Стопка тетрадей, перевязанная чёрным шнурком

      ... — Ну как... рассказать-то я расскажу. А так ли оно на самом деле, или кто-то когда-то придумал, а теперь мы все эти байки друг за другом повторяем — этого, Рики, уже никак нельзя проверить, — Лато допил кофе и поставил кружку на стол. — Тем более что цельной истории никакой и нет — там кусочек, тут кусочек, от одного, от другого... кому верить, кому не верить — не поймёшь, — и руками развёл. Мы втроём сидим за завтраком в моей комнате; Лато с самого утра зашёл мне две сотни вернуть, даже разбудил нас с Гаем. Ну и залип, разговорились, а потом я его и к столу позвал. Он явно смущается перед Гаем — улыбается, будто извиняясь, и всё время приглаживает торчащие волосы; вот только вихры у нас с Лато одинаковые, такое не пригладишь, как ни старайся. А разговор зашёл как раз про призраков, которые то ли есть, а то ли их нет. Лато спросил, как мы в ночи домой добирались — ну и вот. А вообще сосед мой много разных историй знает — и про город, и про людей, и про всякие странные вещи; я теперь даже жалею, что не записывал за ним.       — В общем, было-то как, — Лато прервался, закурил — и смотрит на Гая; и рассказывать дальше начал тоже вроде как ему, а не мне, и опять будто слегка извиняясь — мол, видишь, уважаемый, какие небылицы у нас в Трущобах травят. — Говорят, до Катастрофы никто никаких призраков не видел. Не, может, они и тогда были — но то ли прятались получше, кто их знает, то ли те, кто их всё-таки видел, молчать умели получше нашего. И сразу после Катастрофы, в Возрождение, их тоже, говорят, не было. И вот это, мне думается, правда. Потому что после Катастрофы было-то что? Вот тут Трущобы наши, а вон там, повыше, Крепость слёз — и всё, а вокруг гора голая. Ну, стояли ещё несколько домиков наверху, там, где теперь Эос — бывшие загородные усадьбы... но тоже не больше десятка, штук семь их было, что ли, не помню. А, ну и Космопорт выстоял, что ему, железному, сделается. И народу было мало, сами понимаете, да и жили все кучно, на виду друг у друга, кого-нибудь чужого сразу распознали бы. А вот потом, как всё подуспокоилось, когда город побольше стал — началось. То одного человека видели не там, где он на самом деле в это время должен быть, то другого... И тех ещё видели, кто в Катастрофу погиб — придёт, покажется, и снова нет его. Говорят, это всё потому, что во время расчистки Старого города какую-то штуку раскопали — может, системную или ещё какую. Только опять же не проверить никак, правда это или слухи — не пойдёшь же в Рабочий лагерь расспрашивать, верно? И ведь не поймёшь с ходу, призрак тебе попался или нет — выглядят-то они как обычно. Люди и люди, курят, пьют, едят, потрогать их можно... Да и не только потрогать: один паренёк тут, рассказывают, встречался с девчонкой — а она оказалась... в общем, такие дела. А он было жениться надумал; потом очень расстраивался, понятное дело. Рики, да ты ж знаешь этого парня-то — Кураи из теневых, в кости ещё играет... помнишь, да? — и я киваю — да, помню, встречал в подвальчике, даже пару раз сыграли с ним на интерес... то-то этот Кураи всегда мрачный такой.       — А зачем они возникают? Делают что-нибудь особенное? Или говорят? — Гай явно заинтересовался... и почему-то нервничает, крутит в пальцах зажигалку. Похоже, не всё он мне рассказал про нашу ночную встречу, наверняка было что-то ещё. И теперь уже не расскажет, наверно.       — Да как сказать... смотря что считать особенным, — Лато пожал плечами и снова пригладил волосы. — Скорее так... с дальним смыслом, говоря по-простому. То совет какой дадут — и советы эти всегда по делу, ни разу не слышал, чтоб кто-нибудь послушался призрака, а не выгорело. А бывает не то чтобы прямо совет... Знаете, случается так — застрянет человек над каким-то вопросом, бьётся, бьётся, а ни в какую, нету решения. А поговорит с... ну, например, с попутчиком в ночном автобусе, и даже не про этот сложный вопрос, а так, ни о чём — и вот оно, решение-то, на виду всё время лежало... А то иногда просто помогут — вот как вам вчера эта мидасси попалась исключительно вовремя. Так что, может, ты, Рики, и прав, что она призрак — ну что тут эосси-то делать по ночам? Тем более — женщине...       — Лато, а ты сам призраков видел? — спрашиваю я; захотелось перевести разговор с ночной истории на что-нибудь другое, уж слишком у Гая лицо стало напряжённое. Лато отмахивается со смехом:       — Да что ты... Если б видел — разве б сидел без денег всё время? Уж наверняка посоветовали что-нибудь стоящее. Я так, просто слышал всякое разное от людей, вот и болтаю, — а потом загасил сигарету в пепельнице и сказал уже серьёзно: — Знаешь, Рики, я вот думаю, что если кто и видел кого-то вроде призрака, так это ты. Ну, я про тот случай в развалинах, ты рассказывал ещё... а хотя, может, и не призрак, а живой человек по делам ходил, кто их, господ, разберёт. Как думаешь? — и уставился на меня. А я пожимаю плечами, потому что ничего про это не думаю, на самом деле... и чувствую, что говорить про этот самый случай в развалинах мне не очень-то и хочется. И проболтался-то я о нём случайно пару лет назад, выпили с Лато немножко лишнего, вот и ляпнул. Но, похоже, не отвертишься уже — потому что Гай тоже резко вскинул на меня взгляд и придвинулся ближе.       — Это вы про что? — говорит; и вроде как всем собой изобразил любопытство, а в голосе-то беспокойство, не сумел скрыть... — В каких развалинах? Это когда было?       — Да давно, в школе ещё... В каких, в каких, в Старом городе, — отвечаю я и тоже тянусь за сигаретами. Гай округляет глаза, а Лато пододвигает мне пачку и говорит:       — А расскажи, занятная же история. Не всё же вам мои байки слушать.       Ничего себе занятная... уж сколько лет прошло, а меня до сих пор передёргивает, как вспомню. И не от того, что там был призрак... а впрочем, ладно, проще и правда рассказать.       ...Камни потрескивают, остывая после дневного тепла — и шелестят, осыпаются мелкой серой пылью. И эта пыль тут везде — и под ногами, и на зубах хрустит. Уже совсем темно; а звёзды крупные-крупные, как летом, и висят совсем близко — кажется, рукой дотянуться можно. И тишина — только вдалеке, в той стороне, где Рабочий лагерь, как будто музыка играет. И словно в такт этой музыке крутится луч прожектора, щупает тёмное небо. И мы разговариваем негромко, шёпотом — не хочется в этой шелестящей тишине говорить в полный голос. Да и опасно — вдруг услышит кто-нибудь.       — Рики, ты точно-точно хочешь один сторожить? — Фино передвинулся поближе и подёргал меня за рукав. — Слышь, вообще-то это не дело. Мало ли что тут может вылезти. Одному не годится, давай я с тобой.       — Да ладно, не надо, — говорю. — Это ж моя была идея — сюда поехать. Значит, мне ночью и сидеть.       — Ну, ты предложил, а мы согласились. Значит, не только твоя идея, а общая. Так что не отказывайся, сидим вместе, и точка. Может, мне тоже интересно, что тут ночью творится, — и вроде бы улыбается... а вообще не разберёшь, темно же, почти не видно его лица, только глаза блестят.       — Ну как хочешь, мне не жалко... если тебе так уж интересно, — и я старательно делаю вид, что вовсе не хочу соглашаться, что уступаю только потому, что это Фино — а он, если уж во что-нибудь упёрся, не отстанет ни за что. Но если совсем честно — то я ему благодарен за то, что он упёрся. Всё-таки одному было бы страшновато; и я десять раз уже успел пожалеть, что поехал сюда и ребят за собой потащил... И ведь не признаешься уже, что боюсь — стыдно признаваться.       ...Если честно, не знаю, что это мне вдруг вступило — пробраться в Старый город, да ещё и заночевать там. В пику Доно, наверно... впрочем, это надо объяснить, а то непонятно, что это за Доно такой и при чём он тут. Наверно, в школе так у всех бывает — с кем-то подружишься вот прямо сразу и насовсем, а с кем-то — наоборот, никак сойтись не можешь. Вот у нас с Доно как раз и вышел этот самый «наоборот» — сцепились сразу же, как он в нашу школу перешёл, и до сих пор грызёмся, второй год уже. Не, до драки сейчас уже редко доходит, а вот чтобы не уесть друг друга хоть на чём-нибудь — дня не пройдёт; наставник Идан уж чего только с нами не делал — и серьёзные разговоры вёл, и к родителям Доно ходил, и даже уши нам надрать обещал. А с другой стороны, как было не сцепиться-то? Доно — он же из Цереса, и не из самого последнего квартала... что-то не задалось с работой у его отца, вот и пришлось им на время в Трущобы переехать. Ну вот, и с нами, кто в Трущобах родился, Доно с самого начала повёл себя так, свысока — мол, жизни вы нормальной не видели, ютитесь тут по развалинам... Я как услышал, сразу и показал ему нормальную жизнь, еле разняли. Не, он даже потом извинился — но тоже так, не особо охотно. И, понятное дело, после такого зачина какая может быть дружба? Только соперничество постоянное, да подначки. Вот и сейчас — сидели на занятии по истории, рассказывал нам наставник про Катастрофу... ну, как рассказывал — не особо подробно, чисто чтоб знали, что такое было. История — она ведь нам не очень-то и пригодится; вот арифметика или, скажем, понятие о ремесле — это совсем другое дело. Ну вот, а после занятия вышли на улицу покурить, и Доно вдруг говорит — а слабо, мол, кому-нибудь сейчас туда поехать, в руины Старого города, да и посмотреть, как оно там теперь, не осталось ли чего интересного. И сказал не как обычно, с вызовом, когда меня поддеть хочет, а вроде как просто подумал вслух... и мне бы тут промолчать, честно говоря, да какое там... «Почему, — говорю, — слабо? Я бы запросто съездил, чего бы и не съездить?» Ну, Итиро сразу вскинулся на меня — а поздно, уже сказано. Вот так и поехали. Отпросились у наставников вроде как в гости к дальним родственникам — я, Итиро, Горо и Фино... в общем, почти вся наша компания. Данло тоже собирался, да что-то у него не сложилось в последний момент; ну, у Данло семья большая, вечно то с сестрёнками посидеть, то матери помочь. И Доно с нами поехал. Говорит: «А откуда я знаю — вдруг вы в Цересе где-нибудь пересидите, а скажете потом, что были в руинах. Нет уж, сам на месте и проверю». Ну, оно и понятно, с чего бы ему нам доверять. А может, захотел показать, что ему тоже не слабо.       