Стопка тетрадей, перевязанная чёрным шнурком

      ... — График работы поменять? Чтобы твои выходные совпадали с общегородскими? Да можно, почему нет... — Прот поскрёб в затылке, полистал тетрадь с нашими рабочими записями. — Ну вот например. Смотри — ты берёшь мои сутки в среду, а я у тебя беру субботу... и что у нас получается? И получаются твои ночи с пятницы на субботу и с воскресенья на понедельник, да ещё и с понедельника на вторник твоя ночь. Что-то нехорошо выходит, да? Тааак... что бы такое придумать, чтоб вышло хорошо...       — Да нормально, — говорю, — сойдёт. Главное, так сами выходные свободны.       — Да и они криво как-то... Не, погоди, погоди, самому уже интересно. Сейчас мы этот график покрутим по-всякому, — Прот ещё раз почесал в затылке, уселся поудобнее и решительно принялся разлиновывать новый лист. И внезапно прервался, поднял голову и уставился на то, как я переодеваюсь: — А что, Рики, у тебя, выходит, что-то серьёзное сложилось, да? Выходные решили вместе проводить? — это он наверняка заметил отметины от поцелуев у меня на шее. Ну... не замотаться же мне шарфом до ушей, в самом-то деле. Тем более что и нет у меня никакого шарфа. — А съезжаться-то будете? У тебя ж нормальная квартира, позволяет...       — Да пока не думали, рано ещё... Посмотрим, в общем, — и отвернулся я от Прота, сделал вид, что в сумке копаюсь — может, отстанет с расспросами. Не вываливать же, что я именно этого и хочу — чтобы жить с Гаем одним домом, ждать его вечером с работы, ужин готовить... чтобы всё было просто и как у всех. Вот как сегодня — такой хороший день у нас получился, неторопливый, правильный, как будто мы и правда уже семья. Гай с краном возился, я опять поесть приготовил, потом пошёл ему помогать. Перемазались оба хуже подгорных рабочих, полезли вместе мыться... и целовались прямо под душем. А потом не только целовались. А потом валялись в обнимку на кровати, и Гай мои книжки перебирал. И разговаривали о всякой ерунде — я про свою работу рассказал, потом школу опять вспомнили... А совсем вечером я проводил Гая до автобуса — он всё-таки решил ехать домой. Как я понял, из-за матери — похоже, у него с ней всё сложно. А что именно сложно — не рассказывает, переводит разговор на что-нибудь другое... Ну вот, а на остановке мы долго стояли, обнявшись — Гай меня от ветра укрывал, потому что я выскочил в рабочей куртке, не подумав, а она ну совсем не для зимы, да и автобуса не было с час, не меньше. Ну, и уговорились тогда же, что я попробую график поменять, чтобы по выходным встречаться. Эх, дожить бы теперь до этих выходных — только недавно расстались, а я уже соскучился. Жалко, что на неделе Гаю не позвонишь — разве что на работу, а там какие уж личные разговоры... А дома мать.       — Что-то ты, Рики, по-моему, темнишь, — сказал вдруг Прот. А я задумался — и забыл, что он на меня смотрит и ждёт, отвечу ли я ему ещё что-нибудь. — Ну ладно, дело твоё, рано так рано... Давай, что ли, график доделаем, — и снова в тетрадь уткнулся. — А вот смотри... а, нет, так тоже плохо. Н-да, задачка... — и вздохнул. — Правда, что ли, совсем убрать ночные смены, как Брун советует? Так ведь тоже нехорошо, утреннюю выдачу теряем... Всё равно неудобно, как ни крути, вот же засада.       — Зачем их убирать? — я от неожиданности даже сумку себе на ногу уронил. Это что-то новенькое, про ночные смены, и как-то это новенькое мне совсем не понравилось. — У нас же есть заказы... ну, то есть всегда были, и на ночь тоже.       — Да пока-то есть, — Прот опять вздохнул. — Но, понимаешь, разговоры опять пошли... и в этот раз не только разговоры, так что пора, пожалуй, подумать, что делать, ежели что. Помнишь Гирта? Ну, конкурент наш, из Цереса, с живого склада?       — Который осенью приезжал? — переспрашиваю. — Ещё хотел, чтоб мы у него установку купили.       — Он самый, да, — Прот отодвинул тетрадь. — Виделись мы с ним в праздники. Всё, кончился конкурент, закрыл Гирт копировалку. Невыгодно. Теснят нас безбумажники, чтоб им... а с другой стороны, куда деваться, прогресс. Даже тут, в Трущобах — вроде не любит у нас народ жизнь менять, подолгу за старое держится, а всё равно, то один, смотрю, с личным информером пошёл, то второй... Газеты, говорят, годика через три вообще все будут системные, чтобы через информер читать и бумагу зря не тратить. А это значит, что печатням недолго осталось жить. Останется, может, штук пять на весь город, будут всякие дорогие альбомы делать, да стихи ещё. На Эос, в общем. А обычные книжки, говорят, уже почти все есть в системе — читай себе с экрана, даже с картинками, хоть учебники, хоть что хочешь. А за печатнями и мы — потому что всякие свидетельства и договоры тоже удобнее в системе хранить, что ни говори. И не потеряешь ничего, и не истреплется. Да и денежная печать уйдёт, наверно. Видел — в табачной лавке уже терминал стоит, можно платить прямо со счёта... Такие дела, Рики, время перемен, как говорится.       Во как. Ничего себе подарочек к празднику. Как мешком по голове из-за угла.       Если честно, я испугался. Всерьёз страшно стало, прям до оцепенения, давно такого не было. Сел на табурет возле стола — и даже не знаю, что сказать-то на эти новости. А если всё правда, и копировалка закроется... куда же я пойду? Вытащил зажигалку — перекурить хоть, с мыслями собраться... уронил её на пол, наклонился поднять — да как треснусь лбом о край стола! Аж искры из глаз полетели. Да и Прот карандаш от неожиданности выронил.       И отпустило сразу же, ссыпался страх. Закроется, куда пойду... Да куда угодно, прах побери! Руки есть, голова тоже пока при мне... разберёмся. Да хоть в ту же ремонтную мастерскую. Буду, как Лато, бегать чинить информеры, плитки и замки, плохо, что ли. Или вон можно, как Данло, к странной лавочке прибиться. Клепать из всякого лома лампы, столики-полочки и эти... инсталляции. Чтобы их потом в Мидас продавали. Может, даже и получше выйдет по деньгам, чем здесь. Ну да, неудобно это всё. Да и не вовремя совсем. И места будет жалко, всё-таки прижился я здесь, приработался, привык уже. Но что-то я ни разу не слышал, чтоб перемены были вовремя. Даже которые к лучшему. Так что... посмотрим, в общем.       — Да ты пока не переживай, — Прот дотянулся через стол, похлопал меня по руке. — Поживём пока, поработаем... Может, и врут про газеты — потому что были уже такие разговоры, лет шесть назад, да всё утихло. А если даже и не врут... да придумаем что-нибудь.       — Понятное дело, что придумаем, — говорю. — Просто как-то оно... слишком внезапно и слишком всерьёз.       — Да я сам сперва не обращал внимания, думал — поболтают, да опять утихнут, и не будет никаких перемен. А видишь, Гирт-то... Хотя оно и понятно, если с другой стороны посмотреть — город лишние расходы сокращает, а вся эта наша бумага — она уж слишком невыгодная, что ни говори. Ничего, если всё-таки припрёт — есть у меня, Рики, пара мыслишек; может, и к лучшему выйдет, потом расскажу. А пока не будем дёргаться, поработаем — вон, на ночь целую гору заказов понанесли. Начинай, наверно, а я пока с графиком закончу мудрить, — и опять уткнулся носом в тетрадь. Понанесли... ну да, и правда — целая гора бумажек, и книжки ещё какие-то. Возни на целую смену. А встать от стола и пойти уже работать — как будто что-то не пускает. Всё-таки пришибло новостями этими, вот и залип, хочется сидеть и пялиться в пространство. Ну что, обругал себя мысленно как следует, через не могу отлепился от стула и пошёл эту гору бумажек разбирать. Потому что как бы оно всё ни повернулось, а от того, что я буду вздыхать и глазами хлопать, лучше точно не станет. А Прот глянул на меня, кивнул одобрительно — то ли мне, то ли мыслям своим — и опять в тетрадь, перечёркивает что-то, на пальцах считает... Я сначала посматривал на него, а потом перестал, в работу втянулся. И попутно думаю — ну, раз такие новости... Пожалуй, и правда стоит сдать большой школьный тест, не такие уж там запредельные деньги, наверно, накоплю как-нибудь. Правда, тогда поездка с ребятами к морю накроется. Жалко ужасно, конечно, но что уж поделать. Ведь я на самом деле этот большой тест-то не сдавал, только предварительные, по отдельным предметам. И никому не говорил про это, только Итиро знает. Как так вышло — да наставник Идан отговорил. Мол, картина однозначная, что ты будешь расстраиваться лишний раз и позориться при всех... И показал на мониторе мои предварительные результаты... н-да. Сказать, что я тогда расстроился — ну, в общем, ничего не сказать. Ну, и согласился, понятное дело. Прикинулся больным, не пошёл сдавать вместе с ребятами... честно говоря, и взаправду плохо было, хоть вешайся. А потом наставник меня сам устроил к Проту — у того как раз местечко освободилось, тогдашний его напарник женился и в Дальний Церес переехал. Вот, такие дела. А теперь... да прав Данло, что и говорить, я и сам уже думаю, что нечисто дело. А почему я тогда поверил и повёлся — да как-то... привык наставникам доверять, с интерната ещё, никогда не ждал от них обмана, да и зачем бы им. Впрочем, я и сейчас не понимаю — зачем.       — Рики! Рики, ты что, не слышишь? Я тебя зову, зову... — Прот подошёл, подёргал меня за плечо. — Вот, смотри, получилось вроде, даже без длинных смен почти обошлись. А ты о чём так задумался? Про то, что я рассказал?       — Да хочу всё-таки сдать большой школьный тест, — говорю. — Для спокойствия. А то мало ли что...       — Думаешь? Ну смотри... — и поглядел на меня как-то странно. — Вообще, может, ты и прав. Я Идану ещё когда говорил... — и вдруг оборвал себя на полуслове, шлёпнул опять тетрадь на стол и зачастил, как будто торопится куда-то: — Знаешь, пойду я уже, совсем засиделся, а дома-то ждут. Ты график потом посмотри, ладно? Ну давай, хорошей тебе смены, — подхватил свою сумку, в дверях зажигалкой щёлкнул — и пошёл. И как-то от его слов стало... неуютно, в общем. Идану он говорил... а интересно, что именно? И не узнаешь теперь, не расскажет же. Вот ещё всяких секретов мне в жизни не хватало. Нет, точно — сдать тест и уже ни о чём не думать. А что, пожалуй, к осени и накоплю. А если найти, где ещё ужаться, то и раньше. И пошли бы они в задницу, секреты эти.       — Рики, ты сильно занят? — в дверь засунулся Итиро. — Я тут хотел... А ты чего такой сердитый? Случилось что-нибудь?       — Да нет, ничего пока не случилось, — говорю. — Прот тут озадачил, вот я и задумался... а вообще неважно. Ты чего хотел-то?       — Да я это... — Итиро подошёл, ткнул меня приветственно сзади кулаком в поясницу, а потом обхватил со спины и приподнял. Это у нас с ним вроде как игра такая, ещё со школы повелось опять же — Итиро выше меня и изрядно сильнее, и вот он так меня поднимает, а я повисаю на его руках, как труп, головой набок, с дурацкой рожей и выпученными глазами, и язык высовываю. Ребята всегда ржали на это, да и нам самим было смешно. Но сейчас не было настроения дурачиться, я так, подёргался только слегка. Впрочем, Итиро довольно быстро меня отпустил. Пододвинул табуретку, сел рядом и продолжил: — Я это... посоветоваться. Рики, вот ты как думаешь — ехать мне в Церес насчёт работы? Или пока подождать? А то пока у нас вроде есть заказ — большой, опять на учебники, хорошие деньги выйдут. И ещё два заказа на подходе, уже даже бумагу купили под них. Но что-то я всё равно прям в сомнениях... Скажи что-нибудь умное, а?       — Не знаю, Итиро... я б, наверно, подождал. Где-нибудь с месяц. Если не будет такого, как перед праздниками — тогда ладно. А если опять запахнет неприятностями... — говорю, а сам думаю: сказать ему про прекрасные новости, которые от Прота узнал? А впрочем, нет, сейчас не буду — не в тему, он расстроится только. Лучше потом. Вот сядем как-нибудь с пивом...       — Да начальство клянётся, что точно работа будет, больше никаких перебоев. И даже думает площади расширять. А мне всё равно как-то... — Итиро вздохнул, передвинулся к столу, облокотился на него и подпёр рукой голову. Значит, говоришь, подождать, не дёргаться? Я вообще тоже подумал — посмотрю, как оно пойдёт... Но денег всё-таки отложу, а то мало ли. А чем тебя Прот-то озадачил?       — Да потом расскажу, — говорю. — Не хочу под работу, а то собьюсь ещё. Давай хоть в перерыве, что ли... Слушай, Итиро, а ты случайно не знаешь, сколько стоит сдать большой школьный тест?       — Вообще немало, примерно сотен семь, — Итиро взъерошил себе волосы на затылке. — А совсем точно не скажу, не знаю. Что, ты всё-таки решился, да? А то, может, именно тебе и подешевле выйдет — ты ж интернатский, без опекунов. Да и сдавать будешь в первый раз.       — Да уж, хорошо бы подешевле, — я запихнул стопку готовых копий в брошюровку и тоже сел к столу — перекурить. — Решился, ага. Уж лучше своими глазами увидеть, какие там у меня низкие и средние показатели. И если это всё-таки неправда... впрочем, тогда и буду разбираться. Но тест сдавать пойду точно. И так уже сколько тянул...       — А тест такой: «Рики из Трущоб, а ну быстро прекратил по мастерским проедаться, тебе положено книги писать! Или в новостях работать! Пошёл, пошёл, не занимай чужое место!», — Итиро сдвинул брови, изобразив сердитую рожу, и погрозил пальцем. И сразу же рассмеялся: — Не, правда! Или в рекламе. А что, я бы не удивился.       — Да какие книги, — я отмахнулся. — С чего ты взял?       — А ты всякие истории очень интересно рассказываешь, должно же оно как-то повлиять, не? — Итиро пожал плечами. — Ну ладно, не хочешь книги писать, будешь повар. А ты когда пойдёшь? Я бы тоже с тобой... а то тут слухи всякие ходят. Слышал про отмену бумажных изданий?       — Так ты это знаешь? — я даже дымом поперхнулся. — А я-то думаю — сказать тебе, не сказать...       — Да ещё бы я про это всё не знал... — Итиро усмехнулся невесело. — Я ж печатник, так что куда деваться... Давно уже поговаривают. Я чего и задёргался, когда мы перед праздниками засели без заказов — думал, вот оно, началось. Но вообще если по уму, то вряд ли прям скоро всё отменят и закроют. Постепенно будет, по шажочку... но придумать на всякий случай, куда бежать, всё-таки надо. Так что как пойдёшь сдавать — ты это... а то мне одному неудобно.       — Да мне самому неудобно в одиночку, — я докурил, поднялся, и Итиро тоже встал. Сказал:       — Ну тогда замётано, вместе и идём. Ладно, пойду поработаю, что ли... — и вздохнул. — У тебя-то как вообще — всё нормально? Гай приезжал?       — Ага, приезжал, — и меня сразу же улыбаться потянуло. — Будем теперь по выходным встречаться, я даже график поменял. Ну и вообще всё нормально, да.       — Здорово как. Знаешь, Рики, я так за тебя рад, — Итиро шагнул опять ко мне, обхватил и потискал, как мягкую игрушку. И отпустил сразу же. — Не расскажешь про него побольше?       — Да я пока сам не так уж много про него знаю, как-то к слову не пришлось расспрашивать, — я развёл руками. — Цересси, младший инженер, работает на автомобильном заводе, живёт вместе с матерью, она вроде медик... вот и всё, больше и сказать-то нечего.       — До сих пор с матерью? — Итиро удивился. — А чего так? Он ведь уже взрослый... Она не отпускает?       — Вот этого не знаю, — говорю. — Понял только, что он её жалеет, а что там и как...       — Какие-нибудь семейные трудности, что ли? А вообще ладно... бывает. Пойду и правда поработаю, — хлопнул меня по плечу, подмигнул зачем-то — и к двери. Н-да... вот ведь мы с Итиро дураки смешные — пытаемся друг друга ограждать от дурных новостей, даже не задумываясь, зачем. Вроде как и нету неприятностей, если о них не говорить. Хотя на самом деле никуда они не исчезают, а наоборот, только копятся. Надо попробовать победить эту привычку — молчать. Вот, например, взять и спросить Гая при следующей встрече, почему он живёт с матерью — понятное дело, осторожно, чтобы не обидеть чем-нибудь, но прямо, без хождений кругами. А и правда, возьму и спрошу, почему бы и нет.       ... — Рики, ты... действительно хочешь это знать? — Гай резко приподнялся на локте и уставился на меня — немного испуганно и даже, по-моему, отчаянно. Хотя я очень постарался, чтобы не в лоб — ввернул свой вопрос чисто к слову, когда мы после душа опять залезли в кровать и просто валялись в обнимку, болтали про всякое.       — А что, это секрет? — я старательно сделал ниочёмное лицо, будто мне вовсе даже и не интересно. — Прости, я не знал. Тогда не говори, конечно.       — Да не секрет, просто... — Гай лёг на спину рядом со мной, подложил руку под голову. — Впрочем, лучше уж рассказать, раз речь зашла, а то в другой раз может быть ещё неудобнее, — помолчал, вздохнул. — Не могу я её бросить, понимаешь. Ну вот не могу. Если ещё и я... хотя и правда, настолько устал, что слов уже нет никаких. Она ведь на самом деле ради меня — ну, пока я маленький был... всё, что угодно, понимаешь, лишь бы учился, лишь бы устроился в жизни. Все лучшие кусочки всегда мне, а себе так, поплоше. И отказаться, поровну поделить — ты что, обидится. И до сих пор так — я должен пробиться, она должна мне в этом помочь... хотя всё уже, не надо помогать, всё получилось. А остановиться, не пихать меня в задницу, не защищать — ну как же, а вдруг деточку затрут, затолкают локтями, он же слабее... был когда-то, — Гай нервно рассмеялся, приподнялся повыше на подушке и притянул меня к себе. — Нет, ну не дурость, а? Деточка... Деточке двадцать два года скоро! Ну да, я до сих пор не самый сильный, большие нагрузки не тяну — ну и зачем мне их тянуть, если я инженером работаю, а не грузчиком? А она как привыкла всё волочь в одиночку и всё контролировать — так и продолжает. Что надел, что поел, сколько спал... и с кем спал, ага. И ведь умом понимаю, что хочет как лучше — но иногда хоть вешайся.       Н-да, задал, называется, вопрос... лучше бы не лез, весь вечер испортил и Гаю, и себе... Так-то я знаю, что бывают прилипчивые родители, которые никак отпустить не могут, у того же Итиро матушка такая... но чтоб настолько, чтоб вообще не вырваться — это ж вообще головой поедешь.       — Гай, ты прости, пожалуйста, что я спросил, — говорю. — Извини, правда... — и обнял его покрепче. — Я ведь не понял сначала, что она тебя одна вырастила. Почему-то решил, что у тебя и отец есть.       — Отец? — Гай так дёрнулся, что я аж отлетел от него, прямо в подоконник спиной. И тут же притянул меня опять к себе, ткнулся подбородком в темя. И сквозь зубы: — Есть у меня отец, ага. Только... лучше бы его и не было никогда, будь он два раза проклят... и все они — тоже, — последнее совсем зло сказал. И выдохнул шумно. Я поднял голову — а у Гая глаза жёлтые, как у кошки, зубы сжаты до желваков и взгляд куда-то сквозь окно. И молчит. С минуту, наверно молчал. А потом тихо-тихо, бесцветным таким пустым голосом: — Я полукровка, Рики. Элои наполовину. Вот так. А теперь можешь меня выгнать.       И тут я охренел. Напрочь. Выгнать? Вот из-за этого вот? Не из-за поступков каких-то или слов, а потому, что его мать потрахалась с элои? Да кто ему эту ерунду вообще наплёл? Это теперь преступление, что ли — рожать не от своего сословия? Н-да, в чистом Цересе, похоже, вообще с мозгами напряжёнка серьёзная. Ну да, такие полукровки редкость — потому что где мы, а где господа, не вдруг и придумаешь, как пересечься. Но редкость — это ж не что-то плохое, это... ну, просто факт, и всё.       — Ты с ума, — говорю, — сошёл? С чего мне тебя выгонять? — и встряхнул его немножко. — Какая мне разница, кто у тебя отец? Да плевал я на это, — ну, и заткнулся, не знаю, что ещё сказать... если честно, наорать очень хотелось. А Гай вдруг стиснул меня изо всех сил — даже в рёбрах хрустнуло и дыхание перехватило. Потом отпустил — и говорит, медленно так и отчётливо, когда каждое слово отдельно:       — А мне не плевать. Я хочу его убить.       Наверно, я вытаращился. Ну, или ещё что-нибудь лицом изобразил. Потому что Гай отвёл взгляд и как-то смешался. А потом сказал тускло так, и уже без этой нарочитой отчётливости:       — Рики, я... я знаю, как это выглядит. И большую часть времени мне тоже плевать. Но иногда как накроет... — он провёл ладонями по лицу, — и аж захлёстывает ненавистью, стоит только упомянуть. И отца, и вообще всю эту плесень беловолосую... убил бы всех до единого, если б мог, веришь. А советников особенно. Рруководители, чтоб им в тумане пропасть...       — А... а разве нет? — вот тут я глазами захлопал, если честно. С советниками-то что не так? Ну да, руководители, решают там всякое крупное... недавно двое даже поругались прям на заседании, я видел в новостях. А Гай сморщился, как будто у него от моего вопроса зуб заболел, и глумливо так:       — Ну Рики... нет, конечно. Господа наши не для этого, они затем, чтобы сиять. Какое им дело до города? Секретарям и помощникам — может быть, но не им. Ты хоть одного советника видел в Цересе когда-нибудь, кроме как на императорском шествии в праздник? Вот именно. Не по статусу им это, понимаешь ли.       И я хотел было сказать, что я и шествие-то видел хорошо если пару раз, они ж до Трущоб не доезжают... и тут как предупреждающая лампочка загорелась — стооп, это что за ерунда? Вообще-то советники и не должны по Цересу бегать. Даже я это знаю, уж на что обществознание так себе учил. Там, наверху, информацией занимаются — ну, связи между участками, контроль производства, всякое такое... схема ещё в учебнике была, пирамидка такая — вот тебе император чуть сбоку, вот тебе Минк, вот так ниже пошли сектора отдельные... А если советник всё-таки где-то бегает, то это серьёзные неприятности случились, авария, например. И Гай это всё тоже должен знать. Ещё и лучше меня, он же всяко умнее. Так почему же... И я опять открыл было рот, чтобы всё это сказать... да и снова закрыл. Точнее, как будто мне этот самый рот кто-то ладонью прихлопнул — молчи, мол, не время выступать. Ну, я и приуткнулся — и то правда, господа уж как-нибудь потерпят, что про них один цересси говорит что-то странное; а я с Гаем совсем ссориться не хочу, тем более из-за каких-то советников. А Гай, кстати, моих хлопаний ртом и глазами, похоже, вообще не заметил — отодвинулся ещё немножко, дотянулся до пачки и пепельницы на подоконнике, но сигарету брать не стал; выдохнул резко, тряхнул головой, как будто мысль какую-то гнал, и опять прислонился к подушке. И сказал — сердито и вроде как в продолжение предыдущего, но я уже нить потерял и не сразу впилился, о чём он:       — А усадьба у каждого советника — на наши, понимаешь ли, налоги — это им, конечно, по статусу. Мы тут по комнатам и углам, иногда даже по нескольку поколений вместе, а у них, понимаешь, дом отдельный на одного, с садом и фонтаном. И обставлять этот дом всякой ерундой за бешеные деньги — это тоже по статусу, ага. И в Мидасе развлекаться в самых дорогих местах. И зависимых под себя подкладывать, не спрашивая, хотят они того или нет. Конечно, как же можно не желать господина... Тьфу, сволочь, и правда убил бы, если б мог, — Гай прервался, снова дотянулся до пачки и на этот раз закурил. Выдохнул дым, глянул на меня — и то ли улыбку кривую скорчил, то ли что-то вроде того. Спросил: — Ты что так смотришь? Ну да, была моя мать наверху, в зависимых. Косяк какой-то допустила по работе, я даже не знаю, какой, не говорит. Судили за преступную халатность, публичная продажа, попала к одному из этих... ну и вот. Как ты думаешь, что он сделал, когда стало ясно, что будет ребёнок?       — Эээ... — говорю. — Не знаю. Ничего?       — Почти. Снял с неё ошейник, купил контракт на квартиру в Цересе... вот честно, как подачку кинул. И всё, как отрезало — больше ни разу не проявился. Мы потом съехали с этой квартиры, подешевле сняли, как раз около Трущоб — я учиться пошёл, деньги были нужны, — Гай затянулся сигаретой, ещё раз резко выдохнул, сказал раздражённо: — Вот как так можно, а? Взял, попользовался — а потом отбросил, как ненужную вещь. Конечно, он господин, а мы перед ним — так, никто, дерьмо кошачье... урод. Так-то я думаю — убрался из нашей жизни, и хвала небу. Но иногда как накроет... и настолько зло берёт, что будь у меня хоть какая-нибудь возможность — уже никакого Эоса не было бы.       — Гай, — говорю, — правда, извини, что я полез, — и действительно, рад бы отмотать всё назад, а то вышло, как будто ножом в болячке поковырялся; а он отмахнулся — мол, забей — докурил сигарету, прямо от неё следующую поджёг и мне тоже пачку протягивает. — А кто он, ты знаешь? Или мать тебе не сказала?       — Да знаю, конечно, — Гай опять покривился. — Но, прости, не скажу. Вообще я рад бы и сам забыть, как его зовут, да забудешь тут — постоянно эта рожа в новостях. Пару раз чуть экран не разбил, — и тут я, если честно, заинтересовался и запомнил, хоть виду и не показал. Сказал только:       — Да не, не говори, если не хочешь, я просто так спросил.       — Потом скажу, — Гай сполз пониже на подушке, подтянул одеяло. — Вообще я и так хотел на тебя это всё вывалить. Ну то есть нормально рассказать, по порядку и без убийства всего Эоса. Просто про то, что я полукровка, а то оно заметно всё-таки. Думал — приглашу тебя к себе, в следующие выходные у матери как раз дежурство... А ты меня опередил.       — Извини, — говорю опять, — я правда не знал, что так попаду...       — Да прекрати, ты ж не знал, — Гай снова отмахнулся. — Слушай, если не сложно... а принеси пива, пожалуйста. И пачку печенья — понервничал, жрать захотелось... Понимаешь, ведь не одному тебе кажется странным, что я всё ещё живу с матерью. Друзьям-то ещё объяснишь хоть как-то... а рабочим с участка? Или вот недавно был в гостях коллега матери. Тоже спросил — а мы с ней и хлоп-хлоп глазами. А как скажешь? А я просто не хочу поступать, как отец. Он её бросил одну, а я не буду. Сама захочет, чтоб я съехал — тогда ладно. Ну, вот не хочет пока... Ладно, пошло оно всё, — он сел на кровати. — Не хочу больше про это, трясёт меня всегда от таких разговоров... Рики, а что у тебя на работе-то случилось, какие такие паршивые новости? Ты сказал, что не хочешь по информеру — ну вот, сейчас не по информеру. Серьёзное что-нибудь?       А я ровно в этот момент холодильник открывал, пиво достать. И от неожиданности так втащил себе дверцей по ноге, что чуть не взвыл. Н-да, отлично мне Гай отплатил вопросиком за вопрос. И тоже ведь не знал, куда попадёт. Чутьё, что ли, какое особое у полукровок? Ну ладно, раз уж у нас вечер неудобных разговоров...       — Да как... может, и несерьёзное. А может, года через три мне придётся новую работу искать. Как я понял, город бумажные отрасли сворачивает. А я же копировальщик, так что... Но пока работаем вроде. Вот такие новости — видишь, радостного мало, — я поставил бутылки на стол. — А печенье кончилось. Иди сюда, давай я мясо разогрею.       — Да уж, невесело, — сказал Гай, и лицо у него сделалось жёсткое. — Город, значит, сворачивает... А люди как же? Просто на улицу?       — Ну как... выкручиваться. И надеяться, что обойдётся, что остаётся-то ещё. Слушай, а ты не знаешь, сколько стоит большой школьный тест пересдать? Сотен семь, да?       — Да где-то так, я никогда не интересовался, — он встал, шагнул ко мне и вдруг резко обнял. — Рики, я могу чем-нибудь помочь? Если надо, я могу достать денег — ну вот хоть на тест... ну, или вообще. И... это не к тому, чтоб ты мне был обязан, я не хочу твою свободу ограничивать, я именно помочь... — и замолчал, как будто оборвал себя на полуслове. Только я не понял — это к чему было про свободу и ограничение? Я ж вроде не в зависимость себя собираюсь продавать, а тест сдавать и с работой разбираться. Что-то он странное задвинул... а впрочем, ладно, потом.       — Гай, спасибо тебе огромное, — я его тоже за пояс обхватил, а сам думаю: ааа, да сколько ж можно одно и то же объяснять? Нет, я понимаю, что он искренне и всё такое... — Я всё-таки сначала сам попробую выкрутиться. Понимаешь, это как вызов такой — смогу вылезти? Или так и буду на самом дне сидеть? Ты только не обижайся, пожалуйста, я тебе правда благодарен. И обязательно попрошу помочь, если ничего не получится, — и смотрю на него снизу вверх — не обидел, не? Да не, вроде всё нормально.       — Я понимаю, да... Просто всегда очень глупо себя чувствую, когда происходят неприятности — а я и сделать ничего не могу. Вот, хотел хоть что-нибудь сказать, — Гай задумчиво поводил мне пальцем по темени, как будто вихры по сторонам раскладывал, а потом отстранился и сел на табуретку у стола. — Чтобы... а, да ладно. Давай и правда мяса поедим. Ну что, выудил я банку, пошёл разогревать... и вроде закончили разговор, а недоумение всё равно осталось и осадок. Как-то до этого не задумывался, насколько мы с Гаем разные... а с другой стороны, это ведь и нормально, не бывает же одинаковых людей. Просто надо привыкнуть давать поправку на эту разницу, тогда и удивляться не придётся... наверно.       ... — Рики, ты, что ли? Ну надо же, встреча какая... А я смотрю — кто ж это на остановке? Не узнал сперва, представляешь, — это Лато, сосед мой. Я и не заметил, как он подошёл, чуть не подпрыгнул от неожиданности. — Ну, доброго утра, что ли... хотя какое утро, ночь ещё совсем, спят все... Давно ждёшь? — и рукой махнул в ту сторону, откуда автобус должен прийти.       — Доброго утра, ага, — говорю. — Да нет, не особо долго. Две сигареты выкурить успел... то есть с полчаса, наверно.       — А, ну, наверно, скоро придёт, — Лато тоже достал пачку, вытащил сигарету, покрутил в пальцах. — Рики, как у тебя дела-то вообще? А то после праздников и не виделись ни разу... Ничего? Ну, тоже хорошо. Слышь, а это не к тебе парень ходит? Цересси, высокий, волосы длинные... вежливый такой ещё, здоровается обязательно. Встречал я его на этаже пару раз... К тебе? Ну надо же, как я угадал, — и смеётся. — Это вы с ним правильно — пока молодые, надо всего побольше успеть, потом хоть будет что вспомнить.       — Ты-то, — говорю, — уж больно старый, ага.       — Ну уж всяко постарше вас, — и перестал смеяться, замялся: — Слушай, Рики, две сотни-то я у тебя брал... Подождёшь ещё немножко, а? Ты уж извини, что вот так выходит...       — Да подожду, конечно, — ну а что, ругаться, что ли? Он каждый раз немножко затягивает, я и не тороплю. — Договорились же, что как сможешь, так и отдашь, чего ты вдруг задёргался?       — Да как-то оно... Неудобно уже, понимаешь, — Лато закурил, отогнал рукой дым. — Чуть не месяц не получается никак — то одно купи, то другое оплати... А у тебя ведь тоже с деньгами-то... я ж знаю, — и вздохнул. — Вот ведь жизнь какая — крутишься, крутишься, вроде работаешь целыми днями, а в кошелёк заглянешь — и хоть вешайся... Сейчас вот Отро клиента подсунул — директор какой-то из Цереса, что-то у него хитрое с машиной приключилось... может, и поднимусь немножко по деньгам. А ты тоже в Церес, да? Не к своему? Во, вишь, опять угадал, — и снова рассмеялся. — Ну где ж автобус-то? Стоим, стоим, скоро врастём тут с тобой... а, вон, гляди-ка, ползёт...       ... Светает потихоньку — по небу, там, где его видно, уже протянулась светлая полоса и начинает окрашиваться розовым. Красиво, на самом деле; поэт бы наверняка сейчас сказал что-нибудь подобающее. А я не поэт, я просто в окно смотрю. Улицы почти пустые, редко-редко мелькнёт кто-нибудь; а машин вообще нет, только встречный автобус прополз один раз. Но едем мы всё равно медленно, автобусам гонять не положено. Ну и ладно, так даже удобнее улицу разглядывать. Правда, смотреть особо не на что — коробки домов тёмные, окна совсем мало у кого светятся, не подсмотришь чужую жизнь. Разве что на деревья вдоль домов глядеть — похоже, ветер поднялся, ветки раскачиваются, и их тени стали похожи на каких-то зверей — встают на дыбы, тоже раскачиваются, протягивают лапы по стенам и по дороге, пытаются поймать автобус... и убегают, когда мы въезжаем под очередной фонарь. Лато сидит рядом со мной и что-то рассказывает — про мастерскую, про Новый год... но я, если честно, почти не слушаю. Задумался. Почему-то никак не могу перестать вспоминать эти непонятки во время нашей последней встречи с Гаем. И от этого неспокойно как-то, что ли... С одной стороны — ну, рассказал он про себя, оказался полукровкой с элои... ну что тут скажешь, бывает. Хотя сама история паскудная, конечно. А с другой стороны, наговорил он при этом кучу странностей, и пойди разгреби её теперь. Ненависть к отцу... ну ладно, это я ещё могу понять. А вот всякое про советников, что они типа по Цересу бегать должны — как-то оно... не могу объяснить, но странно, и всё. Опять же, с одной стороны, не проверишь — может, у нас в учебнике и враньё было. Не пойду же я напрямик, скажем, к тому же Минку — мол, слышь, господин, а расскажи, как у вас тут работа устроена? а то один цересси говорит, что вы только картинку создаёте. А с другой стороны, нападки все эти... детские какие-то. Как будто Гаю мать всё это наговорила, а он и повторяет... до сих пор? Да нет, тоже ерунда. А поговорить ещё раз, прояснить нелогичности — очень хорошо чувствую, что нельзя. Что не надо трогать, и всё. И что лучше вообще не касаться в разговорах ни Эоса, ни элои... и баек про императора тоже не травить. На всякий случай, а то мало ли что. И ещё вопрос, получится ли — не особо я привык себя в речи ограничивать, наверняка ведь ляпну что-нибудь. И загон про ограничение свободы... вот это я вообще не понял, к чему было. И не понравился мне этот загон прямо вот сильно, надо сказать. Как будто опять сигнальная лампочка зажглась. Как будто опасность. А какая — в толк не возьму. Ладно, что поделать, будем по ходу разбираться.       ...«Жилой квартал первого автомеханического завода, следующая остановка — вторая проходная», — это динамик ожил. Да так внезапно, я даже подпрыгнул. И начал спешно выбираться к дверям.       — Тебе здесь выходить? Ну давай, удачи, а мне чуть подальше... тогда потом как-нибудь дорасскажу, — Лато хлопнул меня по плечу и рукой помахал — пока, мол. А снаружи и правда ветер, да ещё сильный такой — ударил снегом по лицу, пробрался под куртку... я аж задрог сразу, после тёплого автобуса-то. И гляжу — на остановке знакомая высокая фигура, прислоняется к столбику под козырьком. Только я ни позвать не успел, ни жестом поздороваться — Гай налетел, обнял — резко, до потери дыхания — и даже немножко приподнял меня в воздух.       — Рики, ты приехал... как же здорово, — и рассмеялся. — Представляешь, я не смог дома усидеть. И даже ночью сегодня почти не спал. Пошёл почему-то тебя встречать, так и хожу тут кругами, автобусы высматриваю. Влюбился, что ли? — и опять смех. А я ведь понимаю, что это он шутит так... и всё равно не нашёлся, что ответить. Обнял его тоже, щекой к куртке прижался... и таким счастьем накрыло, и плевать прямо сейчас на все непонимашки. И если кто тут и влюбился, то это я. И совершенно об этом не жалею, такие вот дела.       — Гай? — оклик сзади вдруг, такой... вопросительный. И мы оба отдёрнулись друг от друга — как будто нас застали за чем-то предосудительным; и я сразу о матери Гая подумал — вдруг она? Хотя голос-то вроде бы мужской был... А у обочины, прямо рядом с остановкой, приткнулась машина, и возле неё стоит какой-то парень и смотрит на нас. Такой... обычный цересси по виду, хотя приглядываться не очень удобно, сумерки же ещё. Постарше Гая, пожалуй, и тоже нашивки синие, инженерские. Заметил, что мы на него смотрим, шагнул было к нам — и остановился сразу же, улыбнулся смущённо:       — Гай, извини, не хотел вам помешать, но... — и мне уже: — Уважаемый, прости мою бестактность, но возникло срочное дело...       А Гай мне говорит:       — Это Роно, мы работаем вместе, — и притянул меня опять к себе, за плечи обнял — как будто напоказ немного, с вызовом. И парню этому: — А это Рики. Роно, ты чего хотел-то?       — Да чертежи у тебя забрать, — тот развёл руками и виновато улыбнулся. — Вчера не догадался заехать, а сегодня уже всё, сдаём аналитикам в обсчёт.       — Должны же были завтра, — Гай нахмурился. — Опять всё переигралось?       — Да как всегда, — Роно отмахнулся. — Торопят, предварительных заказов уже целую кучу насыпали... Я, главное, сейчас звоню к тебе домой — а мать твоя говорит, что ты куда-то ушёл. Да ещё недовольно так, первая вызов сбросила... Ты с ней опять поругался, что ли?       — Прах побери, она что, ещё там? — Гай резко выдохнул, уронил руку с моего плеча — а потом вдруг развернулся и как врежет кулаком в стойку остановки, аж загудела стойка-то. — Да сколько ж можно... — и уставился куда-то в пространство — губы в ниточку сжаты, глаза злые... Правда, почти сразу же собрался — тряхнул головой, усмехнулся невесело: — Простите, ребят... Срываюсь уже, сил никаких нет.       — Съехал бы ты, а? — сказал Роно — негромко так и явно не ожидая ответа. И мне подумалось, что он это Гаю говорит далеко не в первый раз. Ответа и не было — Гай просто рукой махнул. Потом обхватил меня опять за плечи, дёрнул к себе и сказал, почему-то не глядя на Роно:       — А как теперь быть с чертежами, я не знаю. Надо было и правда вчера отдать... а я не подумал, дурень, — и вздохнул. — Не хочу сейчас с ней... Подождать разве что где-нибудь, ей всё-таки на работу, должна бы скоро уйти. А с другой стороны, и тебя задерживать не годится.       — Да можно и подождать, — Роно улыбнулся — и кивком показал на свою машину, пойдёмте, мол. Тоже верно, там всяко теплее, чем на улице торчать. Ну, и пошли мы к машине... и тут я понял, что Гай, пожалуй, как-то уж слишком нервничает и дёргается. А, спрашивается, с чего бы? Ну да, на его мать налететь, конечно, было бы неприятно... но если у нас с ним отношения хоть сколько-то надолго (чего бы мне хотелось, понятное дело), то рано или поздно всё равно столкнулись бы, невозможно же постоянно прятаться. Или это он из-за Роно? В смысле перед ним стесняется, что связался с парнем из Трущоб, почище никого не нашёл? Вот уж чего не хватало — ежели так. А с другой стороны — даже если и так, я-то что сделаю? Правильно, ничего, так что молчим и делаем умный вид.       ...В машине было тепло — Роно батарею не глушил. И только когда мы с Гаем залезли на заднее сиденье, я понял, насколько замёрз на этом ветру. А чего я хотел-то — понятное дело, зима... Куртку бы надо новую, потеплее, эта уже вытерлась вся, продувается на раз. Но сначала накопить на тест... да и до весны, в общем-то, не так далеко, обойдусь пока без куртки. А Гай заметил, что меня дрожью прохватывает — и обнял опять, притиснул к себе поближе... вот только получилось это у него как-то слишком резко и словно бы напоказ — моё, мол. Ну точно, стесняется. И... и что теперь?       Роно шустро ввинтился за пульт, стронул машину с места, свернул в какой-то дворовый проезд и приткнулся за припаркованным фургоном. Потом включил внутренний свет и обернулся к нам:       — Ну вот, а то всю остановку заняли... Из двери не дует? Никак не соберусь уплотнитель поменять... — он провёл рукой вдоль своей двери и сдвинул рычажок обогрева. — Гай, если что, там где-то плед у тебя под задницей, — и уже мне: — А я ведь не представился, как положено. Роно, инженер, первый автомеханический, отдел разработки, — и кивком обозначил поклон. — Мы с Гаем... дружим, можно сказать. И да, работаем вместе.       — Дружим, да, — сказал зачем-то Гай, отпустил меня и полез за сигаретами в пояс. И мне его даже жалко стало — и на мать его чуть не налетели, и Роно сейчас узнает, что я из Трущоб... как-то многовато для одного дня. А с другой стороны, не отказываться же мне представляться, невежливо это.       — Рики, копировальщик, район Трущобы, — говорю; и боковым зрением вижу — Гай напрягся, зубы сжал... и, честно говоря, сам немножко занервничал — ну, мало ли, я-то не знаю этого Роно, а Гай знает, может, реально есть из-за чего напрягаться. Так-то многие трущобный народ не любят — и, что уж говорить, бывает, что и за дело. Но Роно не обратил внимания на то, что Гай дёргается — если заметил вообще; просто кивнул и протянул мне руку — по-простому, как равному, без статусов и церемоний:       — Рад знакомству, — и улыбнулся. — Ты из Трущоб? Надо же, я б не подумал... Занятный у вас район, живая производственная история; давно хочу съездить, интересует меня до-катастрофский период, а в Трущобах, говорят, многое сохранилось. По лавочкам походить, по мастерским, дома посмотреть... вот только побаиваюсь один ехать, а попросить кого-то составить компанию и что-нибудь показать — так нет таких знакомых.       — Ну... я могу с тобой походить, если хочешь, — говорю. — После работы как-нибудь, — а и правда, почему нет. А Роно прям обрадовался:       — Ты? Ой, спасибо огромное, уважаемый... Рики, да, я правильно запомнил? Я тогда позвоню тебе, в самое ближайшее время, — и вдруг замялся, прервал сам себя, как будто смутился такого живого интереса. И сказал уже Гаю: — Слушай... хорошо сидим, но чертежи-то мне нужны. Как бы их добыть?... может, поднимешься к себе один по-быстрому, а мы тебя здесь подождём?       — Ага, и принесу вам сюда и чертежи, и скандал, если мать ещё там, — Гай поджал губы. — Прах побери, как же неудобно получается... мы вообще-то на пустую квартиру рассчитывали, а не на вот это, — во как, прям почти в открытую сказал, что мы с ним в отношениях... похоже, перестал стесняться из-за меня. Ну и хорошо.       — Да я понял, — Роно понимающе кивнул. — Нет, могу я и сам зайти... а она пустит меня рыться в твоих вещах?       — Да кто её знает... — Гай дёрнул плечом. А потом хлопнул ладонью по спинке переднего сиденья — и решительно: — Ладно, надо уже делать что-нибудь. Слушай, а позвони ещё раз — может, всё-таки ушла уже? Ей же на дежурство.       — Сейчас, ага, — Роно потянулся за информером, — а там уже решим, как быть. Эх, близкие наши... умеют же они жизнь разнообразить...       ...Неприятный, зудящий звук — длинный сигнал, потом ещё один... и ещё... Мы все сидим молча и слушаем, и Гай крепко сжимает мою руку — и пальцы у него заметно дрожат. Да и мне, честно говоря, нервно; и хочется, чтобы это всё поскорее кончилось... хоть чем-нибудь. В конце концов, можно и опять ко мне поехать, почему нет. Не хочется, конечно, настроились уже у Гая встретиться, но если...       — Похоже, что ушла — пусто, никто не подходит, — Роно ткнул в кнопку отмены вызова. — Ну что, ребят, рискнём проверить?       ...В подъезде — холодный зеленоватый свет. Дверь в комендантскую приоткрыта, и за ней темно и тихо — но Гай всё равно нервно оглядывается на эту темноту и опять обнимает меня за плечи, загораживая собой. Потом тёплая духота лифта, тусклый желтоватый свет, над дверью прыгает, пересчитывая этажи, зелёный индикатор. Вот и наш этаж — двери лифта открываются с тихим шипением, и мы выходим в длинный коридор: череда окон справа, светлеющее небо, редкие огни в домах напротив... Роно оглядывается на нас, останавливает движением руки — мол, погодите, я сам проверю. Подходит к одной из квартирных дверей где-то в середине коридора — и я слышу, как глухо дребезжит длинный звонок, а потом ещё один. И в ответ — тишина за закрытой дверью...       ...В квартире полумрак, душный и заставленный, пахнет пылью и вроде бы духами. И ещё чем-то сладким, конфетами, что ли. Гай, как только мы вошли, дёрнулся внутрь, в комнату, даже обувь не снял, и сразу же вернулся, всучил Роно пакет с бумагами — те самые чертежи, наверно.       — О, отлично, — Роно, открыл пакет, заглянул внутрь — как будто мог что-то увидеть в таком освещении. — А... накопитель тоже?       — Там, ага, — Гай кивнул. — Ну, всё. Извини ещё раз.       — Да ладно, главное — выкрутились... И вы тоже простите за беспокойство. Рики, очень рад был познакомиться... я позвоню обязательно, — Роно, наверно, мне руку хотел пожать, но вместо этого как-то неловко взмахнул пакетом — и исчез за дверью. И замок щёлкнул. И почти сразу же — резкое, нетерпеливое объятие; Гай притиснул меня к двери, вжался всем телом и буквально набросился с поцелуями, жадно, взахлёб. И сверху на нас упало что-то — колючая тряпка какая-то, пальто, похоже; наверно, на двери вешалка была... а ладно, неважно. Я настолько соскучился, так ждал этой встречи, что упади на меня сейчас все тряпки Танагуры — не остановлюсь ни за что. Отвечаю на поцелуй — тоже жадно, почти задыхаясь; мы сталкиваемся зубами, и Гай смеётся. А потом роняет меня на пол — прямо тут, почти возле двери — и падает сверху. Пластик пола холодный и очень гладкий, мы скользим по нему... у меня под затылком оказывается жёсткий ворс ковра, я запутываюсь в нём волосами, пытаюсь было отодвинуться — и Гай опять целует меня, прижимает собой к полу и одновременно пытается расстегнуть на мне куртку... да, давай, я тоже очень хочу тебя. Сдираю куртку с его плеч, развязываю пояс, сам выворачиваюсь из шмоток... а Гай приподнимается, сдёргивает с нас обоих обувь, швыряет куда-то в угол; и там тоже что-то обрушилось — во квартира, куда ни ткни, сразу катастрофа. Мы ржём, тычась друг в друга лбами; а потом я перекатываюсь, роняю Гая на спину и уже сам оказываюсь сверху. Целую его висок, щёку, спускаюсь к губам, прикусываю за нижнюю... Гай запрокидывает голову, подставляя шею, стонет моё имя и прижимает меня к себе, трётся всем телом. И меня остро захлёстывает желанием — от этих рваных, как будто судорожных объятий, от такого тесного прикосновения кожа к коже, от этого чужого душного дома и непонятного