих владельцев стендов. Не уверен в том, что это в принципе возможно, но откуда-то же он нашел себе столько союзников. И всегда подсылает прямо туда, куда мы приезжаем.        — Хочешь сказать, он их сам делает или что?        — Типа того. У меня нет другого объяснения. Надо лучше разобраться в природе стендов как таковых, но это наверняка лучше знают Абдул с мистером Джостаром.       Джотаро просто кивает на это, не то не находя, что ответить, не то задумавшись над смыслом слов. Добавить что-то еще будет не удобно, так что Нориаки просто продолжает лежать рядом. Стало легче, тревога начала отступать, словно самой большой сложностью было носить это все в себе все это время. Это было странно: Нориаки привык справляться со всем сам. Один. Это не давило — раньше. Это была его проверенная тактика на все проблемы в жизни, особенно если это так или иначе касалось его стенда.       На место ушедшей тревоги пришло что-то другое, непонятное. Не пугающее, но зачем-то застревающее комом в горле и мешающее дышать.        — Какёин? Какёин! — Джотаро вскочил на все той же кровати, схватив его за плечи и приподняв. Он явно хочет что-то сделать, что-то сказать, но все так же явно не знает, что нужно, что он наделал и что вообще происходит. Заметив, что его уже слышат, говорит снова: — Ты побледнел.       Ах да. Они сидят в самой большой глуши на этой планете со смутным ощущением скорого нападения. Не время сейчас, совсем не время. Какёин мягко берет его руку в свою, чтобы отвести от себя:        — А. Я в порядке, Джоджо, — он смотрит ему прямо в глаза и не видит ничего, потому что в его глазах невозможно прочитать ни малейшей эмоции. Но он пытается прекратить даже это подобие контакта, и его руки не дрожат.       Он улыбается. Устало, но все же улыбается.       Джотаро неуверенно (как кажется) убирает от него свои руки и хватает козырёк своей фуражки, натягивая на лицо и одновременно ее поправляя.       Какёин чувствует какую-то мутную радость от хоть такого подобия взаимопонимания. Дальше говорить не хочет никто из них, но Джотаро прячет лицо в тени особенно усердно и в итоге говорит, прямо в тот момент, когда тишина снова становится невыносимой:        — Слишком тихо. Проверю Польнареффа.       Слушать он все равно бы ничего не стал, так что Какёин и не говорит — просто провожает его взглядом, вроде как сверля его спину, а вроде как и не видя вообще ничего. Когда дверь закрывается с характерным щелчком, он позволяет себе откинуться на спину с шумным вздохом.       Пустой потолок пестрит трещинами в штукатурке, и темнота этих трещин давит, кажется, на самое последнее, что еще оставалось радостного, — на последние огрызки надежды. И давит, беспощадно давит, прижимая внезапно уставшее тело к кровати.       Это позже Какёин узнает, что они остановились на местном полузаброшенном кладбище и, сколько бы он не верил в потусторонние силы, это жуткое место они с Джотаро в молчаливом согласии стремятся покинуть скорее всех. Джотаро дышит совсем тяжело после этого сражения, если сравнивать с предыдущими, и Какёин позволяет себе чуть заметно коснуться его руки и обвить запястье лентой Иерофанта, когда начинает казаться, что ему особенно тяжело.

***

      Когда Нориаки просыпается, вокруг темно. Когтистая лапа плотно сжимает его горло, и он пытается пошевелиться, пытается позвать на помощь, пытается вдохнуть, но это не дает никаких результатов. Он пытается назвать вещи, тёмными силуэтами расплывшиеся вокруг, но все не имеет смысла, и слова превращаются в пустые оболочки даже в его собственной голове.       Ему кажется, что он умер, но жизнь бьётся в нем тяжёлыми ударами сердца, расползается по венам отравленной и слишком тяжёлой кровью.       И холодно. Так холодно, слово лёд бросили прямо внутрь его черепа, словно он давно уже лежит в земле мёртвым телом и внезапно пришёл в себя, и теперь не сможет выбраться из своего тесного гроба, что станет причиной его мучительной смерти.       Образы, которые он не может назвать, движутся вокруг него, все меняется, силуэты обретают форму, но не несут в себе ни намёка на содержание.       Ему больно, но он не чувствует боли — она просто есть, раздавливающая тело, сжимающая плечи и высасывающая душу.       Что-то действительно сжимает его плечо.        — Вставай, — равнодушно, но настойчиво шепчет Джотаро, и Какёин думает, что не вспомнил бы его имя, если бы действительно умер.       Нориаки резко вздыхает и поднимается. Медленно, замученно, словно ему больно даже шевелиться, хотя в последнем сражении он даже не принимал участия.        — Мы здесь? — он спрашивает, прежде чем вспоминает, что такое слова.        — Ага, — Джотаро тянет за козырёк кепки, хотя в ночи и без фонарей его разглядеть и без того почти невозможно.       Они в пути, Нориаки вспоминает. Они живы. Они ехали автостопом целый день, но в итоге решили разбить на ночь небольшой лагерь и продолжить дорогу уже утром. Джотаро под вечер начал прихрамывать, но на расспросы отвечал, что все нормально.       Он прикладывает ладонь ко лбу — не чтобы измерить температуру, он и так знает, что это бесполезно, — и чувствует пульсацию крови у виска.        — Извини, — на всякий случай шепчет он, только потом вспоминая значение этого слова.       Джотаро курит. Он всегда курит, если не спит, но в ночной тишине, без единого источника света, это единственное, за что реально можно зацепиться взглядом. Видеть даже тусклый отблеск света на его лице помогает почувствовать себя в своем теле, хотя бы вспомнить, что оно есть.        — Забей, — говорит он, но шевелится только огонёк на кончике сигареты. — Ты опять видел кошмар.       Уточнять, как именно он это понял, Нориаки не хочет, но все равно благодарен.       Образы продолжают шевелиться вокруг и продолжают не иметь никакого смысла, но он уже может шевелиться, и это лучше, чем вообще ничего.        — Прости, — шепчет он ещё раз одними губами. Какой-то частью своего разума он понимает, что Джотаро это все равно заметит — Star Platinum видит слишком хорошо — но благодарен, что он просто выпускает в воздух ещё дым.        — Будешь?       Нориаки видит в темноте не так хорошо, но понимает, что ему предлагают сигарету.        — Спасибо, — он выдавливает из себя голос, принимая её.       Джотаро не смотрит на него больше.       Ночевать вот так — вообще без намёка на человеческие условия, просто в ночи — не так уж и плохо, думает Какёин, устраиваясь удобнее на земле и затягиваясь сигаретой, которую Джотаро услужливо поджёг. Ему плохо, потому что ему всегда плохо, если он не находится в знакомой обстановке, но не так плохо, как лежать и заливаться слезами, будучи не в силах даже подняться.       Джотаро дрожит.       Это невозможно заметить, если смотреть; но он нервно перехватывает пальцами свою полуистлевшую сигарету и вдыхает дым рваным вздохом, что значит: что-то не так.        — Ты в порядке?       Нориаки правда старается, чтобы это звучало осторожно.        — Не задавай мне больше этот вопрос.       Новый клубок дыма он выдыхает резче.        — Прости.        — Не важно, — эхом повторяет Джотаро.       Нориаки хочет извиниться ещё раз, но что-то ему подсказывает, что это не лучшая идея. В словах Джотаро нет никакого смысла, но он его не винит — в словах вообще нет смысла. Всё, что остаётся, — это ещё раз попросить прощения хотя бы мысленно.        — Прости, — тут же поправляется сам Джотаро, недовольно туша окурок и доставая новую сигарету. Нориаки нравится, что он говорит все те же слова, которые просит не использовать его самого.       Нориаки нравится, как Джотаро предполагает, что он сам поймёт, за что тот извиняется.        — Не принимай близко к сердцу, — пожимает плечами Нориаки и затягивается сигаретой. — Такое случается.       Он физически чувствует, как им обоим неловко от такой формулировки.       Нориаки не видит, но знает: под ними обоими — сухая трава, убогая, выгоревшая под светом беспощадного солнца. Нориаки не видит, но почему-то знает, что Джотаро вдавливает пятки в землю с таким усилием, будто это голова Дио.        — Не спи сегодня больше.       Открытое ухо трогает порыв ветра.       Кажется, это должно что-то значить, но Нориаки не понимает и смеётся:        — Ты разбудил меня только для эт...        — Это был Дио, — внезапно резко шипит Джотаро, запрокидывая голову и выдыхая дым вверх.       Нориаки молчит, потому что единственное, что он мог бы сказать сейчас, — это очередное «прости». Не стоило даже упоминать эти вещи, разобрался бы сам, всегда же разбирался...        — Джотаро, — выпаливает он внезапно резко. — Я не для того тебе это всё рассказал.        — Я знаю, — он вздыхает. — Не хочу, чтобы...       Он не находит слов.       Шевелиться становится проще, и слышать стрекот ночных насекомых становится проще, и видеть тени друзей, а не их безжизненные тела, становится проще, и получается наконец-то вдохнуть полной грудью, пусть даже это не кислород, а чёртов никотин, но это легче, видеть и существовать легче, и Нориаки на ощупь находит лицо Джотаро и кладёт ладонь на его щеку, зажимая сигарету во второй руке; Джотаро дёргается, но он слишком устал, чтобы испытывать эмоции, и слишком привык, чтобы не доверять.       По ночам часто тянет на разговоры, ночью часто хочется вести себя так, как ни за что не поведешь себя днем, ночью хочется остановить время и остаться в этих спокойных минутах, когда ничего не происходит, словно в затишье перед суровой грозой, что уже чёрными тучами ютится на горизонте, навсегда.       Он даже не дёргается, когда Нориаки прикасается к его губам своими.       Он вообще ничего не делает. Так и смотрит в пустоту, как будто не видит ничего, что происходит перед его глазами. Не дерётся, не кричит, не пытается отстраниться.       Просто терпит. Может, в шоке, может, слишком устал, а может, тоже не верит, что все происходит на самом деле.       Нориаки отстраняется от него сам и затягивается сигаретой, словно ничего и не было. Его сердце не бьётся быстрее, и он чувствует себя одновременно живее и мертвее, чем раньше. На Джотаро смотреть он больше не может, так что пытается высмотреть, наконец, что-то более интересное в выгоревшей траве под ногами.        — Ложись спать, — задушенно шепчет Нориаки. — Я посижу.       Джотаро смотрит на него чуть дольше, словно хочет что-то сказать, но в итоге бурчит:        — Ага, — и откидывается на остывшую землю. Яростно, будто этот клочок земли что-то ему сделал.       Нориаки не глуп: он знает, почему Джотаро отвернулся от него и не выдает, что не спит и вряд ли уснёт. Тронуть его он не решается.       Он делает последнюю затяжку сигареты, которая, на самом деле, и вовсе не была его. Собственное тело кажется просто мешком, в котором нет ничего.       Он ничего не чувствует, но кровь все равно приливает к его щекам.       Цикады кричат в такт биению пульса на его висках.