чувства опасности... совсем уже голову теряю. Шепчу: «Гай... давай уже», и он отвечает, тоже шёпотом: «Да... я тоже тебя хочу», и тянется вправо — там тумбочка, что ли, вроде зеркало, флаконы какие-то стоят. И наливает на руку... а, интересно, что? пахнет, как в парикмахерской; а впрочем, какая разница. Приподнимаюсь, подставляясь — и Гай нетерпеливо засовывает в меня сразу три пальца; раньше я бы дёрнулся, наверно, а теперь сам двигаюсь навстречу, насаживаюсь полностью... мало! Гай двигает рукой, разводит пальцы — и кажется, что делает это всё жутко медленно... я чуть наклоняюсь вперёд, развожу шире ноги, чтобы ему было удобнее, трусь членом о его живот... да бери ты меня уже! И он как будто услышал — я чувствую прикосновение головки к своей заднице, а в следующее мгновение Гай уже входит сразу глубоко, мощно толкается вверх, в меня... и я пытаюсь подаваться навстречу и тут же наступаю коленом на какую-то ерунду на полу... н-да, не особо удобно и даже немного больно; а вообще ладно, приноровлюсь сейчас. Сдвигаюсь чуть вперёд — и всё, захлестнуло ощущениями, и уже плевать, и на боль, и на неудобство; Гай размашисто поддаёт бёдрами вверх, вгоняясь в меня, вцепился мне рукой в бедро, а другой рукой сжимает мой член... а у меня почему-то не получается кричать, рычание какое-то выходит. И я двигаюсь навстречу Гаю, насколько получается, и чувствую, что вот-вот... и тут же оно накатывает, заставляет выгнуться назад — сильно, почти до предела, а потом снова мотнуться вперёд; я сжимаю Гая коленями и кончаю ему в кулак и на живот, и чуть не падаю, едва руку успел подставить. А Гай шепчет: «Сейчас... я догоню...» — и ещё несколько сильных глубоких толчков; а потом он дёргается во мне, останавливается резко, вскрикивает, запрокидывая голову — и горячо выливается в меня с протяжным стоном, вскидывает колени... а потом снова вытягивается на полу и выдыхает шумно. И я всё-таки падаю на него, втыкаюсь лбом в плечо и закрываю глаза... очень хорошо сейчас с ним. И кажется, я правда его люблю... вот.       ...— Рики, это безумие какое-то... я от тебя совсем голову теряю, — говорит Гай шёпотом, и дыхание шевелит мне волосы. Я ещё не открываю глаза — такая сладкая, тянущая усталость... и душная тишина вокруг нас еле слышно звенит. Так бы и заснул; и плевать, что мы лежим на голом полу, не такой уж он и холодный. А Гай ластится, трётся носом о мои волосы, это смешно и щекотно. И дремать мешает, поэтому я морщусь и не всерьёз ворчу. А потом он говорит:       — Пойдём в душ? Рики, ну вставай, — и дёргает меня за ухо, а я мотаю головой и закрываюсь от него руками. А Гай смеётся и пытается ещё раз пробраться к моему уху. А потом вскакивает, говорит: — Тогда я тебя отнесу! — и с резким выдохом подхватывает меня на руки. И не выдерживает, роняет через пару шагов — он всё-таки и правда не особо сильный. Я влетаю в дверь ванной головой и коленями — это ещё умудриться надо так попасть; не больно, просто очень по-дурацки — она от этого открывается, а я скорчиваюсь на полу, прямо поперёк порога, и ржу, не могу остановиться.       — Ты не ушибся? — Гай присел рядом на корточки. — Извини, пожалуйста, я... дурак я, в общем, с чего-то решил, что смогу тебя удержать, — и по спине меня гладит. А я мотаю головой — нет, мол, не ушибся; потом всё-таки смог продышаться, перестать ржать.       — Да нормально всё, — говорю. — Зато я засыпать перестал, тоже польза. Пойдём и правда мыться, — и мы оба поднимаемся на ноги, Гай щёлкает выключателем... а напротив двери — зеркало, здоровенное, во весь рост. И мы оба в нём и отразились, прямо картина получилась — я чуть впереди, Гай на полшага сзади, дверь как рамка, а позади — темнота. И подумалось, вскользь так — вот даже внешне очень заметно, насколько мы с Гаем разные, можно сказать, ходячее противопоставление: он высокий, кожа очень светлая, волосы длинные, а я маленький, тёмненький и вихрастый; вот разве что худые оба, ну так в Цересе и не разъешься особо, не на чем... в общем, как нарочно подобрались. И... вдруг как-то нехорошо стало от этого «как нарочно», как будто тень какой-то мысли поймал или ощущения. Впрочем, додумать эту мысль мне не дали — Гай меня подтолкнул в спину, мол, иди уже, мыться же собирались. Ну, и отложил я это всё до лучших времён. Потом подумаю.       Помыться без приключений, правда, тоже не получилось; пора б мне уже привыкнуть, наверно — за что б я ни взялся, обязательно какая-нибудь глупость произойдёт. Душевая кабина у Гая оказалась из дорогих, как только впихнули они её в обычную ванную — большая, с настройками всякими, с сидячим корытом, с подсветкой... И с массажем. И вот про этот самый массаж я сначала не понял — ну, стенка у кабины и стенка, в пупырышках каких-то, подумаешь... прислонился к этой стенке, видимо, что-то как-то задел, и оно включилось. Да как включилось — так меня вдарило струями, что я аж в Гая влетел. И не заорал, по-моему, чисто от неожиданности. А Гай выключил эту ерунду — и как давай ржать.       — Рики, — говорит, — ну у тебя были и глаза... ты бы себя видел, — и сгибается от смеха, даже на пол кабинки сполз. А я и сам смеюсь — ну, не обижаться же; говорю:       — Ничего себе... так и убиться можно.       А Гай продышался с трудом — и говорит:       — А это ведь я виноват. Чинил тут позавчера, напор перекрутил, похоже... прикинь, если б мать полезла... — и вот тут мы оба грохнули, в полный голос, как только соседи не начали в стену стучать.       А после душа Гаю втемяшилось всё-таки поднять меня и пронести хоть через комнату. Как я ни отмахивался — он упёрся, давай и всё. Уж не знаю, зачем — доказать, что ли, что-то себе захотел... Я подумал было сначала сказать ему, что сила — она на самом деле не про то, можешь ли ты кого-нибудь на себе таскать; но всё-таки не стал говорить. Откуда я знаю, вдруг обидится. Подпрыгнул, обхватил его ногами... сейчас, думаю, шлёпнемся мы куда-нибудь. Или врежемся в какую-нибудь мебель, и этой же мебелью нас и принакроет. Но нет; шлёпнулись, конечно, но чётко с размаху на кровать, аж пружины загудели. И сразу же опять целоваться; остановиться, оторваться друг от друга — никак, да и зачем? И Гай шепчет: «Рики, это правда безумие...», и мы опять целуемся — взахлёб, до потери дыхания, вжимаемся друг в друга, сталкиваемся носами, смеёмся, и опять целоваться. Безумие, ага... наверно, я и правда сошёл с ума... и опять хочу его. Запрокидываю голову, подставляю шею, и на выдохе:       — Гай, я люблю тебя, — легко так сказалось, как будто давно ждало, чтобы выпрыгнуть.       ...он дёрнулся. Правда, в тот момент я этого не понял — заметил только, что Гай как-то внезапно сдвинулся с поцелуями ниже, с шеи и ключиц мне на грудь... а потом он прикусил мне сосок, и ощущений стало слишком много. Никогда не думал, что на меня это так действует — я, кажется, даже отбиваться пытался сначала, а потом Гай поймал мои руки и... не, не помню, что дальше, помню только, что хорошо было... безумно, да, вот самое подходящее слово. А потом всё кончилось... и меня как будто унесло куда-то в мягкую тёплую темноту.       ...— Рики, ты спишь? — и лёгкий поцелуй в висок... а я и правда почти сплю, и совсем не хочется вылезать из этой дрёмы. — Слушай, хочешь есть?       — Ага... и кофе тоже хочу. Можно? — я всё-таки открываю глаза. Лицо Гая совсем близко, он лежит рядом, приподнявшись на локте, и смотрит на меня. Улыбнулся:       — Можно, конечно, сейчас сделаю, — и потянулся было снова поцеловать. И вдруг прильнул, прижался всем телом, обнял резко, выдохнул мне прямо в рот: — Рики, как же с тобой... не могу... — и тут же изменился в лице, нахмурился — и отпустил меня, поднялся с кровати. Что это с ним, опять, что ли, нервничает? Да теперь-то из-за чего бы? Может, показалось? И тут я вспомнил, как Гай дёрнулся, когда я сказал, что его люблю... н-да, похоже, не показалось. И... и что дальше?       Сел на кровати — в сон и правда клонит, а засыпать не годится, потому что опять у нас непонятности какие-то... да и просто жалко на сон время тратить. Ну, и разглядываю наше сегодняшнее убежище. А комната-то — такая же, как моя, разве что самую малость побольше. Ну, и мебели тоже побольше, и ширмы повешены — понятное дело, двое же живут... хотя, наверно, вдвоём тут тесновато.       — Вот, так и живём, — Гай поставил разогреваться какую-то еду, обернулся от плитки — и заметил, похоже, что я осматриваюсь. — У тебя, конечно, посвободней... но мать любит все эти занавески. Хотя, конечно, пыль от них... — и прозвучало это как-то смущённо и скованно. Ну вот что с ним сегодня, а? И ведь не расспросишь — потому что спрашивать-то о чём? Хотя... пожалуй, попробую, а то...       — Гай, что случилось? — выскочило раньше, чем я успел додумать, как лучше сказать... да и стоит ли вообще говорить. — Тебя беспокоит что-то? Только не говори, что ничего, я же вижу. Я что-то сделал не так? Или... — и застрял, не знаю, куда дальше. А он вздрогнул, уронил что-то — ложку, по-моему — и уставился на меня. И вид потерянный такой, как будто я его сейчас ругать буду, и есть за что.       — Рики... — говорит. — Я... ну да. Но это не ты сделал, это... — и опять молчит. И смотрит. И так жалко его стало, аж до комка в груди; слетел я с кровати как был, не одеваясь, обнял его... и он меня тоже обнял, и тихо так: — Рики, прости меня... — а потом перевёл дыхание, и в голос уже, с надрывом, как будто заплачет вот-вот: — Небо великое, как же это всё глупо... И не знаю, как вырваться...       — Гай, — говорю, — ну ты чего? Всё хорошо же, что ты дёргаешься, — и по спине его глажу. И вроде чувствую — он выдохнул немного, расслабился... и тут, как назло, на плитке зашипело что-то, полилось; и горелым запахло сразу же, прах его побери. Гай ругнулся сквозь зубы, вывернулся из моих рук, кастрюльку с плитки сдёрнул — и вроде со смехом:       — Да что ж я за дурак такой... опять только продукты перевожу, — вот только смех неестественный получился, да и оборвал он его почти сразу. Покачал головой — и негромко: — Рики, прости, правда.       — Давай я приготовлю что-нибудь, — говорю. — Сейчас, оденусь только. И... не переживай, слышишь. Ну, убежало... бывает.       — Да я не из-за этого прощения прошу, — Гай отмахнулся; понятнее, впрочем, не стало. — А приготовить... давай и правда ты. Мне уж лучше вообще за еду не браться, сколько раз зарекался уже... — он улыбнулся — наконец-то нормально: — А хочешь — я тебе халат дам? Шёлковый, не поверишь... я с первой получки купил, решил — что я, хуже эосси, что ли? — и смех... но опять какой-то вымученный; да прах побери, что происходит?       — Халат, — говорю, — хочу. Тем более если шёлковый. И... слушай, ну правда, не нервничай. Всё ведь хорошо. А хочешь — давай ко мне поедем... да хоть прямо сейчас, если тебе всё-таки что-то не так.       — Да как-то глупо уже уезжать-то... — Гай вздохнул, тряхнул головой и опять меня обнял. — Что-то я и в самом деле... ладно, не буду больше. Давай я помою эту, чтоб ей, плитку, а ты приготовишь что-нибудь. Я ведь и вина купил, думал нам с тобой праздник устроить, а сам... а, глупости всё это.       — Ты хоть объясни, что случилось, — говорю. — Если это я что-нибудь не то сказал... или сделал...       — Рики, да нет, — и опять вздохнул. — Объясню, да... хоть и не хочется. А то и вправду ерунда получается.       ...— Понимаешь... Рики, ты только не обижайся на меня, пожалуйста, и не думай, что ты в чём-то виноват, ладно? — Гай ещё раз провёл губкой по плитке, потом бросил губку в раковину и сел к столу — боком, неудобно. Закурил, дым выдохнул — и двигает пепельницу по столешнице, и как будто нарочно избегает на меня смотреть; а я вообще-то у того же стола сижу, ровно напротив. — Я когда от тебя в тот раз уехал — всё думал об этом, думал... да так и не придумал ничего. Просто... со мной происходит что-то, и я не знаю, как оно называется, и... Нет, я всё не так говорю, — он оборвал себя резко, тряхнул головой — и звонко щёлкнула порвавшаяся резинка, волосы рассыпались Гаю по плечам, он рассмеялся: — Да прах побери... Ладно, пусть их. В общем, я лучше начну объяснять с самого начала, а то запутаюсь, и выйдет только хуже. Понимаешь... я привык считать, что главное для человека — свобода. Мыслей, поступков... да всей жизни, на самом деле. Возможность самому ею распоряжаться. Нет, оглядываешься, конечно, на тех, кто тебе важен... но решаешь всё равно сам. И отвечаешь за свои решения тоже сам. Ведь почему быть зависимым настолько страшно — не из-за ошейника же, ошейник просто символ. Дело именно в том, что жизнь зависимого принадлежит не ему самому, а кому-то. И даже неважно, хороший хозяин этот кто-то или плохой — ему принадлежит чужая жизнь, он решает за другого человека... Понимаешь, да?       — Ну... допустим, — говорю, хотя на самом деле ничего не понимаю. В смысле слова-то все понятные, но я-то тут при чём? — Правда, я не уверен, что всё так. Вот допустим, есть у людей семья — они тогда друг другу разве не принадлежат? Ну, не как зависимые, но всё-таки?       — Нне думаю... — отозвался Гай — задумчиво, врастяжечку. Покачал головой, отбросил волосы со лба. — Всё-таки это другое... разделить жизнь того, с кем сошёлся в семью, поделиться сокровенным, да просто стать ближе — это не принадлежность, это... не знаю, — он загасил сигарету и отодвинул пепельницу — она резко скрежетнула по столу. — Всё равно сам собой остаёшься... своим собой. Ну, я так думаю, — и резко взглянул мне в лицо; и глаза у него внезапно стали глубокие-глубокие, как будто не зрачок, а провал куда-то... и холодные. И мне тоже стало как-то холодно — и от взгляда этого, и от разговора, который непонятно к чему и зачем. Как будто всё, что между нами начало складываться — натянулось до звона и вот-вот рухнет.       — Ну... и? — спрашиваю; еле выговорил это, в горле пересохло. А Гай поднялся, обошёл стол, остановился впритирку ко мне — и вдруг опустился рядом на колени, обнял, прижался лицом... и выдохнул, глухо и не особо внятно:       — Я твой. И я боюсь.       — Че...чего? — я аж задохнулся. — Гай, ты... какое мой, я ж на тебе печать не ставил. Я просто... ну, правда люблю тебя, вышло так, — и тоже обнял его, и застрял, не понимаю, что дальше.       — А я не знаю, люблю или нет, — Гай чуть отстранился, и я тоже сполз с табуретки на пол и оказался между его коленями. — Я когда с тобой — в какой-то момент вдруг как в колодец проваливаюсь, совсем себя теряю, тону в тебе полностью... и тогда очень хочется вырваться и убежать. Хотя точно знаю, что не убегу никуда. Всё неправильно... я совершенно не так представлял себе отношения... мы с тобой очень разные, я тебя часто вообще не понимаю... и мать моя тебя никогда не примет, а для меня это всё-таки важно... ну, пока важно. И друзья... с ними тоже будет всё очень сложно. Но когда тебя вижу... это как морок какой-то. Плевать на всё остальное, только ты, и всё... Рики, я запутался. И не знаю, что делать.       — Мне... уйти? — спрашиваю; и обидно жутко, даже в глазах защипало. Неужели вот прямо сейчас всё кончится? И семьи никакой уже не будет, и вообще ничего... а я ведь только понял, что и правда его люблю. Гай, что же ты себе придумал, а... и зачем?       — Нет, ты что! — он вскинулся резко, как будто я его стукнул. И попытался обнять... но поза у нас получилась дурацкая, когда на коленях лицом друг к другу, в ней ещё всё время парочки рисуют на слащавых рекламных картинках... а на деле и не придвинешься нормально без риска дать другому коленями по яйцам. В общем, только он и смог, что ткнуть меня лбом в своё плечо; сам тоже прижался щекой — и выдохнул в голос, будто всхлипнул. Помолчал, а потом тихо, почти шёпотом: — Рики, я знаю... я дурак, что испугался. И ударился в рефлексию. Но даже если и правда морок... знаешь, я не хочу это всё потерять. Без тебя будет хуже... и очень пусто. Только... не надо меня ещё сильнее привязывать, ладно? Я и так никуда не денусь.       Рефлексия, значит. Вот как оно называется. Ну... ладно.       — Я... не буду тебя привязывать, — и стараюсь, чтобы звучало нормально; а в груди почему-то болит, как будто я удар кулаком пропустил, и хочется, если честно, наорать и действительно уйти, и плевать, что потом сам же буду выть от одиночества... да нет, не уйду, конечно, не нарочно же Гай всё это придумал, ему ведь тоже хреново, видно же... эх, ну почему у меня вечно какие-то сложности, неужели нельзя по-простому? — И если я что-то такое сказал или сделал... прости, пожалуйста. Я не знал... про рефлексию. И что всё настолько сложно — тоже не знал.       — Рики, да я сам не знал, пока не столкнулся, — Гай выпалил это на одном выдохе и как-то неловко двинулся — по-моему, хотел притянуть меня ближе; а я в этот же момент выпрямился, спина затекла ему лбом в плечо упираться. И вместо объятия получил тычок в бок, и мы оба завалились на пол. Смешно, пожалуй... было бы. Если бы не было так... никак. Я до кучи ещё и в халате запутался, испугался даже, не порвать бы... и сам себе удивился — у меня тут с личной жизнью какая-то ерунда, а я про тряпки. И... и как-то успокоился — не в первый раз уже заметил, что всякие мелочи, бытовые и глупые, хорошо выдёргивают из таких... рефлексий (вот ведь словечко мерзкое, и не отлипнет же теперь). Ну да, мы с Гаем разные, сам же об этом думал, пока сюда ехал. А что настолько разные... ну, значит, настолько, что поделать. И тут либо и правда разворачиваться и уходить, либо... ну, как-то жить, я не знаю.       — Слушай, но ты же не дёргался, когда меня на руках таскал, — я распутал полы халата и сел. — И когда меня в душе... отмассировало — тоже не дёргался, наоборот, смеялся. И когда мы на полу трахались... Оно не всегда срабатывает, что ли?       — Да выходит, что так, — Гай тоже сел — и, по-моему, удивился, что я не обижаюсь и не ору, а пытаюсь разобраться. — У тебя дома тоже не срабатывает, накрывает всегда только уже тут... — он задумался. — Дело в нашей квартире, что ли? А почему тогда... не сразу у порога?       — Гай, я понял, — и тут меня понесло. — Смотри, а если есть что-то, чему не нравится, что мы вместе? И пока мы вроде как дурачимся, оно думает, что всё не всерьёз. И у меня в Трущобах тоже думает, что не всерьёз — ну потому что не могут же быть всерьёз отношения с трущобными жителями, ну вы чего. А как только я сказал, что тебя люблю, оно увидело, что я не дурачусь... ну, и вылезло. И долбает оно тебя. Потому что...       — Потому что я полукровка. И всякое нефизическое должен чувствовать лучше. Вот же дрянь, — Гай встал на колени и полез на стол за сигаретами. Потом снова уселся на полу, закурил, помолчал — и задумчиво покачал головой: — Не, Рики. Не выходит. Очень заманчиво сказать, что это что-то снаружи виновато — только получится неправда. Это часть меня, и это именно я сам в какой-то момент начинаю бояться. Вот так, — и вперился взглядом в пол.       — И что делать? — говорю; и, наверно, слишком резко сказал, потому что Гай вскинулся, сцапал меня за руку:       — Я тебя обидел этим всем? Слушай, прости... я придумаю что-нибудь обязательно... придумаю, как не дёргаться, — и вот тут меня и правда на слёзы пробило. Причём я даже не понял, с чего — вроде нормально уже говорили, успокоились оба... Зажмурился, чтобы в полную силу не разошлось, сижу дышу... а глаза всё равно печёт, как будто там песок. И Гай ещё меня к себе прислонил и по голове гладит... ведь и не скажешь же, чтоб прекратил, ну. Вот как теперь... что мне делать-то, а? Что-то пошло не так и сломалось, и мы оба влипли... и что-то я совсем не представляю, как выкручиваться. А Гай вдруг говорит: — Рики, посмотри на меня, пожалуйста, — вот очень вовремя, ничего не скажешь — и тянет меня вверх за подбородок, пытается мне голову поднять, а я выворачиваюсь и вжимаюсь лбом Гаю в плечо... сцена, как из романа, прах побери; только толку-то, он всё равно справился, не зубами же мне за его плечо держаться. Выдохнул: — Рики, ты чего?.. — пальцем по моей щеке провёл — и вдруг набросился с поцелуями. А я отвечаю — и всё равно реву, не выходит остановиться, и поцелуи получаются солёные, и губы щиплет... и это всё ещё больше лупит по голове — так не должно быть, ни с нами, ни вообще... но почему же тогда мне сейчас так хреново, великое небо, скажи, а? Тяну Гая к себе, чтобы обнять ещё сильнее — и мы опять заваливаемся на пол, прямо под стол; я открываю глаза и через мокрую слёзную муть прямо над собой вижу лицо Гая — он хмурится и закусывает дёргающиеся губы; эй, ну хоть ты-то не сваливайся в сырость, хватит и одного меня...       ...всё равно люблю. Даже если всё вот так. Даже если он меня боится. Плевать.       ...— Ну как — кто такой Роно... Можно сказать, что друг, да. А так — работаем вместе, он тоже инженер. Сын директора завода, потому и машина, ему отец подарил. Но вообще ничем особо не выделяется, работает, как все. Когда я пришёл на завод, меня к Роно, можно сказать, прикрепили — показать, что как, научить... вроде как он мне наставник. Ну, и начали общаться, сдружились... но вообще он человек такой, скрытный скорее, никогда не поймёшь, что внутри. Я, например, и не знал, что он трущобными мастерскими интересуется... и вообще вашим районом. У нас вообще-то изрядно недолюбливают ваших — и на заводе, и вообще в Цересе, знаешь же, наверно, — Гай задумчиво покрутил в руках стакан — мы всё-таки собрались поесть, и даже вино открыли.       — Знаю, конечно, — говорю. И встаю из-за стола — тарелки в мойку забрать. — Ты поэтому так нервничал, да? Ну, там, в машине у Роно?       — Рики, ну вот как ты это делаешь?.. Смотреть на тебя спокойно не могу, так и тянет грязно приставать, — Гай поймал меня за руку, не дав собрать посуду, дёрнул к себе и обнял. — Нервничал... ну да, из-за этого. Боялся, что Роно что-нибудь про тебя скажет, и придётся ругаться... Сильно заметно было, да?       — Да чего я делаю-то? А грязно приставать — это запросто, и я к тебе буду, — говорю; и тоже его обнял. — А было ли заметно... Ну, мне было. А как насчёт Роно — не знаю.       — Да и он, наверно, заметил, — Гай вздохнул. — Какой же я всё-таки дурень. Мне бы радоваться, что у нас с тобой всё так здорово вышло, а я старательно ищу поводы дёргаться. Хоть какие-нибудь. И тебя тоже дёргаю, хотя ты-то в чём виноват...       — Гай, не надо, — и чмокнул его в макушку. — Не начинай, а то опять заведёшься.       — Да, точно. Не буду. Извини, — и снова вздохнул. — Отвлечься надо. О, слушай, Рики, а можно, ты мне тоже как-нибудь Трущобы покажешь? А то что я, в самом деле, действительно же исторический район...       — Гай, да я с удовольствием, — вот тут я реально обрадовался. — Но если честно, то у нас не так уж много интересного. Разве что и правда мастерские... ну, можно ещё в гости к кому-нибудь зайти. Или к Бруну в подвальчик.       — Или просто погулять, когда потеплеет, — сказал Гай и зачем-то провёл пальцем мне по груди. — Старые дома, атмосфера... А что такое подвальчик? Кафе какое-нибудь?       — Ага, кафе и гостиница небольшая. В Сердце Трущоб, прямо рядом с моей мастерской. Уютное место, да и кормят вкусно.       — Уютное — это здорово... точно, давай туда сходим, — Гай прижимается ко мне щекой, проводит ладонью вдоль спины; и так хорошо с ним сейчас — как будто и не было никаких... рефлексий. — Рики... — он поднимает голову, улыбается, и роняет меня к себе на колени. И шепчет: — Иди сюда... да брось посуду, я сам потом помою, — и мы опять целуемся. И очень-очень хочется, чтобы у нас всё-таки всё получилось. Если я могу для этого что-то сделать — я попробую. Ну хоть как-нибудь.       ...Открываю глаза — а в комнате уже полумрак, и сквозь задёрнутую занавеску видно красное закатное небо. Гай лежит головой на моём плече — чувствую щекой мягкое прикосновение волос — и дышит ровно-ровно. Это сколько ж мы с ним проспали — часа четыре, не меньше, вон, и день почти уже кончился. И ведь собирались не спать, а кое-чем другим заняться — да только и успели, что пару раз поцеловаться, а потом обоих выключило. А другой стороны, удивляться-то чему — разговорчик-то вышел нелёгкий, хорошо по нервам проехался. На меня после такого всегда усталость нападает, как будто я в одиночку фургон разгрузил. И на Гая, похоже, тоже. Вон, он даже хмурится во сне.       ...а вообще Гая, конечно, очень жалко. Мне не приходилось вот так в чувствах запутываться — но всё равно представляю, насколько ему тяжело. И не поможешь ведь ничем — только ждать, когда он в себе разберётся, и постараться особо не дёргать... а что ещё остаётся? У меня, правда, нервы тоже не железные... ну ладно, попробую справиться. Потому что он мне нужен, вот такие дела. Понять бы ещё, на что именно вылезает эта задница... ну, то есть рефлексия, прах её побери. Я ведь и правда Гая к себе не привязывал, нечем мне... так что всего этого загона про ограничение свободы не понял совершенно. Ну да, семьи мне хочется... но я же вроде молчал про это. Или всё-таки проговорился?       Погладил Гая по виску — осторожненько, чтобы не разбудить — а он ещё сильнее ко мне прижался и шепчет что-то неразборчивое... и от этого еле слышного шёпота у меня промеж ключиц как будто воронка свернулась, и песком в глаза сыпануло опять, едва успел себя побольнее за губу прикусить. Вот ведь... я, конечно, не считаю, что парню плакать нельзя, но раньше никогда так часто на сырость не пробивало. Может, потому, что я раньше никого не любил на самом деле, только думал, что люблю... как ту же Сару. С ней легче было, конечно — никаких трудных разговоров, ничего такого... и кончилось всё тоже легко и нелепо, как будто и не было. Когда она сказала, что замуж выходит — нет, мне было и обидно, и больно, но больше как-то... удивительно, что ли. Ну как же так, всё ведь было хорошо, мы даже придумывали, как будем жить вместе... С тех пор не придумываю — как пойдёт, так и ладно. Хотя уверенности, конечно, хочется. И с Гаем тоже хотелось... до сегодняшнего разговора. Теперь-то какая уж уверенность.       — Рики... Ой, темно как... вечер уже, что ли? — Гай открыл глаза, чуть-чуть приподнялся — и оглядывается вокруг, ресницами хлопает. — Вот ведь штука, а я же не собирался спать.       — Ага, я тоже не собирался... толку-то, — говорю. И смотрю на него — красивый он всё-таки... так бы и пялился, если честно.       — Ну ты-то ладно, ты же прямо с работы приехал... а я тут ещё и с разговорами, — и устроился снова головой мне на плечо, щекой потёрся. — Хорошо как... но давай, наверно, вставать. Хочешь, я кофе сварю? Ну, то есть попробую?       — Хочу, — говорю; и повернулся немного, обнял Гая посильнее, даже ногу на него закинул — ну да, вставать надо, но пообжиматься-то немножко можно перед этим? А Гай улыбнулся одобрительно — мол, он того же мнения — и потянулся ко мне губами... и ровно в этот момент над кроватью загудел информер — ну как назло, как будто нельзя было другое время выбрать. Да ещё неожиданно так — меня чуть на кровати не подбросило. И Гай тоже дёрнулся, вскочил на колени, поднял голову на экран — и со злостью:       — Да прах побери, сколько же можно! — и мне: — Рики, укройся — мать... не знаю, что ей взбрело...       Ну, я себя упрашивать не заставил — влез с головой под одеяло, вроде как нет меня тут. И такая досада взяла — ведь так хорошо было, ну вот надо же было влезть с этим звонком... А Гай резко выдохнул — тоже с досадой — и по кнопке ответа, кажется, чуть ли не кулаком врезал, информер задребезжал даже.       — Гай, ты дома? — а голос-то у Гаевой матери ничего, приятный... ну, то есть был бы приятным — в другой момент.       — Дома, — Гай и не подумал раздражение скрывать. — Ты чего позвонила-то? Я сплю вообще-то...       — Спишь? Так рано? А куда ты утром ходил?       — В гости. Так зачем...       — В гости? В шесть утра? К кому же... ну хорошо, хорошо, не злись, я не буду расспрашивать.       — Я не злюсь. Так что ты звонишь-то?       — Беспокоюсь, как ты там, ты же знаешь... Ты поел?       — Да, поел, — и опять резкий выдох. — Слушай, я правда сплю.       — Хорошо, я не буду мешать... Ты один?       — А с кем я, по-твоему, могу быть?       — Ну, я не знаю... Ладно, раз у тебя всё в порядке, я пойду дальше работать. Если ещё пойдёшь на улицу, одевайся теплее, малыш, очень ветрено, — и звук отбоя. А Гай отозвался было:       — Угу, обязательно, — а потом вздохнул — шумно, почти со всхлипом — и повалился рядом со мной на кровать, лицом в подушку. Я вылез из-под одеяла, обнимаю Гая — а у него плечи вздрагивают... только, по-моему, не от слёз, а от злости. Впрочем, он успокоился почти сразу — полежал так с минуту, подышал, а потом повернулся ко мне, тоже меня приобнял, улыбнулся невесело:       — Ну вот, как всегда... Еле удержался сейчас — перезвонить ей и гадостей наговорить. Толку-то — не поймёт ничего, обидится только. А даже если и поймёт... всё равно ничего не изменится. Малыш, понимаешь ли... ну сколько можно, просил же...       — Может, она и правда беспокоится? — сказал я — честно говоря, первое, что в голову пришло.       — Может, и правда, — Гай чуть отстранился, лёг на спину. — Вот только я, наверно, скоро с ума сойду от этого всего. Ну правда, не могу уже больше, — он помолчал немножко, потом повернул ко мне голову. — Слушай, Рики... а можно, я к тебе? Хоть на пару дней... а то сорвусь. И каких-нибудь глупостей наделаю.       — Да конечно, можно, — говорю. — Хочешь — прямо сейчас соберёмся и поедем.       — Хочу, наверно... Да, давай так и сделаем. А ей я записку напишу, — и опять вздохнул. А потом сгрёб меня в охапку и притянул к себе. — Рики... какой же я всё-таки дурак. Вот что мне ещё надо — казалось бы, есть ты, всё хорошо, взять бы сейчас и уехать насовсем... и не могу.       — Гай, ну не начинай опять... в смысле, не торопись, — говорю; хотя внутри, конечно, что-то запрыгало обрадованно — мол, вот, он всё-таки этого хочет. — Давай поедем... ну, на сколько получится. А там как пойдёт. Я тебя люблю, слышишь. Не дёргайся, не надо.       — Я тоже очень хочу сказать, что люблю тебя, — Гай чмокнул меня куда-то в шею — а потом отстранился и сел. — Вот только не могу... это не будет правдой. Во всяком случае, сейчас. А я никогда никого не обманывал... даже если правда больнее бьёт. Рики... — он поводил задумчиво мне пальцем по подбородку, потом перебрался на щёку, на висок, волосы со лба убрал. — Мне правда очень важно, что ты есть. Что можно быть с тобой и ни о чём не думать... хотя всё равно совсем не думать не получается, конечно. Но как только представляю, что из этих отношений может сложиться нечто большее, что можно завести семью, жить с тобой одним домом — и всё, сразу накрывает страхом. И хочется оттолкнуть тебя, всё бросить и сбежать. Хотя уже понимаю, что если и сбегу, то ненадолго... и от этого страшно вдвойне, — он прервался, вздохнул и криво улыбнулся. — Вот, сформулировал полностью наконец. И ведь сам вижу, какая это глупость. Отношения-то толком ещё не начались — а я уже испугался. Рики, правда, прости за это всё... У меня просто так никогда не было — чтобы сразу, с первого взгляда и прикосновения, и как в бездну. Наверно, это правильно, и так и должно быть... но я боюсь. И сам не понимаю, чего именно боюсь.       — Гай, не надо, — и тянусь было к его губам, то ли погладить, то ли рот закрыть, не знаю, чего мне больше хочется; утомила уже эта рефлексия, сил нет, третий раз по кругу ходим; а Гай ловит мою руку и прижимает к щеке. — Не надо, правда. Я ведь тоже совсем не хочу, чтобы ты от меня сбегал. Семью — да, хочется; но это не значит, что я буду тебя торопить... или привязывать. Да я и не привязывал, честно, — и остановился, не знаю, что ещё говорить, всё не по одному разу уже сказано... а на языке крутится невесть откуда взявшееся: «Гай, не уходи!» — вообще не понимаю, к чему и зачем, он же и так никуда не уходит. Говорю: — Ну... иди сюда? — и тяну Гая к себе. А он вдруг улыбается и плюхается сверху. И целует куда-то в ухо, чуть нос мне на сторону не свернул. И выдохнул:       — Рики, ты лучший... я никогда таких не встречал, — и вот тут хорошо было, что он моего лица не видел, потому что мне стало дико смешно. Наверно, устал уже дёргаться. Потому что ну правда, как в романе всё. Чуть не спросил: «А ты всех, что ли, пробовал?» — да язык прикусил, обижу ведь. Это Итиро можно рискованную шутку сказать не особо вовремя, и прокатит, даже лучше станет. А с Гаем лучше и не пробовать, наверно. А то у него тут пафос, а я, как дурак, с трущобными подколками. Ну и занял свой рот другим делом, начал тоже Гая целовать. По щеке, ухо прикусил, языком сбоку по шее провёл... а Гай выгнулся, голову запрокинул — подставляется... и красивый такой, лицо как будто изнутри светится.       Люблю. Мой Гай. И он тоже хочет быть со мной, хоть и боится. Вот это самое главное. А с остальным... да справлюсь как-нибудь.       ...А на улице и правда сильный ветер; и снег всё ещё идёт — жёсткий, колючий, и куда ни повернись, дует в морду. Я запахиваюсь плотнее в куртку, руки в рукава засунул — а всё равно холодно... и не спрячешься никуда на этой остановке, и автобус неизвестно когда придёт — ночь же, они редко ходят. Гай сумку поставил у ног, обнял меня со спины, закрыл собой от ветра — и сам тоже передёрнулся, плечи сгорбил... и руки дрожат — ну холодно, что делать.       — Рики, может, пешком? — и голос у него тоже дрожит. — На ходу всё-таки теплее... а автобус нагонит — поймаем его; они останавливаются ночью, если голоснуть. Пойдём, а? Холодно очень...       И я было поднял на него голову, чтобы ответить — ну да, пойти потихоньку будет лучше, а то много мы так на ветру дождёмся... и тут шорох колёс по пустой улице. Машина было мимо проехала — но вильнула к нашей остановке и приткнулась у обочины. Я в первый момент даже подумал, что это опять Роно — но нет, у него вроде попроще машина-то, хотя я в них не особо и разбираюсь. А эта... ух ты, вообще эосская, на табличке спереди написано «Усадьба Амах»; чего это эосси вдруг до нас? Окно в двери опустилось — и голос оттуда, высокий такой, певучий:       — Вам далеко, уважаемые? Давайте подвезу, а то такой холод сегодня невозможный, — женщина, надо же. Интересно, что ей здесь понадобилось? А впрочем, какая разница, мало ли...       — Спасибо огромное, уважаемая! Нам бы до Трущоб... то есть хоть сколько-нибудь в ту сторону, — Гай отпустил меня, шагнул к машине — а голос-то удивлённый... ну да, удивишься тут. И я тоже подхватил Гаеву сумку, подошел поближе; а женщина поправила:       — Достойная, — и смеётся... зависимая, значит, мидасси, скорее всего; наверно, она из слуг в этой самой усадьбе Амах. — Садитесь, мне по дороге... да садитесь, садитесь.       ...В машине очень тепло, и сиденье как будто ковром покрыто — мягкий пушистый ворс... здорово, даже погладить захотелось, как будто это кошка. И запахи всякие — духи какие-то, машинное масло, женские сладкие сигареты... пожалуй, слишком резко пахнет, у меня даже голова закружилась. Прислонился к плечу Гая — и почти сразу поволокло в сон. И вроде слышу разговор — эта мидасси спрашивает что-то, Гай отвечает — но смысл слов ускользает, не могу разобрать, слишком спать хочется. Что-то устал я сегодня... впрочем, ладно, ещё немного — и дома. И завтра тоже выходной, мне только в ночь на работу, сможем с Гаем валяться хоть до обеда... Как же всё-таки хорошо, что он поехал. Хоть на несколько дней — вместе... и он отдохнёт немножко от своего нервяка. И от матери тоже. Хотя... она ведь, наверно, будет его искать. А впрочем, ладно, что-нибудь придумаем.       ...— Спасибо, достойная... Как ты нас выручила — слов просто нет, — Гай кланяется, прижимает руку к груди; и я тоже склоняюсь в поклоне и бормочу какую-то благодарность. И немного стыдно — всю дорогу проспал, как выключило... до сих пор голова дурная. Наша благодетельница машет нам рукой через окно — и машина уходит на поворот и в горку, к цересскому посту. Хм, а интересно всё-таки, кто эта женщина. И зачем её занесло ночью в Нижний город — из Эоса-то...       — Рики, ты как, согрелся? — Гай забирает у меня свою сумку, снова обнимает меня за плечи, и мы идём к моему общежитию; здесь, около Трущоб, уже нет такого сильного ветра — от него дома загораживают, — но всё равно очень холодно, и снег сыплется за ворот. — Меня всё равно дрожь берёт, хоть и ехали в тепле. Хорошо, что она нас подбросила, а то б вообще... замёрзли бы мы с тобой по дороге.       — Да уж, — говорю. — А ты не понял случайно, кто она такая? Вы же вроде говорили... ну, насколько я слышал.       — Да не то чтоб особенно и говорили... о чём мне с эосси говорить, — Гай пожал плечами. — Странная она... О, смотри, а лавочка работает, хоть и ночь. Давай зайдём, купим чего-нибудь, а то есть очень хочется. Можно даже вина взять, деньги есть.       — Вина... ну, можно, если ты хочешь, — ну вот, опять все покупки на его деньги. Дорого, конечно, вино-то брать, я бы и пивом обошёлся... но выпить хочется, это точно. — Давай зайдём, ага. А почему она странная?       — Да... так, — Гай опять пожал плечами. — Ехали, разговор был вроде ни о чём — погода, цены, правительство... и вдруг она говорит, чтобы я за тебя держался, постарался не потерять. Вот так внезапно. Как будто что-то знает, понимаешь... а откуда бы ей про нас с тобой что-то знать? Ты ведь её раньше не встречал, верно? Вот и я тоже. В общем, непонятно всё это.       — Да уж, пожалуй, непонятно. А как её зовут?       — Да не называли мы имён... Конечно, найти-то её можно — машина была эосская, Верхний город не такой уж и большой, а женщина эта явно из слуг. Зайти в систему с какого-нибудь информера, посмотреть, кто к той усадьбе приписан, и вот она. Но знаешь, мне почему-то не хочется это делать.       — А я не умею так искать, — говорю. — Научиться у тебя, что ли... Хотя знаешь, а ведь правда — как-то не хочется разузнавать про неё. Странно, пожалуй... — и жму звонок у двери лавочки — заперто уже по ночному-то времени, хоть и свет горит. — Слушай, Гай, а она вообще была на самом-то деле?       — В смысле — была ли она? — Гай резко поднял на меня взгляд — и оступился на крыльце, ухватился за перила. — Тьфу, скользко... А на чём же мы тогда ехали, если её не было?       — Ну, знаешь — бывают такие... то ли они есть, то ли их нет. Призраки.       — А... Ну слышал, да, — и рассмеялся. — Мать их боится. А я не встречал никогда... да и не особо верю. Ну, нам открывать собираются, или как? — он прижался лицом к окну и посмотрел через щель в занавесках. — Совсем, что ли, заснули?.. а, не, идёт кто-то. А ты откуда знаешь про призраков?       — От наставника Эньо первый раз услышал. Давно ещё, в младшей школе. А потом, тоже в школе, с нами случай один был... я расскажу потом, если хочешь. Ну, и сосед рассказывал. Он вообще знает разные истории, много про что.       — Истории — это отлично, я бы тоже послушал, — Гай отозвался рассеянно: перед нами ровно в этот момент распахнулась дверь лавочки. Повеяло теплом, свежим хлебом, ещё какой-то едой... здорово. У меня всегда от этой лавочки ощущения... ну, как бы сказать, совершенно домашние, даром что дом-то у меня не так уж давно и появился. А сейчас ещё острее это почувствовалось — потому что со мной Гай, и мы идём вместе домой, и вот так просто зашли за продуктами... как будто и правда семья. Главное, теперь ему про это никак не ляпнуть. А разговор про призраков напомнил детство — дом наставника, глиняные чашки «под Эос», линия вагончика прямо мимо окна... Мы с Итиро и Фино часто оставались у них ночевать, шептались в темноте, рассказывали страшное всякое. Хорошее было время, на самом деле. Вот с тех пор мне и хочется — чтобы свой дом, такой же спокойный, надёжный и тёплый, чтобы семья... ладно, может, будет ещё.       — Рики, ты о чём так задумался? — Гай потормошил меня за плечо. — Пойдём, я всё купил. И даже деньги не все потратил... хотя мог. Меня вечно мать за это ругает — то принесу что-нибудь не то, то оставлю в магазине все деньги... — и улыбнулся смущённо. А меня, если честно, покоробило — ну тут-то и сейчас зачем было на мать оглядываться? Как будто не только она его всё время ест, но и он сам её не отпускает, постоянно оглядывается на неё... впрочем, похоже, так оно и есть. Н-да, узелок... и как его развязывать?       — Да ладно, Гай, — говорю, — сколько потратил — столько и ладно. Пойдём, ага. И извини, что я замечтался — школа вспомнилась.       — Школа — это хорошо... — Гай перехватил поудобнее сумку. Потом пропустил меня вперёд в дверь и сказал: — А я тоже часто школу вспоминаю. Особенно теперь. Всё-таки очень жаль, что мы с тобой тогда не познакомились. Может, всё иначе сложилось бы... и я бы сейчас меньше дёргался, и тебя бы дёргал меньше.       — Может, — киваю я, хотя вообще-то так не думаю. Скорее всего, если б мы познакомились в школе, то не получилось бы вообще ничего. Но спорить не хочется, да и не нужно. Поэтому я прикуриваю две сигареты, отдаю одну Гаю и говорю: — А ветра-то нет больше, ты заметил?       — Угу, — отзывается Гай. — И не так холодно.       Удобная вещь погода, с любой скользкой темы можно на неё соскочить... и очень хорошо, что так.       ...Открываю дверь — в комнате тихо и холодно... и записка на полу. От Лато — заходил, мол, не застал... неужели долг собрался вернуть? А хорошо бы, деньги у меня совсем кончились.       — Уютно у тебя всё-таки, — Гай разулся, прошёл к столу и принялся выкладывать на него покупки. — Хорошо, спокойно... впору позавидовать.       Это у меня-то уютно? Скажет ведь тоже... Нет, я бы с радостью, но некогда мне создавать этот самый уют. Да и не на что. Вон, абажур на лампу приделал разве что — пластик с работы принёс; а так и окна голые, и пол... а впрочем, ладно, это всё сейчас не особо-то и важно. Подошёл к Гаю, молча обнял со спины... а он поймал мои руки, прижал к себе и тоже молчит, только сердце почему-то стучит часто-часто, как после бега. Н-да... а ведь всё верно, мы и правда от чего-то сбежали. От каких-то серьёзных неприятностей. Отгородились моей дверью, и тут они нас не найдут. Пока не найдут. Ну, хоть так.       ...А потом, после позднего ужина наспех, мы укладываемся спать, а за окном предутренняя, самая тёмная темнота... и мне почему-то кажется, что в этой темноте что-то бродит и ищет нас, заглядывает в окна; точно шторы повешу, с первых же свободных денег, сразу же, как на тест соберу. А Гай дотягивается до провода информера и выдёргивает его из гнезда — и правильно, совсем не хочется, чтобы внезапно позвонила его мать, хватит уже нервотрёпки. Конечно, система плоховато ищет в Трущобах... но вдруг всё-таки найдёт, лучше не рисковать. Сидя в кровати, допиваем вино прямо из бутылки, а потом ложимся, и я выкручиваю свет на минимум. Гай обнимает меня, устраивает у себя на плече, целует куда-то в макушку — и почти сразу выключается; тихий вздох — и уже спит. А я слушаю его дыхание — и тоже уплываю в сон, внезапно яркий и выпуклый... там лето и солнце, и зелёные деревья... не пойму, что за место, парк какой-то, что ли. И я бегу по дорожке, почему-то босиком, и в ноги впиваются острые камешки, а в руке у меня... что это? ножка от стола? но зачем? Картинка меняется — уже не дорожка в парке, а коридор, полутёмный и длинный, и по стенам висят свитки, как в императорском дворце, по информеру показывали ещё... а может, это и есть императорский дворец. А где-то впереди — голоса, кто-то кричит, вроде бы даже зовёт меня, но ни слова не разобрать. Толкаю вбок какую-то дверь, она отъезжает со стуком — и я неожиданно вижу Гая, оказываюсь прямо перед ним, и он отшатывается, будто совсем не ожидал меня увидеть; у него сосредоточенное, даже злое лицо, и я откуда-то знаю, что он сейчас сделает что-то непоправимое, что-то, чего нельзя допустить ни в коем случае, потому что... а, какая разница, нельзя, и всё. И я несусь на Гая и ору: «Да люблю я тебя, придурок!» — а потом поднимаю руку, и он даже не защищается, и...       ...Проснулся — как вынырнул. Тишина, свет на минимум, моя комната как она есть; я по-прежнему лежу у Гая на плече, а он вытянулся на спине и слегка похрапывает... в общем, нормально всё. Ничего себе, приснится же... откуда это вылезло вообще? Что же такое должен сделать Гай, чтобы я захотел его ударить?       Выбрался осторожно из кровати, нашёл на столе пачку... вообще у меня и раньше бывали яркие сны, но они обычно уходят, если встать, покурить, отвлечься, в общем; а этот стоит перед глазами, и всё тут. Интересно, что это такое увиделось? Какое-то будущее, может? Ага, конечно... и в нём мы с Гаем будем бегать по императорскому дворцу. Получше бы что придумал, провидец.       Сигарету я всё-таки докурил до конца — чтобы посидеть подольше и точно не провалиться в тот же сон. А потом опять лёг к Гаю под бок. Устроился, обнял его — и перед тем, как глаза закрыть, почему-то попросил мысленно: «Покажи что-нибудь другое». Как будто там, за окном, в сереющем небе, что-то есть и может услышать.       Но оно услышало. И показало море — но не синее под солнцем, как в рекламе консервов (вживую-то я его не видел, откуда бы), а огромное, серо-стальное, покрытое резкой рябью от ветра... и я почувствовал было этот ветер и холод волн, накатывающихся на берег, а потом всё рассыпалось и исчезло — наверно, меня унесло в совсем глубокий сон. Ну и хорошо.