Ну, значит, поехали. На автобусе добрались до границы города, до самых дальних цересских кварталов, а дальше уже пешком — сначала через склады и какой-то огороженный пустырь, потом совсем по бездорожью, через кусты и камни... А перед тем, как нам выезжать, я втихую стащил у наставника Эньо карту города и окрестностей, посидел над ней, прикинул, как поудачнее залезть в руины, чтобы не особо долго пешком тащиться и чтобы из Рабочего лагеря не просекли. И вроде нашёл удобный подход, там, где Старый город ближе всего к горам, вообще впритык, можно сказать. И да, не очень далеко, если судить по карте. Показал ребятам, они согласились... в общем, решили там и лезть. А на деле не особо удачно вышло, даже, можно сказать, совсем неудачно. Пока автобуса ждали, пока в складах плутали... и получилось, что до этого удобного подхода мы добрались уже под вечер. Да и склон не такой уж пологий оказался — не обрыв, конечно, но пока спустились, в пыли вывалялись все, колючек понацепляли... хорошо ещё, осень была тёплая и без дождей, по сырому склону мы бы вообще не слезли. И уж как я себя ругал, что не получилось получше дорогу вызнать... Нет, мне никто из ребят ничего не сказал, и не подумали упрекать, даже Доно, но я и сам себя горазд поедом поесть, когда что-нибудь идёт не так, как задумано.       В общем, сползли мы кое-как со склона, зашли в руины — неглубоко, с самого краешку; залезли в какой-то разрушенный дом... ну, как дом — две стены углом, а больше ничего и нет, просто куча камней. Сели передохнуть — а уже и смеркается, и наверху, по горам, ветром прошлось, гулко так, и деревья зашумели... и неуютно как-то сделалось. И Горо говорит: «Н-да... Не особо и охота туда в темноте на ночёвку лезть. Костёр бы... так ведь нельзя в лесу с огнём». И вот тут-то я и сказал — а зачем нам туда лезть, давайте, говорю, здесь и переночуем, вроде нормальное место, даже неплохое. А наверх, говорю, утром полезем, а то по темноте недолго и сорваться со склона. А Итиро вытаращился на меня и говорит: «Рики, ну ты сказал... тебе что, не страшно?» А мне страшно, конечно, если уж честно — наверху-то ветер, а тут, в руинах, тихо-тихо, ни ветерка, вообще воздух не двигается, и все звуки глухие, тусклые, как будто неживые — и шаги наши, и голоса... Но я бы себе скорее язык откусил, чем признался, что боюсь. Особенно после того, как с дорогой махнулся. Ну, и ответил: «Да нет, пока не страшно. Всё спокойно, никакие чудища ниоткуда не лезут... Наверху, по-моему, сейчас гораздо страшней». А Доно посмотрел на меня вроде бы удивлённо... и, пожалуй, уважительно — и говорит остальным: «Мне кажется, Рики прав, лучше здесь пересидеть. Особенно если спать по очереди». А остальные и молчат. А потом Фино лоб поскрёб, махнул рукой, да и сказал: «А, была не была, рискнём. Ночуем тут».       Вот так и остались на ночь в Старом городе. Разгребли площадку немножко от мелких камней, чтобы было где сесть, перекусили немножко — у кого хлеб был, кто мясо прихватил... воды опять же каждый налил с собой. Огня никакого не разжигали, да и не собирались — вообще-то это в горах нельзя костры жечь, а здесь, в руинах, можно, наверно, что им будет, камням-то... но Рабочий лагерь не то чтоб особо далеко, заметят ещё. Хотя от камней, конечно, холодом-то потянуло. Но мы с собой одеяла прихватили для ночёвки — вот их и вытащили после того, как поели. Укутались для тепла — ну, и сидим, разговариваем потихоньку, курим... А вокруг уже совсем темнота — ночь безлунная, да ещё и тень от остатков стен... руки вытянутой не видно. Ну, и всех потянуло в сон, понятное дело — устали же, пока сюда добирались. А спать ложиться боязно — мало ли что, место всё-таки такое... нешуточное. В общем, действительно надо бы караулить по очереди — вот только зевают все одинаково. Тогда я и сказал, что сам посторожу — серьёзно, считал, что так правильнее, всё ж таки и правда моя была идея с этой поездкой. Ну, и Фино вылез, что он тоже... и я даже отнекивался сначала — для порядку, чтоб видимость собственной смелости соблюсти. Хотя, как говорил уже, обрадовался на самом деле, что не один буду пыриться в эту темноту. А Доно слушал, слушал, как мы пререкаемся — и говорит вдруг:       — Давайте я тоже с вами. А то и правда как-то нечестно выходит. Да и спать мне пока не хочется, — ну, это он соврал, тоже зевал, как и все... но вот уж от кого я не ожидал. От удивления даже на время бояться забыл, честно. И Фино чего-то такое булькнул — похоже, сигаретным дымом поперхнулся, тоже от удивления. Но отговаривать Доно мы не стали — а чего, если хочет, то пускай сидит. Да и поуютнее всё-таки втроём-то.       Ну и вот. Горо и Итиро улеглись, а мы сидим. И Фино тоже сидит зевает — сначала отворачивался, потом, похоже, плюнул, всё равно же мы заметим. Но ничего, держится вроде — ну, я говорил, что он упрямый, куда как упрямей меня. Да и Доно молчал было — а потом говорит:       — Чуть челюсть сейчас не вывихнул... спать охота! Давайте, может, болтать потихоньку? А то прям сидя вырубает.       И мы сползлись ещё поближе, голова к голове, и шепчемся. О чём придётся — про школу, в основном, понятное дело. Девчонок симпатичных перебрали, второй тест вспомнили, который зимой должен быть, поговорили, что пора бы уже выбирать рабочий проект... и как-то кончились темы. Ну, решили ещё покурить — так тоже в сон меньше клонит. Доно даже свою пачку вытащил — «Мидасские огни» курит, ты гляди, не чета нашим простым сигаретам; и печенье какое-то достал — сначала, видно, пожадничал делиться, а теперь передумал. Ничего печенье, вкусное, только кончилось в момент. А я хотел было ещё пожрать достать, у меня галеты были — глядь, а мою сумку Итиро утащил себе под голову. И спит на ней, вот же умник. Ну, не стали его будить, что уж, поржали просто в кулаки. И Доно вдруг говорит:       — Слушай, Рики, я тут подумал... пожалуй, не буду я с тобой больше драться. И цапаться тоже не буду. Ни к чему оно, на самом деле.       Вот тут я удивился. С чего бы это? — думаю; может, подвох какой? И лица-то Доно не разглядеть, темно совсем... ну ладно, допустим.       — Чего это ты вдруг? — говорю. — Не, если не хочешь, то не цапайся, мне оно тоже, в общем, ни к чему. Да и подраться я в другом месте найду, не по ерунде, — и думаю: во, вскинется сейчас. Но нет, смолчал. А Фино хмыкнул и говорит:       — Да уж пожалуй, давно пора, неинтересно уже... а чего вы оба сразу надутые такие? Серьёзные, значительные... — и смеётся. — Как в той книжке — и помирились они на этом, и стали верными соратниками в делах, и... и всё такое, забыл, как дальше. Рики, а ты помнишь? А, ещё руки надо друг другу пожать и лица сделать такие...       — Суровые там были лица, — говорю. — А ещё надо было произнести клятву дружбы. Перед тем, как стать соратниками. А ты должен поднести нам чашу с достойной влагой из плодов земли и произнести напутствие в делах... кстати, у тебя вода есть ещё? Дай глоточек.       — Не, влага была пряная, это жёны достойные, — Фино протянул мне бутылку с водой. — Кошмар, слушай... оно забудется когда-нибудь?       — Такое, — говорю, — не забывается, так и будем иногда вещать про этих соратников, — а Доно хихикнул в ладони и спрашивает:       — Это что вы за чушь такую несёте? Из какой книжки?       — Сам ты чушь, — говорю; но всё, не выдержал, тоже рассмеялся. — Это нравоучительные истории о древних героях. Про переворот, после которого мидасси в зависимость попали. Жутко старая книжка, чуть не времени Возрождения. Наставник нам диктовал по ней, когда правописание сдавали в младшей школе. Вот и вызубрили целыми кусками — видишь, до сих пор помним, а уж лет пять прошло. Хотя... на самом деле оно и правда чушь. Недавно нашёл эту книжку у наставника дома, полистал — брр, такие дурацкие рассказы... Слушай, а правда — чего это ты вдруг мириться вздумал?       — Да чего... не знаю! — Доно нащупал бутылку с водой между мной и Фино и отхлебнул с громким бульком. — У нас в старой школе был один парень, дрянь, каких мало, вечно из-за чужих спин подначивал, или исподтишка какую гадость сделает... ух, я его прям ненавидел. А ты на него похож почти один в один — тоже красавчик такой, ресницы, как у девчонки, книжки-тетрадки... Я как тебя увидел в первый раз... ну, помнишь, что было. Ну, и обиделся. На тебя уже, за то, что ты меня побил. И понеслось — подколоть, слабину найти, заставить утереться... да что-то надоело. Не с тобой ведь цапаюсь-то на самом деле, с тем парнем... ты-то нормальный, хоть и язва. Ну и вот, — и заткнулся, полез опять за сигаретами. А я, если честно, разозлился. Значит, из-за того, что какой-то там дурацкий красавчик наделал Доно гадостей... нет, ну вот как так, а? Неужели непонятно, что все люди разные? И что если похож на морду — то совершенно не обязательно, что и вообще весь похож? Ну не пять лет-то уже, должен бы головой думать...       — Сам ты, — говорю, — язва. Придумал ерунду на пустом месте, — и не знаю, что ему дальше сказать. Ну, можно поругаться, что приписал мне чужие гадости... а смысл? Он же вроде понял, что был не прав... Ладно, ну его, мириться так мириться. Может, потом поговорим. А Фино хмыкнул — и говорит:       — Ну вот, Рики, ты теперь тоже красавчик... а чего, правда же. Ресницы и всё такое, — услышал, что я аж задохнулся от возмущения — и примирительно так: — Всё-всё, молчу, молчу, не надо меня под камни закапывать, — и вроде как отползать. Пошутил, значит... и мне бы посмеяться, поддержать эту шутку, ну и что, что она глупая вышла — но почему-то смущением накрыло напрочь, даже кровь к щекам прилила. Хорошо, что темно и не видно.       — Нечего ко мне чужие прозвища клеить, — говорю. — Красавчик у нас Данло, ему это гораздо лучше подходит. А мне моё нравится, — и руку к щеке прижимаю, чтобы горела поменьше... и так неуютно от этого разговора, сам не понимаю, почему. А Доно спрашивает:       — Рики, у тебя разве есть прозвище? А почему я ни разу не слышал?       — Есть, — говорю. — Только... — и хотел объяснить, что меня так уже редко зовут, но тут опять Фино влез.       — Да это, — говорит, — в нашей компании прозвища в основном, не то чтобы для всей школы. Данло вот Красавчик, правда, его так школьный повар назвал однажды, и прилипло. Я — Шустрый мыш, меня так отец назвал. Я в школу этим Мышом и пришёл. Теперь, правда, больше просто Шустрым зовут, без Мыша. Итиро — Тумбочка. Он однажды в доме наставника тумбочку сломал, мы все ещё в младшей школе были... причём как сломал — полез на неё и провалился. Хорошо, что вылезти смог, а то бы так и сидел до вечера. И тоже прилипло, сам понимаешь. А Рики был Книжный муравей. Его так кто-то из наставников назвал, не помню уже, кто. Тоже в младшей школе. Потому что читал на занятиях, — и хихикнул.       — Да оно почти отвалилось, — сказал я. Фино отозвался сразу же:       — Ну да, плоховато село. Но смешное было. Ты ещё злился сначала, — и опять хихикнул. — Покурим, ребят? Только мои кончились.       — Покурим, — Доно вытащил пачку. — Прикольные у вас прозвища... а у меня есть?       — Ага, — говорю я и стараюсь не рассмеяться... ну, прозвище — не прозвище, но кое-что к Доно и правда прилипло; Горо на язык меткий, он если уж кого назовёт... а Фино выпаливает:       — Нудный! — и мы ржём, старательно зажимая рты, чтобы не смеяться в полный голос. И даже этот задушенный смех отражается было эхом от камней — и тут же глохнет, как будто захлёбывается в пыли. И Доно как будто хотел что-то ответить — но промолчал; и тишина сразу такая... и в ней отчётливо слышно, как пошевелился во сне Итиро, натянул одеяло повыше. Ещё и прожектор в Рабочем лагере погас, с ним хоть как-то поуютнее было, а так вообще темнота непроглядная. И Фино передёрнулся, как будто замёрз, тоже закутался получше в одеяло и сказал — совсем шёпотом, тихо-тихо:       — Всё-таки страшно тут... как будто пялится кто-то из темноты.       — Угу, — говорю — тоже шёпотом. — Тишина ещё эта... Скорей бы утро уже, — и Доно тоже угукнул коротко; и замолчали все втроём — как-то не о чем стало говорить. Да и не хотелось, если честно. Ну, закурили, да — хоть и страшно, а в сон всё равно клонит, курево хоть как-то отвлекает — обменялись парой слов, и опять сидим молчим. Я на небо уставился — там звёзд совсем много высыпало, и они яркие-яркие, как будто в середине лета... а ведь осень уже, скоро дожди пойдут. Наверно, долго так сидел, на звёзды пырился; может, и задремал немножко, не знаю. И тут меня Доно пихнул локтем в бок.       — Смотри, — шепчет, и зажигалкой щёлкнул, чтобы хоть что-то разглядеть можно было. И на Фино показывает — а тот свернулся клубочком под камнем, почти не видно его, и спит. Не выдержал всё-таки. Но оно и неудивительно — Фино почти каждый день после школы ещё и работать ходит, делает всякое по мелочи в ремонтной мастерской. Устаёт, понятное дело, а куда деваться — сирота наш Шустрый, потерял родителей два года назад, один теперь на хозяйстве... квартиру вот пересдал, перебрался к Горо, да много ли с этой квартиры получишь, это ж выселенные дома. А после родителей ещё и долги остались, надо как-то отдавать потихоньку. Нет, его никто не торопит, но всё равно... не до старости же тянуть с этими долгами. Я всё это Доно объяснил — вообще совсем тихо, в самое ухо шептал, чтобы Фино не разбудить, пусть уже спит, чего уж. И мы отползли немножко, совсем под самую стенку, привалились там друг к другу... и Доно сказал — ну, тоже, понятное дело, шёпотом:       — Н-да, а я, наверно, так не смог бы — учиться, потом ещё работать... Слышь, а ты ведь тоже без родителей, да?       — Ну да, — говорю, — но я их не и знал. Я совсем интернатский, там и вырос, — и хотел было ему рассказать про наш интернат — он ведь тоже в очень старом доме, там, говорят, подвал закрытый есть с заброшенной лабораторией, вот бы куда ещё залезть... но заткнулся на полуслове — звук какой-то послышался. Вроде как упало что-то неподалёку — и треск короткий, как будто провода заискрили... но какие тут провода-то? И Доно тоже сидит прислушивается, не дышит почти. И опять сухой треск, вроде подальше, чем первый... а потом отчётливо так — топ-топ-топ. Шаги. Натурально шаги, прах меня побери. И сразу же прекратилось всё. Тут я сам дышать забыл, сижу слушаю — ну, показалось или нет? Камни шелестят, сыплется что-то, ветер опять наверху подул... и... Да. Точно шаги. Лёгкие-лёгкие, как будто тот, кто там идёт, очень осторожно ноги ставит, старается не шуметь — но этот звук ни с чем не спутаешь. Кому бы тут ходить-то? Ведь это развалины старые, здесь никто не живёт... или это из Рабочего лагеря? Да нет, там затихли давно уже, наверняка спать все легли. И первая же мысль — сорваться и бежать к горам что есть духу, выбираться отсюда поскорее... Но я себя осадил — какое бежать? А ребята? И потом, сорвёшься с места — и точно заметит. А так, может, и ничего, темнота всё-таки, а мы все в чёрном и тихо сидим. А шаги ближе, ближе... и вдруг стихло всё — будто этот неизвестный стоит за углом руины и сам к нам прислушивается. А может, и всматривается в темноту — и сейчас всё-таки увидит нас, различит на фоне камней, и... Прижимаю кулак к губам, кожу на нём закусил — больно, даже до крови, кажется — чтобы не заорать, не дёрнуться; страхом накрыло так, что в горле пересохло. И внутри, во мне, как будто мечется что-то и вопит: «Да беги же ты! Беги отсюда!», и Доно скрючился за моей спиной, голову спрятал — и тоже застыл, как каменный. Секунды тянутся, тянутся... Я вслушиваюсь в темноту, и кажется — слышу ещё чьё-то дыхание, кроме нашего с Доно, и вроде бы ещё звуки какие-то, тихие-тихие... Но это, похоже, действительно только кажется — нет ничего, ни движения, ни шагов... но ведь были же шаги, правда были! Выпутываюсь из одеяла — очень аккуратно, потихоньку, чтобы ничем не шелестеть и ни единого камешка не стронуть, — шепчу Доно в самое ухо:       — Посмотрю, — и поднимаюсь осторожно на ноги. Шаг, ещё шаг — медленно, как по льду... Вот и излом стены — и я застываю, ещё несколько длинных-длинных секунд не решаясь заглянуть за него.       ...Там, за стеной, тоже темнота — непроглядная, хоть глаз выколи. И я всматриваюсь в эту темноту, приникнув щекой к холодному рыхлому камню, и чьё-то присутствие ощущается совсем рядом — дрожью пробирает, острым, будоражащим ознобом под кожей... но ничего не вижу. И не слышу тоже ничего, кроме своего же осторожного дыхания и стука крови в прижатом к камню виске. Прикосновение к спине — я от неожиданности чуть не подпрыгнул, а это Доно тоже до стены добрался, вжался в неё как раз за моим плечом. Выдохнул мне в ухо — тихо-тихо, совсем на пределе слышимости:       — Зажигалка, — и в руку мне её суёт... только это он плохо придумал, на самом деле — зажигалкой как раз себя и осветишь, а вокруг не увидишь нихрена. Но чтобы ответить Доно — надо к нему повернуться, а это шумно; поэтому я просто взял эту зажигалку и не стал ничего говорить и делать. И тут — тихий свист в воздухе; чей-то аэролёт закладывает вираж над горами, и свет от его нижних огней скользит по развалинам. Ближе, ближе... вот, сейчас... ещё сильнее вжаться в пахнущий пылью камень, почти слиться с ним, и смотреть, смотреть на то место, которое вот-вот осветит бледный красноватый луч. Пятно света наползает сбоку, трогает навал камней, за которым спят Горо и Итиро, дёргается, перемещается ко мне, мимо меня, и...       Он сидит на камне совсем рядом со мной — руку протяни, и почти дотронешься, двух шагов не будет. Прислоняется спиной к нашей руине и смотрит в мою сторону и немного вверх — видимо, тоже следит за огнями аэролёта. Только мгновение вижу его — худой, тонкий, как нарисованный, большие глаза, брови нахмурены... а волосы вроде длинные и светлые, как у господ, — а потом опять всё накрывает темнота. И в этой темноте я слышу негромкое, но очень явственно различимое:       — Иди сюда.       Наверно, я должен был испугаться — но страха не ощущаю, только сердце трепыхается где-то у горла, и ладоням почему-то очень холодно. И, сам не понимая, почему повинуюсь этому голосу, — делаю шаг.       Ничего не происходит — я держусь рукой за выщербленную холодную стену и не знаю, что делать дальше. Зачем он меня позвал? И кто он вообще? Откуда он здесь взялся, что ему от нас надо?.. И снова — очень тихо, но очень чётко:       — Как тебя зовут?       — Рики, — отзываюсь я — тоже почти шёпотом. И чувствую, что начинаю дрожать — как будто от холода, даже губы сводит.       — Не бойся, — не голос — тень голоса; а меня действительно всё-таки накрыло страхом, резко и почти с головой. — Подойди ближе, — это звучит так мягко, что вроде бы нечего бояться — но я едва не кричу, и только непонятное оцепенение не даёт сорваться с места. Делаю ещё шаг — и вдруг холодные твёрдые пальцы стискивают моё правое запястье. Пытаюсь вырваться — да куда там... Он ещё сильнее, до боли, сжимает мою руку и тянет к себе; чувствую едва заметное движение воздуха по лицу — дыхание? Он на самом деле чудовище из тумана, и меня сейчас... сожрут? На мгновение я очень верю в это, и почти подгибаются колени, потому что если так — я ничего уже не смогу сделать. А он повторяет:       — Не бойся, — и как будто разглядывает меня через темноту. — Сколько тебе лет?       — Двенадцать... будет... зимой, — выговариваю с трудом, по одному слову — губы не слушаются. И снова пытаюсь вырваться, выдернуть руку. И опять ничего не получается — он удерживает меня так легко, даже играючи, что от этого становится очень обидно, даже страх немного отступает. Вот ведь попался... как дурак. И опять же не сделаешь ведь ничего. Разве что попробовать заорать, ребят позвать... а они-то чем помогут? И я прошу шёпотом, тоже с трудом, будто через себя переступаю: — Пусти меня, — и чувствую, как по щекам начинают ползти слёзы; тьфу, только этого не хватало. А он ловит меня ещё и за левую руку и тянет на себя, неожиданно и сильно, и я не удерживаюсь на ногах и падаю вперёд, коленями на мелкие острые камешки — это больно, и слёзы лезут ещё сильнее, и что-то внутри сжимается в холодный комок и ждёт удара. А он говорит — как будто бы слегка удивлённо:       — Совсем мальчишка... Зачем же ты сюда пришёл? — и левую руку мою отпустил. А правую держит всё равно.       — Посмотреть... Интересно было, — я поднимаю голову — и почему-то знаю, что смотрю ему прямо в лицо, хотя на самом деле ничего не вижу в темноте, только неясный силуэт на фоне неба. А он повторяет задумчиво:       — Посмотреть... ну да. Действительно, зачем бы ещё, — и вдруг прикосновение к лицу — он провёл пальцем мне по щеке, легко-легко; я вздрогнул от неожиданности и зажмурился. И ознобом прохватило — потому что пальцы у него ледяные, как будто сейчас зима. А он говорит:       — Ты плачешь, что ли? Не бойся, я не причиню тебе вреда, — и как будто улыбнулся. А потом опять по лицу мне пальцами — по губам, по другой щеке, как будто проверяет, настоящий я или нет. И убрал руку; а я молчу, не знаю, что сказать. Что не боюсь и не плачу? Так ведь это неправда будет... И вообще, чего ему надо-то от меня? Ну, поймал... а дальше?       — А... а ты кто? — спрашиваю наудачу — и сжимаюсь на всякий случай, хотя... нет, удара не жду. Просто откуда-то знаю, что ему не понравится, если вот так спросить, напрямую.       — Неважно. Тень, — он усмехается — там, в темноте. А потом говорит уже без смеха и без улыбки, тускло и как-то... с надломом, что ли: — Напрасно вы сюда забрались, нехорошее это место. Да и нечего здесь больше смотреть. Всё кончилось, все ушли... и вы уходите, зачем вам мёртвые камни, — и замолчал. И запястье моё выпустил. И мне бы сейчас вскочить, сорваться наконец с места — но так и стою почему-то коленями на острых камешках... «Вы?» Значит, он понял, что я не один... но это почему-то не имеет значения. И так от его слов... горько, наверно, не знаю, как правильнее сказать. Как если бы случилось что-то плохое, и ты хотел бы помочь, но нечем... горько и вчуже больно, да. И я говорю:       — И ты тоже уходи... ну, отсюда, в город, — и так это нелепо звучит, что я затыкаюсь на полуслове. А он смеётся, тихо и невесело и говорит:       — В город? Кому я там теперь нужен... Там теперь... — и тоже на полуслове замолчал — будто сказал что-то лишнее или... или не тому. И я чуть не выпалил: «Мне нужен», — и сам себя испугался, язык прикусил... но либо оно всё-таки вслух вырвалось, либо он мысли умеет слышать, потому что рассмеялся — тихо-тихо и как будто удивлённо. И сказал:       — Спасибо... Рики. Возможно, ты и прав, — а потом что-то щёлкнуло — как если бы расстегнулось какое-нибудь крепление или просто пластик сломался — и он опять взял мою руку, положил что-то на ладонь, маленькое и гладкое, и пальцы сжал в кулак. — Вот так, — прозвучало задумчиво и как будто не вполне уверенно. — Может, когда-нибудь пригодится... а может быть, просто на память, — и я понял почему-то, что вот сейчас надо встать и уйти. И не спрашивать, что он мне такое дал и где оно должно пригодиться. Но... наверно, надо что-то ещё сказать? Поблагодарить? Попрощаться? И я открываю было рот — но слова как будто застряли, и я выдавливаю невпопад:       — Я... да. Извини, что мы... — а он отзывается:       — Ничего, — и опять как будто с улыбкой: — Когда-нибудь встретимся ещё, — и опять прикосновение, чуть выше виска, как будто он мне волосы хотел поправить. И... и что-то идёт не так — он отталкивает меня, отдёргивает руку, и резкий треск между нами, запах озона, как будто вкороткую замкнуло... нас? Хочу было спросить, что такое — очень уж похоже на тот треск, который мы с Доно сначала услышали, ещё перед шагами... но тут мне простреливает голову совершенно невозможной болью. Я, кажется, кричу от неё... и падаю назад, долго-долго. А потом становится очень холодно и почти нечем дышать, и почему-то совсем близко небо, и на нём звёзды, много-много, крупные и яркие... и мне внезапно думается, что у него, должно быть, такие же светлые глаза, как вот эти звёзды. Вот только... я, похоже, никогда не узнаю, правда ли это. Потому что, кажется, умираю, и мы с ним никогда уже больше не встретимся. И я ему так и не смогу сказать, что это неправильно — быть никому не нужным... кем бы ты ни был.       ... — Рики! Рики, ты слышишь? Да Рики же, прах тебя побери! — кто-то тормошит меня, трясёт... ой, это же Доно, и голос испуганный, на крик срывается. — Рики, ну скажи что-нибудь!       — Чего тебе сказать? Что ты орёшь-то так? — я открываю глаза и пробую сесть... ох, голова-то как болит, как будто меня били по ней, и губы не очень-то слушаются, словно замёрзли; ого, и светает уже! Сколько же времени-то прошло? — А где... ну, он?       — А потому что ты не отзываешься! — Доно дёрнулся и вдруг всхлипнул. — Я тебя и так, и так, а ты никак, как будто помер. Я даже ребят разбудил — не знал, что делать ещё...       — А Рики взял и не помер! — из-за камней вывернул Фино, присел рядом с нами на корточки, а следом за ним подошли Горо и Итиро, и Итиро сразу же присунулся ко мне под спину, чтобы было к чему прислониться... вот же спасибо ему, а то голова тяжеленная. — А кто — он? Ты правда видел кого-то?       — Ага, правда, — я прижал руку ко лбу. — А потом... слушайте, а есть что-нибудь холодное?       — Держи, — Горо протянул мне бутылку с остатками воды, и я сразу же приложил её к голове. — А что случилось-то? Кто приходил?       — Доно сказал, что вы шаги какие-то слышали, а потом ты пошёл за стену и не отзывался, — говорит Итиро и зачем-то трогает мою макушку, как будто пыль стряхивает... впрочем, может, и пыль. — А чего вы нас-то не разбудили?       — Да не знаю, не до того вышло, — говорю я. А Доно опять дёргается и перебивает, влезает снова в разговор:       — А я ведь так за камнем и стоял, — он говорит с надрывом, по-девчоночьи, и почему-то морщится, как будто вот-вот заплачет. — И слышал, что ты говоришь с кем-то. Только не смог разобрать — о чём. А потом пффф! — и вспышка! И всё утихло сразу. Я тебя позвал — а ты молчишь и не идёшь. Ну и вот.       — Прямо вспышка была? — спрашиваю. Доно кивает несколько раз:       — Прямо вспышка, ага! Зелёная! Как искры бывают на тросе у вагончика.       Во дела... значит, меня и правда током ударило. Просто из воздуха... ну и ну. Хорошо, что только головной болью отделался, да и та, в общем-то, проходит уже... а ему тоже досталось? Или всё-таки нет, увернулся? Хорошо бы.       — А кто там был-то? — снова подал голос Горо. — Шаги-то чьи?       — Да я сам не понял, — я поудобнее прислонил затылок к плечу Итиро. — Вроде бы господин какой-то... Похоже, он живёт здесь.       — В развалинах? Вот же нечего ему делать... Нашёл, понимаешь, где жить, — говорит Горо мрачно и осуждающе. — И что он сказал?       — Что тут нечего смотреть, остались только камни... а дальше... а ведь не помню, — говорю. И стоило это сказать — сразу всё и вспомнилось: и как меня за руки поймали, и холодные пальцы на моей щеке, «Ты плачешь? Не бойся», «Всё кончилось, все ушли», «Кому я там теперь нужен...», и невесёлый смех, после которого меня пробило то ли жалостью, то ли сочувствием, не умею я их различать. А, ещё было: «Когда-нибудь встретимся». И гладкая штука на моей ладони. Смотрю на свои руки — а там нет ничего. Привиделось, что ли? Да нет, точно было. — Ребят, а где... Никто тут ничего мелкого не подбирал?       — Ты вот это ищешь? — Доно лезет в пояс и протягивает мне что-то маленькое и тёмное. — У тебя в кулаке было зажато, а потом вывалилось. И я забрал, чтобы не потерялось.       Рассвело уже достаточно, и я могу теперь разглядеть, что же такое мне досталось. Шарик, то ли каменный, то ли пластиковый, но тяжёленький и действительно очень гладкий. И да, тёмный, но немножко прозрачный, и внутри красная искра как будто. Он сказал: «Может, когда-нибудь пригодится». Интересно, для чего пригождаются подобные штуки?       — Это от него, да? — спросил Итиро. — В смысле, от того, с кем ты разговаривал? Слушай, может, выкинь лучше? А то мало ли что...       — Зачем? Это же просто... ну, камешек, — я засунул непонятный подарок в пояс, да подальше к боку, чтобы не потерялся. А Итиро хмурится и говорит:       — А вдруг не просто? Правда, выкинь, кто его знает, зачем оно.       — Да ладно вам. Камень, не камень, просто, не просто... выкинуть всегда успеется, — Горо потянулся, достал пачку, закурил. — А что-нибудь ещё он говорил, господин этот?       — Что здесь нехорошее место, — я отклеился от Итиро и сел прямо. Вроде всё, голова почти не болит... ну и хорошо, а то даже и неудобно перед ребятами.       — Вот в этом он прав, — Горо отогнал рукой дым. — Чистую правду сказал. Не то что нехорошее, а вообще паскудное, как по мне. Мало того, что шляются какие-то... так ещё и снится всякая дрянь, — он потянулся ещё раз и поднялся на ноги. — Пора бы нам выбираться отсюда, пока ещё кто-нибудь не припёрся. Лучше уж наверху посидим, в лесу, сожрём, что осталось... осталось же что-то, не? Заодно и ты, Рики, очухаешься окончательно, а то ты ещё в прозелень. Как, правильно говорю? Собираемся?       ... — Вот такая история. Выбрались мы оттуда уже без приключений и неожиданных встреч, поели в какой-то столовой, приехали обратно в школу... И больше никогда в Старый город не лазили. Ну его, на самом деле, действительно дурное место. А кто был этот господин, зачем он со мной заговорил — так и не знаю. Вот, Лато считает, что призрак — может, и правда. И не встречал его я больше никогда. А если бы и встретил — то вряд ли узнал бы, я думаю. Я же его не разглядел, там темно было... — и замолкаю на этом, не знаю, что дальше рассказывать. Нет, конечно, я до сих пор в прохожих всматриваюсь, думаю — а вдруг всё-таки придёт... и хочу этого, и боюсь. Но об этом говорить не хочется — мало ли, что Гай подумает. Я и ребятам не рассказывал, Итиро только знает.       — Ничего себе... ну ты даёшь, — Гай смотрит на меня и качает головой, и глаза у него сейчас огромные и очень тёмные. — Вот так взять и заговорить непонятно с кем... Я бы, наверно, испугался. И сбежал бы всё-таки, — и опять головой покачал. И придвинулся ко мне вплотную, как будто хочет обнять — но отвёл нарочито взгляд, потянулся за сигаретами... при Лато обниматься стесняется. Ну ничего, Лато скоро уйдёт, ему сегодня всё-таки на работу.       — Так я и испугался, — говорю. — И если бы он меня за руку не поймал, то и сбежал бы, да, — и поднялся с табурета, сам обнял Гая со спины. А Гай взглянул на меня через плечо, улыбнулся и потёрся щекой о мою руку. Всё-таки не стал зажиматься и отмораживаться, вот и хорошо... хотя, может, потом он мне скажет, что я веду себя слишком напоказ, бывало уже такое. А Лато смотрит на нас и тоже улыбается. И я ему на самом деле благодарен, что он попросил меня рассказать про призрака — сам бы я не решился, привык это всё считать своим секретом... А правильно ли от Гая скрывать всякое вот такое — не знаю, не уверен. Да и проговориться может кто-нибудь, тот же Итиро. А с другой стороны, полностью наизнанку выворачиваться тоже, наверно, неправильно. Да у меня и не получится. А Гай задумчиво проводит по моей руке пальцами и говорит:       — Да уж, по обстоятельствам больше похоже на призрака. Как-то не верится, чтобы какой-нибудь элои — и вот так, в Старом городе... Хотя всякое может быть. Слушай, а этот камешек, который он тебе подарил... ты его таки выкинул потом? Или куда он делся?       — Не-а, — говорю. — Конечно, страшновато было, мало ли что это такое, но жалко стало выкидывать, он красивый... Оставил на память. Он и сейчас у меня есть — хочешь, покажу?       — Ух ты. Конечно, хочу, — говорит Гай. И Лато тоже кивает — покажи, мол. И я на долю секунды пожалел, что сказал — как будто эту штуку нельзя показывать, а я... Но тут же себя одёрнул — да почему нельзя-то, убудет от неё, что ли? Тот же Итиро сколько раз этот камешек видел — и не случилось ничего. Ну, и полез на подоконник, в свою коробку с ценными вещами. Хотя какие уж там ценности, если честно — бумаги в основном. Интернатское свидетельство, школьное свидетельство, договор на эту квартиру, расписки всякие... перебрать надо да выкинуть половину. Из действительно ценного разве что колечко, которое я для Сары купил, да не пришлось подарить, и этот самый камешек, а точнее — литой пластиковый шарик, чуть сплюснутый сверху и снизу. Тяжёленький, гладкий, но всё-таки это не стекло, стеклянный ещё тяжелее был бы. И действительно красивый — полупрозрачный, тёмно-тёмно-красный в черноту, а в глубине по-прежнему как будто красная искорка. На кровь немного похоже; или на небо осенью прямо перед восходом. Достал его из коробки, положил Гаю на ладонь — а Гай, по-моему, немного напрягся. Ну ещё бы — кто угодно бы дёрнулся, если б ему вот так запросто дали поглядеть подарочек от призрака из Старого города. Но ничего — пошевелил пальцем этот шарик, поднёс поближе к глазам, потом на свет посмотрел.       — Такой маленький... я почему-то решил, что он побольше. И правда красивый. Как капелька крови, — и протянул ладонь Лато, потому что тот вроде тоже хотел посмотреть, но Лато отмахивается почему-то; а я улыбаюсь, потому что у нас с Гаем совпало впечатление от этой штуки, и от этого как-то тепло и хорошо. — А зачем ты его хранишь? Он что-нибудь делает? Удачу приносит?       — Да нет, вроде не замечал от него никакой особенной удачи. Так, на память оставил, — говорю я; и Гай протягивает мне этот камешек — а ладонь такая горячая почему-то, и пальцы немножко дрожат... что это он? И тут же понимаю, что: хочет он меня. И у меня тело отозвалось сразу же, в плавках тесновато стало. Эх, обнять бы его сейчас, поцеловать и сказать, что моя самая большая удача — это он; почему-то мне кажется, что ему это важно было бы услышать. Но неудобно, не одни всё-таки. Убираю коробку — а Гай смотрит на меня в упор, словно хочет задать какой-то вопрос. Но так и не спросил ничего, не решился, наверно, при Лато. Впрочем, Лато как будто почуял что-то — поднялся от стола, прощаться начал... Закрываю за ним дверь, замок звонко щёлкает, и Гай подошёл сразу же, развернул лицом к себе, обнял, притиснул к двери спиной. И выдохнул:       — Рики... — с нетерпением и облегчением, как будто его давно уже завело, и вот, еле дождался. А я тянусь к нему, чтобы поцеловать... вообще нам неудобно стоя целоваться, Гаю очень сильно наклоняться приходится, а мне вытягиваться изо всех сил, даже на цыпочки привставать — но от этого поцелуи получаются прямо навылет, уносит сразу же. Вот и сейчас — мы топчемся у двери, приноравливаясь друг к другу, а потом Гай впивается мне в рот чуть не с рычанием, сразу же глубоко просовывая язык, а я запрокидываю голову и чувствую, как растекается по телу горячая дрожь. Не закрывать глаза опять не получается — и стоит векам сомкнуться, начинает казаться, что вся комната кружится, и от этого почему-то слабеют и подгибаются колени, приходится сильнее вцепиться Гаю в плечи... хотя, по-моему, я и так почти уже вишу на нём. А в одежде жарко и тесно, и я пытаюсь сбросить рубашку с плеч, но ничего не выходит. А Гай разрывает поцелуй, оставив меня почти без дыхания, и шепчет:       — Рики, пойдём, — и тянет меня к кровати, на ходу выпутываясь из одежды. Да, пойдём... я настолько хочу его, что уже совсем голову теряю. И когда он роняет меня на кровать и падает сверху, меня выгибает с криком — только от тесной близости тела к телу, пусть даже и через ткань. Выворачиваюсь, стягиваю с себя рубашку вбок, отбрасываю куда придётся — и снова обнять, прижаться... я притягиваю к себе голову Гая и уже сам ловлю губами его губы, целую долго-долго, пока вновь не начинаю задыхаться... не могу уже сдерживаться, да и не хочу. И после этого поцелуя Гай чуть отстраняется и смотрит на меня... странно, как будто в первый раз увидел. И улыбается... в другое бы время я бы спросил, наверно, что он такого на мне высмотрел. А сейчас чуть в крик не срываюсь — что же ты тянешь-то, ну же, бери меня... я твой уже совсем, не могу больше, хочу тебя. Чуть взаправду не начал об этом просить... а может, и сказал вслух — потому что Гай с этой самой загадочной улыбкой соскользнул вниз. Прихватил зубами мой сосок, послушал, как я извиваюсь и ору — а потом наконец-то развязал пояс штанов и стянул их с меня. Правда, засаживать мне не стал — взял ртом, сразу почти на всю длину, как в наш первый раз. И руки мои прижал к кровати, чтобы я его за затылок не прихватывал.       ...Хватило меня ненадолго. Несколько раз толкнулся Гаю в рот — и всё, накатило, да так, что я чуть наизнанку не вывернулся от крика. Дышать нечем, в глазах темнота и искры, лежу хватаю ртом воздух... вот тут-то Гай меня и взял. Я и сказать ничего не успел... да и не смог бы, наверно. Вошёл не со смазкой — со слюной, мне сначала даже больно было. Гонит — и смотрит на меня, и почему-то серьёзный такой, хмурится, губы кусает... А мне вдруг показалось на мгновение, что со мной сейчас — не Гай. И место какое-то другое, не моя кровать со скрипучей сеткой... как будто мягкое что-то под спиной, то ли ковёр, то ли трава. И от этого вообще в темноту унесло; может, и кончил второй раз, не помню. Выплыл из темноты — а Гай тоже кончил уже, лежит на мне, обнимает, вжимается даже, и шепчет почему-то:       — Мой... никому не отдам... никогда... — и с таким отчаянием шепчет, что меня чуть опять слезами не прошибло... ну что случилось? хорошо же всё, разве нет?       — Гай, ну что ты, куда ж я денусь, — говорю, и поцеловал, куда дотянулся. — Я люблю тебя, слышишь... правда люблю и не уйду никуда, — а он кивнул, сказал ещё что-то совсем тихо, я не разобрал, что именно, и ткнулся мне носом в шею. И замер. Чудо моё, ну что ты опять выдумал такое, куда же я от тебя денусь, правда...       ...Вскидываюсь — я спал, что ли? а сколько времени? А то в ночь же на смену, не хотелось бы бегом-то бежать. Но нет, ничего, ещё день, совсем светло в комнате. А Гай так и лежит рядом, даже почти на мне, тоже спит и по-прежнему крепко обнимает — не вывернешься, пожалуй. Попробовал выбраться аккуратно, чтобы не разбудить — ага, как же, он ещё сильней руки сжал... ну эй, так и задушить вообще-то недолго.       — Гай, — говорю, — пусти, слышишь, — и за плечо его дёргаю. А он, видно, совсем глубоко в сон провалился — сначала никак и ничего, потом приподнялся, смотрит сквозь меня — и с напором так, даже зло:       — Я же сказал, что нет! И плевать мне, что... — и тут, похоже, проснулся. Вытаращился на меня, помолчал — а потом смешался, головой тряхнул: — Ой, Рики, это ты... Извини, я ерунду говорю, тут приснилось... — и опять замолчал.       — Плохое что-нибудь? — говорю. А он отмахивается, мол, неважно. Ну ладно, неважно так неважно, настаивать я не стал. Выбрался из кровати и пошёл в уборную. Захочет — так сам расскажет, а не захочет... так расспрашивать всяко выйдет себе дороже. Уж лучше я ополоснусь по-быстрому и кофе нам сварю, а то заспались мы что-то.       — Знаешь, Рики... — это Гай из комнаты; и кровать заскрипела — явно тоже вставать решил. Ну вот, я же говорил, что сам расскажет. Потом дверь открылась — и Гай продолжил, но почему-то глядя не на меня, а на своё отражение в зеркале: — Знаешь... это глупо, но я ведь ревную. К этому призраку. Причём сильно ревную, даже сам от себя не ожидал.       — Че... чего? — я вытаращился на него, да так и застыл посреди уборной. Хорошо, что успел отлить, а то бы сейчас точно попал мимо унитаза. — Что ты делаешь?       — Ревную, — повторил Гай и наконец-то посмотрел прямо на меня. — Рики, ну я понимаю, что это глупость. Но... Я почему-то представил себя на его месте. Камни эти, мёртвый город, в жизни всё сломалось... и вдруг — ты. Ты ведь на самом деле очень красивый... и тогда наверняка уже был, — он шагнул ко мне и обнял. — Ну что ты смеёшься?       — Угу, — я и в самом деле рассмеялся, хотя хотелось, честно говоря, орать. — Прям небесный красавец, император мне шнурки на сандалиях должен завязывать. Вот только почему-то пиво и курево мне за мои прекрасные глаза никто бесплатно не даёт. И в рекламе сниматься не тащат... Гай, ну что ты выдумал-то?       — Ну правда, — Гай тоже рассмеялся. — Наверно, он тебя потом ждал — там, в руинах. А может, действительно в город ушёл. И теперь живёт где-нибудь здесь — может, и совсем рядом.       Вот тут я реально чуть не заорал. Потому что... нет, ну надо было вот так в точку попасть. Я ведь и сам именно это и думаю — что ушёл, что где-нибудь неподалёку. Но... но Гаю про это не надо. Не здесь, не сейчас... может, и никогда не надо. И вслух я говорю совершенно другое:       — Гай, но ведь это было давным-давно. Семь лет назад... или нет, даже уже больше. Мы совсем мелкими были, только-только в среднюю школу перешли. Зачем ему мальчишка-то из Трущоб?       — Ну... так, — Гай неопределённо повёл плечом. — Я додумываю, конечно, но если представить... Если это элои — ну, или призрак какого-то элои, — то что такое для них семь лет? Мелочь, на самом деле, они же долго живут, практически вечно. Я бы, наверно, нашёл тебя в городе... ну, в смысле на его месте. Ну, и дождался бы, пока ты вырастешь, — и замолчал. Потом отстранился, придвинул ногой табурет, на который я шмотки складываю, когда после работы лезу мыться, сел и опять притянул меня поближе. И когда наши лица оказались почти на одном уровне — спросил: — Слушай, а что бы ты сделал, если бы он правда пришёл?       — Ну, не пришёл же уже, — говорю; и уже десять раз успел пожалеть, что вообще всё это рассказал. — Гай, у меня есть ты. И люблю я — тебя. А он... если действительно придёт — ну, поговорим, наверно. Познакомимся. Ну, а что ещё делать?       — Ну да, верно, — отзывается Гай и почему-то отводит взгляд. — Извини, пожалуйста, я правда глупости говорю, — и заткнулся. Э, нет, так не пойдёт — думаю. Если ты сейчас опять в свою рефлексию провалишься — то... в общем, не надо нам этого. Развернул к себе его лицо, откинул волосы со лба, начал было целовать... да и прихватил зубами за нос. Хотел ещё и за ухо, чтобы вернее из унылоты выдернуть — но не успел, Гай уворачиваться начал.       — Не надо, — говорит, — я всё понял, — и смеётся. И сам уже ко мне — целоваться. Как он умеет и как я очень люблю — жадно и долго-долго, до темноты в глазах, чтоб от одних поцелуев чуть не кончить... И в какой-то момент опять показалось — со мной не Гай. Будто меня целует тот, другой, и не закрывает глаза во время поцелуя, и они светлые-светлые и прозрачные. Как зимнее небо бывает. Показалось — и пропало, рассыпался морок. Ну... ну ладно, так могло бы быть. В другой жизни, не в этой. А в этой у меня есть Гай. Да, с ним иногда трудно... но я ничего не хочу менять. Как сложилось — так сложилось, и всё. И хватит об этом. А Гай разрывает поцелуй и говорит:       — Извини... слушай, у меня ноги заледенели совсем. Может, в душ? — и становится слышно, как в комнате ломится в окно ветер. Н-да, наверно, в Старом городе сейчас совсем холодно и страшно, хорошо бы он и правда оттуда ушёл... да прах побери, не хотел же больше об этом. Но всё равно — призрак он или нет, а такой погоды никому не пожелаешь, вот честно.       ...Ветер утих наконец — но снег всё ещё сыплется, холодная острая крупа застревает в волосах, а потом падает за шиворот... брр, и правда, что ли, шарф какой-нибудь завести? И такая тишина вокруг, что наши шаги кажутся очень громкими — снег скрипит под ногами, как будто вскрикивает. Темно, ни одно окно нигде не светится, и кажется — мы с Гаем совсем одни в целом городе, больше нет никого... и почему-то от этого ощущения совсем не страшно, а наоборот, очень спокойно — вот так бы и идти, взявшись за руки, через снежную тишину.       — И ты вот так каждый день пешком ходишь? — спрашивает Гай, когда мы уже почти полдороги протопали. — Далеко ведь. Ты не устаёшь?       — Да не особо... — говорю. — А вообще я как-то не задумывался. На самом деле не так уж и далеко, особенно если дворами... да и привык я уже, — вот только дворами я Гая не потащил, пошли улицами. Потому что если короткой дорогой — там в одном месте надо над ямой по трубам пройти, а они наверняка скользкие от снега; я-то пройду, а вот Гай... не знаю. — Да и куда деваться — у нас в Трущобах всё равно ни один автобус не ходит. Дороги слишком разбитые, даже машина не всякая проедет.       — Дороги-то да, — Гай перешагнул очередную выбоину. — Но вот так ночью мимо руин ходить... не, всё-таки очень неуютно, — и поёжился, передёрнул плечами. А идём мы, собственно, в мою мастерскую — мне на смену, а Гай проводить меня захотел, посмотреть, где я работаю. Вообще-то он вполне мог выспаться, ему на завод только завтра ночью — но вот, решил так. А впрочем, я не очень и возражал, даже приятно было. Гай ведь боится Трущоб, на самом деле — и всё равно пошёл, причём в самую старую часть района, да ещё ночью... хотя я по-прежнему не очень понимаю, чего тут у нас особенно бояться, кроме разве что кирпича с крыши. Дома, даже если старые, на людей не бросаются. А на человека везде можно нарваться. Хоть бы даже и в Эосе. Да и в целом... что-то мне в последнее время начало казаться, что Гай боится слишком многого. Или придумывает, что у чего-нибудь могут быть непременно плохие последствия. Не знаю, как нормально объяснить словами, но... вот наши отношения, например. И эта его рефлексия, чтоб ей пропасть. И как он дёргался и нервничал, когда мы с Роно столкнулись. И мать — он ведь реально её побаивается. Даже когда её нет рядом. Казалось бы, вот зачем оно всё? И ведь он держится за все эти страхи... уютнее ему так, что ли? Привычная картина мира, всё такое... эх, зря я, выходит, к наставнику Энъо на психологию не ходил. Но кто ж знал, что пригодится... учебник-то я читал, но не помню уже ничего. И не поговоришь ведь с Гаем про вот это всё, вряд ли он станет слушать. А то и обидится ещё. Да я и сам не лучше, если честно, тоже кое-чего боюсь. Неизвестности, неопределённости... а больше всего — одиночества, хуже него, по-моему, вообще ничего на свете нет. Иногда вспоминаю, как я целый год жил — до того, как с Гаем встретился и после расставания с Сарой... и реально страшно становится. Как лишние смены брал на работе, чуть не целыми сутками там торчал, как по друзьям шатался или просто бродил по улицам — лишь бы домой не идти, в тёмную пустую квартиру... Нет уж, не хочу больше такого никогда, лучше любые сложности в отношениях, чем это.       ...Проулок изгибается, обходя кварталы — один поворот, другой... над нами нависают холодные серые стены с тёмными окнами, под ногами хрустко скользит мёрзлый щебень — кто-то ямы на дороге засыпать пытался, да толку-то. Ещё поворот — и стены расходятся в стороны, и перед нами встаёт чёрная выщербленная громадина Сердца Трущоб. Там тоже ни одно окно пока не светится — ну, то есть с нашей стороны не видно зажжённых окон, так-то и ночные производства есть, и булочная работает, и подвальчик. Но вот так, полностью тёмное и в темноте, огромное старое здание кажется ещё огромней и действительно немножко жутковатым; честно говоря, одно время я сам сюда ходить побаивался — пока мелкий был. Теперь-то привык, конечно. А Гай дёрнулся, когда увидел, куда мы вышли. Сжал мою руку совсем сильно — правда, отпустил сразу же — и выдохнул полушёпотом:       — Это... нам туда?       — Ага, — говорю, — туда. Сейчас в подвальчик заглянем — воон, видишь, фонарь на углу торчит, подвальчик там, просто вывески отсюда не видно. Возьмём перекусить что-нибудь, а то ж ты почти не ужинал. И кофе. Пойдём, там не страшно на самом деле, — и тяну его легонько за руку. А он говорит:       — Да я понимаю, что не страшно, я же читал про это место. И фотографии видел. Но вот так, наяву вблизи увидеть... неожиданно вышло, — и рассмеялся. — А кофе надо, да... — и вдруг замолчал, оглянулся резко. И я тоже оглянулся, потому что... да, шаги. Там, откуда мы пришли — лёгкие, осторожные... но не пройдёшь бесшумно по этому проулку, хоть пару раз да скрипнет щебень. И да, тот, из Старого города, вот так же ходил, легко-легко... и тут тоже он? Шаги ближе, ближе, сейчас он вывернет из-за поворота, и... Но Гай дёргает меня за руку, и мы срываемся с места, бежим к тёмной громадине; я больше не оглядываюсь, но почему-то кажется, что вот-вот вцепятся в плечо, останавливая бег, жёсткие холодные пальцы. Мы проскакиваем полосу освещённого пространства — в чьём-то окне зажёгся свет и падает жёлтым пятном на дорогу... и сразу после этого нас накрывает тень от огромной руины. Я затаскиваю Гая в какой-то гулкий холодный подъезд без двери, мы замираем, вжавшись в стену и друг в друга, и я даже не дышу почти... и смотрю, смотрю в тёмный проём между домами, откуда мы только что выбежали. Показалось — или правда кто-то высокий обошёл по стеночке освещённый квадрат? Если да — тогда у него наш подъезд прямо по ходу, подойдёт поближе — и вот они мы. Но нет, никого... и шагов тоже никаких больше не слышно, тишина полная, только снег сыплется.       — Рики, кто это был? — тихим шёпотом спрашивает Гай над моей головой; и я чувствую спиной, что его колотит крупная дрожь — и вряд ли от холода.       — Мне показалось — он... ну, который из Старого города, — говорю я тоже шёпотом.       — Вот мне тоже так показалось. И что теперь? — голос у Гая срывается, он переводит дыхание — наверно, пытается успокоиться; а я вдруг понимаю, что бояться нечего. И что этот призрак — или кто он есть на самом деле — ничего нам не сделает. Был бы я сейчас один — наверно, даже вышел бы и позвал — ну а чего, почему нет. Познакомиться наконец, спросить, кто он такой, почему бродит по всяким развалинам... и про подарочек тоже спросить — что это за камешек, для чего он должен мне пригодиться... Я даже выглянул немного из подъезда, не видно ли кого... но наружу не пошёл, незачем Гая ещё больше пугать. А если он ещё про свою ревность вспомнит... в общем, не надо. Повернулся к Гаю, обнял его и говорю:       — Ну, что теперь... ничего, наверно. Он, похоже, ушёл — ну, и мы пойдём. В подвальчик, как и собирались. А то кофе хочется и горячего чего-нибудь съесть по-быстрому... да не смотри так на улицу, нам туда выходить не обязательно. Коридором пройдём, тут близко. Да и светлее.       — Да уж, на улицу что-то пока не хочется, — говорит Гай. — Знаешь... я давно так не пугался. Даже стыдно, — и смеётся. — А ведь это мог быть никакой не призрак, правда? Может, кто-то просто на работу шёл, как ты... а мы-то подумали... — и опять смеётся, немного неестественно, как будто натужно. Потом отстранился, тоже осторожно выглянул из подъезда, сказал: — Вроде никого... но и правда, давай лучше коридором пойдём, ну его, — и вдруг шагнул ко мне опять, притянул к себе, выдохнул резко и как будто отчаянно: — Рики... — как будто цепляется за меня, прячется от чего-то... от своих страхов? от себя самого? А я запрокидываю голову — и мы целуемся в этом тёмном ободранном подъезде... и я чувствую, что мы как будто поменялись с Гаем ролями, что теперь из нас двоих старше я. И что да, Гаю и правда нужна защита... вот только я не знаю, подхожу ли для этого, смогу ли ему помочь и как это вообще делается. Может, и смогу, посмотрим.       ...Дверь подвальчика подаётся туго, с трудом — с этой стороны мало кто ходит, всё больше с улицы — и глуховато брякает привешенный над ней колокольчик. Семь ступенек вниз, тихий и тёмный зал, только над стойкой лампа горит. Гай оглядывается вокруг, и я сам вместе с ним словно впервые рассматриваю давным-давно привычную обстановку. Низкий закопчённый свод потолка, цветные картинки яркими пятнами на бурых кирпичных стенах, длинная исцарапанная стойка, табуреты возле неё, пузатое чудище кассы, миска с лотерейными фишками... А на стене за стойкой календарь — крупные чёрные цифры; и весь пометками исписан — про закупку продуктов, про банк, ещё что-то неразборчивое... а впрочем, я и не вчитывался никогда. А занавеска на двери, что ведёт во внутренние помещения — где душевая и маленькая гостиница для своих — уже опущена... ну, оно и понятно, ночь же. Смешная занавеска, из висящих верёвочек, а на эти верёвочки цветные шарики надеты и побрякивают, когда проходишь. Мне приходилось тут ночевать — когда смены почти подряд, домой не набегаешься, особенно если дождь. А в прошлом году я тут вообще раза по три в неделю оставался — ну, я говорил уже, не хотелось домой идти. Даже подумывал насовсем сюда переехать, койку снять, чтобы не платить такие большие деньги за жильё. Но всё-таки не решился — очень хочу, чтобы своя семья; а у коечника какая семейная жизнь — на виду у всех, неудобно... хотя некоторые живут, конечно.       — Рики, ты, что ли? Как-то ты рано сегодня, — это Брун — появился из глубины зала, из самой темноты. У них там квартирка, у наружной двери, под лестницей, у Бруна и у Меты, его внучки. Мета и работает тоже тут, на ней вся готовка в основном. А Брун подошёл поближе, руку мне протянул, поздороваться: — Ну, доброй ночи, что ли... а, да ты не один, — и Гаю уже, с поклоном: — И тебе доброй ночи, уважаемый. Я Брун, пивовар, хозяин здешний... а ты вроде впервые у нас, не видел тебя раньше. Из Цереса, да?       — Верно, из Цереса... Гай, младший инженер, автомеханический завод, — отзывается Гай, тоже с поклоном. И очень заметно, что ему немножко не по себе. Но это и понятно, от Бруна, пожалуй, дёрнешься с непривычки, страшновато он выглядит-то, на самом деле. Кривоногий, сутулый, широкий, как холодильник, не ладонь, а будто лопата какая-то, и бородавки на лице, наросты... Не, человек-то он неплохой, даже, можно сказать, хороший, но по первому-то впечатлению этого не поймёшь. И я говорю:       — Гай — мой друг, он ко мне в гости приехал, — ну, и замолчал, не объяснять же, зачем именно приехал и что мы вообще-то вместе. А Брун говорит:       — А, ну понятно... Хорошо, что зашёл, уважаемый, мы тут гостей любим, — и рассмеялся, как будто и так всё про нас с Гаем понял, без всяких моих объяснений. И мне уже: — Рики, ну тогда проходите, что ли, в нишу, там потеплее. Мету я будить не стану, уж не обессудьте, подам, что на кухне осталось — пирог с овощами есть, суп с мясом... будете? — и мы киваем — будем, мол. А Гай спрашивает:       — Уважаемый, а можно что-нибудь выпить? — и сразу же почему-то смешался. — Конечно, сейчас ночь, не то чтобы время для выпивки... — как будто опять оглядывается... на мать? Ну да, на кого же ещё, кто б ему вдолбил все эти правила. И Брун тоже вроде как удивился:       — Да почему ж не время? Можно, конечно, какая разница, ночь, не ночь... если хочется выпить — так что ж не выпить? — и улыбается. — Пива, уважаемый? Или лучше вина? Мидасское есть, хорошее, «Поцелуй страсти»... забористый, я вам скажу поцелуй, — и изобразил лицом, насколько забористый, совершенно уморительную рожу скорчил... ну, он умеет людей смешить. А Гай оглядывается на меня и говорит:       — Раз так, то лучше вина, такое непременно надо попробовать. А для Рики кофе.       — Да уж, как не попробовать, — Брун кивнул. — Сейчас подам... да вы садитесь за стол, там и скатерть новая, вечером только поменяли, — он показывает рукой в сторону столика в нише и идёт на кухню. Смотрю ему вслед — а Брун вдруг оглядывается, внезапно подмигивает мне и улыбается, очень по-доброму... ну, точно, он всё про нас понял. И... это странно, конечно, но, похоже, он рад за меня. Хотя я никогда бы не подумал, что Бруну есть до меня хоть какое-нибудь дело — ну, посетитель, один из многих и не очень-то прибыльный. Да вот ещё с Метой мы учились в одной школе, она нас старше на год. От неё и знаю кое-что — как Брун её один растил, в детстве баловал очень, игрушки разные покупал... а почему так вышло, что один, кто он вообще такой, почему так выглядит — она не рассказывала, а мы особо и не интересовались. Итиро, правда, не так давно обмолвился, что Брун человек не самый простой и что история жизни у него вышла запутанная и сложная... Ну так Итиро у нас в Мету влюблённый, ему ли не знать всякие подробности. Я, конечно, хотел расспросить, что там за запутанная история, да так и не собрался. И не уверен, стоит ли, всё-таки не мой секрет... если он, конечно, секрет.       ... — А тут и правда неплохо. Забавное место... и, пожалуй, уютное, — Гай устроился за столом и продолжил осматриваться; солонку повертел, подставку для салфеток, стену потрогал. — Ты сюда постоянно ходишь, да?       — Ну, не то чтоб совсем постоянно, но частенько, да, — говорю. — Удобно же, совсем рядом с мастерской... и недорого, да и кормят вкусно. Иногда и поспать захожу между сменами — когда домой идти не хочется.       — А тут можно, да? Здорово как... и да, удобно, — говорит Гай. И я понимаю, что возвращаться в одиночку в моё общежитие — тем самым проулком и опять по темноте — его совершенно не тянет. Правда, спросить, правильно ли я понял, не успел — Брун пришёл с нашей едой. Поставил перед Гаем высокий стакан:       — А вот и вино, уважаемый, твоё, можно сказать, здоровье. Даже получше нашлось, чем этот самый поцелуй, — «Летняя ночь», трёхлетнее. А кофе вторым заходом принесу, не влезло всё на один поднос, — и начал тарелки на стол переставлять. — И вот что, пожалуй... не стал я записывать в счёт это вино, считайте, что угощаю, — и опять мне подмигнул. А Гай смутился снова и почти шёпотом:       — Спасибо... это неожиданно, — и замолчал.       — Да не за что, уважаемый, — Брун отмахнулся, — что ж не угостить, когда есть чем. Сейчас кофе принесу, тоже мидасский сорт попался, приличный, остатки со склада повезло перехватить... в общем, удачно вы сегодня зашли, что ни говори. Может, ещё что-нибудь хотите? Печенье неплохое осталось, к вину будет в самый раз, — и Гай качает головой — мол, нет, не надо, спасибо. А я спрашиваю:       — Брун, а есть свободные койки? Гаю меня бы подождать, пока я смену отработаю... а то по холоду до общежития тащиться, сам понимаешь, — Гай вскидывает на меня взгляд, как будто хочет что-то сказать, но молчит, только смотрит удивлённо... и, пожалуй, благодарно. А Брун кивает и говорит:       — Да конечно, и поспать устроим, и помыться воды нагреем. Как раз есть удобное местечко во второй спальне, тёплое и не на виду. В общем, вы ешьте, а я сейчас кофе подам, нагреватель включу, да и постелю там пойду, — и уходит, забирая поднос. А Гай взял меня за руку, сказал негромко, как будто нас кто-нибудь может подслушать:       — Рики, спасибо тебе большое, я... — и прервался, губу закусил почему-то. А я опять ловлю ощущение, как будто из нас двоих я старше... и от этого очень странно и, честно говоря, нелепо. И говорю нарочито дурашливо:       — Да ладно, за что спасибо... А то вдруг тебя призрак по дороге украдёт, а я потом бегай по всем Трущобам, ищи вас... — на что Гай смеётся, по-моему, совершенно искренне. И, похоже, не обиделся, что я всё сам решил про его ночёвку, с ним даже не посоветовался... ну и хорошо.       ...Сегодня такое яркое солнце — небо между деревьями кажется почти белым, будто выцвело, и даже на горячие жёлтые пятна, ползающие по деревянному полу, смотреть больно. Я отодвигаюсь — очень уж жарко, хотя бы немножко в тень забраться... а тело слушается с трудом, как будто налито свинцом. Так бывает от сильной усталости — но с чего бы мне настолько уставать, на разгрузку какую-нибудь вроде не подряжался. Гай сразу же оказался рядом — движение моё заметил, не иначе. Помог подвинуться нормально, подушку под головой поправил... это я после какой-то болезни, что ли, отлёживаюсь? А где мы тогда? У Фино, что ли, он собирался делать такой настил... но у Фино на этаже деревьев нет. В общем, непонятно. Но главное — Гай тут. А он как раз сел рядом со мной, взял за руку и улыбается:       — Ты как? Жарко, да? Может, пива принести? — и вдруг приподнимает меня, притягивает к себе, обнимает, гладит по спине — и я чувствую, как сильно дрожат его ладони. Запрокидываю голову, смотрю Гаю в лицо — но нет, он и правда улыбается, всё в порядке... а с волос опять шнурок свалился, и они рассыпались по плечам непослушными прядями. И ошейник в вороте рубашки блестит ярко-ярко, как золотой... а Гаю и правда идёт золото, может, такой и подарить?.. Стоп, что?! Ошейник? Гай в зависимости? Да нет же, неправда, быть того не может!.. Я вскидываюсь, ломаю скованность тела... и падаю, больно ударяясь плечом об пол, и только что увиденное рассыпается. Это сон, оказывается... просто сон. И я на самом деле в нашей мастерской — лёг подремать немножко на сдвинутых табуретах, пока заказчиков нет, вот и приснилось. Брр, ну и сны у меня сегодня, небо великое... никому не пожелаешь. Сажусь на полу, тру лицо руками, чтобы проснуться окончательно, а картинка всё равно не уходит, так и стоит перед глазами — Гай, такой счастливый, улыбающийся... и ошейник. Ну вот как так? За что так с ним? Да, конечно, это просто сон... но дело в том, что я где-то вычитал — сны не бывают просто так, обязательно что-то значат... и я почему-то в это очень верю. Поднимаюсь на ноги, и табурет тоже поднимаю, ставлю на место, к столу... а голова дурная и кружится немного. Поспать бы ещё, на самом деле, вряд ли кто сейчас придёт с заказом — самое глухое время, два часа до конца смены... но уж лучше не буду больше ложиться. Покурю, в тетрадке запись сделаю... а то приснится ещё что-нибудь этакое. Эх, жаль, Итиро сегодня не в ночь — а то бы зайти к нему в печатню, поболтать, глядишь, и смена кончится... Ладно, справлюсь уж сам как-нибудь.       — Эй, копировалка, не спите? Рики, ты, что ли, сегодня в ночь? Ну, здравствуй тогда,— голос от двери, неприятно резкий, как будто железом по стеклу провели. О, надо же, Андро — то есть медик здешний, у него кабинет тут, в Сердце Трущоб, на втором этаже. Чего это он среди ночи? а впрочем, какая разница, вот заодно и отвлекусь. Я отвечаю Андро на приветствие и принимаю у него пухлую кипу мелко исписанных листов. А он говорит: — Две копии... и знаешь, давай и переплёт. И вот эту писанину, исходную, тоже переплети, а то вечно листы теряются, — и усаживается к столу, придвигает к себе пепельницу. Н-да, вот тебе и глухое время. Зато работы точно до самого конца смены. А может, и новую коробку бумаги открывать придётся, ничего себе он понаписал... «Трущобы Цереса: проблематика медицинских исследований», во как называется. Да уж, медикам с нашим здешним народом наверняка трудно, вот уж точно сплошная проблематика. Не любят тут по больницам ходить, лечатся сами как-нибудь... я и сам такой же, что говорить. Да и некогда болеть, если честно; я осенью таки свалился на полторы недели, уговорил меня Итиро с кашлем на работу не ходить — так настолько из-за этого просел по деньгам, что на квартиру у того же Итиро занимать пришлось. Кстати, именно тогда мы с Андро последний раз и виделись. Хоть познакомились нормально — обычно-то всё мельком как-то, на ходу, то в коридоре столкнёмся, то на улице... А в кабинет я к нему заходил вообще всего один раз, перед тем, как сюда, в копировалку, устроиться — Прот попросил здоровье проверить. Хотя толку-то от этих проверок — мне всё равно было больше некуда идти, а у Прота других кандидатов не было. Так что справка эта, от Андро, так где-то и валяется, я её даже не читал... О, ну наконец-то, установка макет печати рассчитала. Триста двадцать страниц, убиться можно... да ещё две копии; ну точно, новую коробку открывать. Заправляю в кассету пачку бумаги — а от увиденного во сне до сих пор немного потряхивает, и руки дрожат, даже крышку лотка не с первой попытки открыл. И Андро сразу окликнул:       — Рики, с тобой всё в порядке? Не заболел? — вот ведь он приметливый... а впрочем, как иначе, медик же, всё логично.       — Да нет, — говорю, — не заболел, всё нормально. Просто сон дрянной приснился, никак не могу его из головы выкинуть, вот и дёргаюсь... Пройдёт, в общем.       — А, да, бывает такое, иной раз как приснится... — Андро встал, заглянул мне через плечо в экран установки, потом сел обратно. — Впрочем, сны снам рознь, на некоторые вполне стоит обращать внимание... Что там с тобой, во сне, случилось?       — Да это не со мной, — ещё и расспрашивать взялся, вот только этого не хватало... А не отвечать будет уже невежливо, сам же первым про сон упомянул. — Друга своего видел в ошейнике и... Слушай, можно я без подробностей? Неприятно очень...       — Да уж, действительно неприятно, — говорит Андро и закуривает. — Рики, а ты свободу потерять не боишься? Или этот твой друг? Навязчивых страхов нет?       — Да вроде нет, не боюсь, — говорю; и тут у Андро информер пискнул, написал ему кто-то. Вот и хорошо, сбил нас с этого разговора... хотя насчёт Гая Андро вполне может оказаться прав. Вся эта рефлексия, боязнь слишком близких отношений... Но там, во сне, Гай выглядел очень счастливым, хоть и в ошейнике. Это тогда как понимать? А впрочем, ну его, этот сон, не хочу его вспоминать и не буду. Сейчас смена закончится — и пойду в подвальчик, позавтракаем там с Гаем, а потом домой пойдём... и будет как будто мы семья. Да, не всерьёз, на время, только до вечера — но мне пока хватит и этого. Я же обещал Гая не торопить... и надеюсь, что у меня это получается. Но... но тут-то, в тетрадке, можно поныть? Что, честно говоря, устал ловить себя за шиворот, лишний раз не говорить про семейные отношения и вообще нежности дозировать, не лезть обниматься всякий раз, как мне того хочется. А впрочем, и тут ныть нет смысла. Ной не ной — а оно либо получится, либо нет, вот такие дела.       ...В спальне подвальчика тихо — кто-то ещё спит, кто-то уже на работу ушёл. И почти совсем темно — лампочки на минимум выкручены. Прохожу между кроватями в дальний угол — в затишек, как Брун говорит... ну да, Гай тоже ещё спит. Слегка улыбается, будто ему снится что-то хорошее, и волосы по подушке разметались. А рядом с кроватью на табурете одежда сложена — такой аккуратной стопочкой... как в школе. И почему-то защемило в груди — не знаю, как иначе назвать, сосущее такое ощущение — и от этой по-школьному сложенной одежды и от улыбки Гая, и открытой, и немного беззащитной... И опять очень захотелось заслонить Гая собой от его страхов — да только как это сделаешь, если мы даже поговорить откровенно можем не всегда? Правда, я себя одёрнул всё-таки — выискался защитник лезть в чужую жизнь, ага. Я-то сам далеко не во всём позволяю себе помогать — а Гай непременно позволит, конечно. Были бы мы семьёй... но и тогда не во всё стоило бы лезть, а то так недолго и в Гаеву матушку превратиться. В общем, не туда меня понесло и не вовремя. Сажусь на край кровати, наклоняюсь — поцеловать. Гай вздыхает, приподнимается, ещё не просыпаясь, приоткрывает губы навстречу мне — и они у него такие тёплые и податливые, что меня ведёт сразу же... хочу его, и плевать, что общая спальня. Мы целуемся, и я трусь о Гая всем телом... вообще-то надо бы раздеться и к нему под одеяло залезть, но мне сейчас не до логичных поступков. И Гай просовывает руку между нами, раздвигает нахлёст штанов и принимается наглаживать мне член, ловя мои стоны поцелуями... а я подставляюсь, толкаюсь ему в ладонь... небо великое, как же хорошо. Ещё, ещё... уже скоро... дыхание срывается, хрипит, я стараюсь потише, но не уверен, что получается. А потом Гай рывком переворачивает меня, роняет на кровать и берёт ртом — и я кончаю почти сразу же и вцепляюсь зубами в край одеяла, чтобы не кричать; заодно и губу себе до крови прокусил, сам не понял, как. Выдыхаю: «Гай, я тебя люблю», а он смотрит на меня снизу и улыбается, а потом утыкается лицом мне в живот. Да, мы совсем с ума сошли трахаться в общей спальне, и я, если честно, жду, что сейчас на нас кто-нибудь наворчит... но я бы, наверно, ещё и продолжил. Внезапно приходит на ум произнесённое голосом наставника: «А Рики у нас воспитанный книжный мальчик», и я ржу, зажимая себе рот; ага, воспитанный... и где он сейчас? Раздумывает, как бы своему партнёру половчее отдрочить, чтобы никто ничего не заметил и Бруну не нажаловался... умора, ну.       — Рики, ты чего смеёшься? — Гай лёг рядом и всё-таки затащил меня под одеяло. — Вообще ну ты и даёшь, общая комната же... я б раньше никогда на такое не решился, — и тоже рассмеялся, почти беззвучно, ткнулся носом мне в висок.       — Да я и сам бы раньше не решился, — я поворачиваюсь к нему — а в глазах у Гая пляшут золотые искорки, как всегда, когда ему хорошо, и...       Золото. Ошейник. Да тьфу!.. Вот надо же было обязательно сейчас в памяти всплыть, другого момента не нашлось.       — Рики, ты что? Ты так дёрнулся... — Гай хмурится обеспокоенно. И я спешу улыбнуться, чтобы он чего лишнего себе не придумал:       — Да голова заболела резко, на работе сегодня был завал, не поспал вообще... Пойдём, наверно, кофе попьём — и домой.       — А, давай, — Гай поцеловал меня в угол губ и приподнялся, чтобы дотянуться до одежды. Потом сел — и задумчиво: — Домой... так странно. Дом, наш с тобой... — и замолчал. И я молчу, боюсь спугнуть... неужели решился? Но продолжения нет — Гай просто натянул плавки и встал. Влез в штаны, завязал пояс — и повернулся ко мне: — Ну что, пойдём?       — Ага, — говорю я и тоже выбираюсь из кровати. Ничего, когда-нибудь у нас всё будет хорошо. Просто надо ещё подождать.       ... — Знаешь, а мне тут на самом деле нравится. Отличное место — и кормят хорошо, и чисто, и гостиница оказалась неплохая — бельё, горячий душ... полотенце даже выдали. Хотя поначалу странно было, конечно — подвал, да ещё и в старых руинах... — Гай снова проводит пальцами по стене, по бурым щербатым кирпичам. Мы с ним опять сидим за столом в нише, ждём, когда кофе принесут. А ещё Мета обещала какой-никакой завтрак, и это очень здорово, потому что есть хочется ужасно. — Слушай, Рики, а я правильно понял, что здесь, в этой гостинице, многие постоянно живут? А то разговорились ночью с одним парнем в очереди в душ...       — Да, тут живут постоянно, — говорю. — Человек десять, наверно. Может, уже и больше. Так дешевле, чем снимать целую квартиру или комнату. Но всё-таки дороже, чем койка в какой-нибудь подсобке, прямо на работе. А ещё очень часто снимают себе кусочек разрушенного этажа, там вообще ни о чём оплата. И потихоньку строят себе дом.       — Про домики в руинах ты рассказывал, да, — Гай кивнул задумчиво, отодвинулся от стены, поставил локти на стол. — Нормальный подход, почему нет. А вот коечное житьё я себе не очень представлял. Пока сейчас своими глазами не увидел. Не знаю... я, наверно, так жить не смог бы.       — Так — это в развалинах? Или на койке?       — На койке. Развалины... ну да, на первый взгляд страшновато смотрится. А так — ничего особенного, просто очень старый дом. А вот общая спальня... ну, или подсобка, как ты говоришь. У всех на виду, толком не отгородишься, всё равно тебя слышно... ужас. Нет, я понимаю, что так дешевле... — он замолкает, оглядываясь, потому что занавеска звонко брякнула, и из спальни вышли какие-то парни... а вон, кстати, и Кураи. А из кухни появляется Брун с подносом, идёт к нам... и снова мне подмигнул. Ну ладно, ладно, я понял, что он всё понял... да и пусть, мне не жалко, на самом деле, лишь бы Мета с девчонками трепаться не начали... а хоть бы даже и начнут.       — Ну, уважаемый, как спалось? — Брун склонился над столом, переставляя тарелки с подноса, и искоса посмотрел на Гая — вроде по-доброму, но и иронично немножко; ну, подсмеиваются у нас слегка над цересси, есть такое дело. — Соседи не мешали? Не очень шумели? А то бывает иногда.       — Да нет, вроде не шумели... то есть я не слышал, — Гай улыбнулся — и лёгкий румянец по щекам, смущается ещё. — Спасибо, уважаемый... очень уютная спальня, мне понравилось.       — Стараемся, — Брун налил нам кофе — и отодвинул свободный стул, тоже присел к столу. — Условия, конечно... Потолок сыплется, стены мокрые, лестницу вообще давно поменять пора; ну да ничего, и не в таких условиях справлялись. К лету ещё одну душевую пристроим, тоже кабинки на три... а там и вторую спальню отделаем, если на то, как говорится, будет воля неба. Может, и отдельные комнатки выгородить получится — без особых изысков, кровать, столик да табурет... а с другой стороны, что ещё надо, верно? Вот ты, Рики, переехал бы в такую комнатку?       — В отдельную? А пожалуй, — говорю я. — Смотря почём они будут, конечно.       — Ну уж точно не триста монет. А то общежитие ваше в этом смысле, конечно... Чем они думали, когда цену ставили, вообще, что ли, ума нет? Посмотрим, почём получится — прямо сейчас планировать рано, не знаю, во сколько отделка встанет. Но сделать надо, много кто переедет, пожалуй, — Брун вздохнул, расправил ладонью скатерть. — А то время такое... кто его знает, как дальше пойдёт, — тут он услышал оклик из зала, оглянулся, проворчал: — Кричат они, вишь ты, руками машут... да иду, иду! — и поднялся. Похлопал меня по руке: — Ладно, вы ешьте... Рики, увидимся, — и Гаю: — Рад был познакомиться, уважаемый, заходи к нам ещё, всегда будем рады, — подхватил поднос и потопал в сводчатый полумрак. Гай посмотрел вслед Бруну, отхлебнул кофе — и сказал задумчиво:       — Отдельные комнатки... наверно, здорово будет. Рики, а ведь ты мне не говорил, что за комнату платишь три сотни, — и я пожимаю плечами — ну да, не говорил... а смысл? И, честно говоря, жду, что Гай опять начнёт предлагать деньги... небо великое, как же я от этого устал. И от вечного безденежья — тоже, от необходимости считать каждую монетку, от того, что дом невозможно привести в порядок... Но Гай только улыбнулся, погладил меня по руке, а потом придвинулся и обнял за плечи — молча. И мне подумалось, что если его сейчас позвать переехать насовсем — то он не откажет. И именно поэтому — не позвал. Хотя очень хотелось, конечно.       ...Ну вот, тот же кривой и длинный проулок — но уже утро, совсем светло. И народ туда-сюда ходит — стайка незнакомых девчонок, оглянулись на нас с Гаем, хихикают; мужик какой-то толкает нагруженную ящиками тачку, бурчит себе под нос, ругается на плохую дорогу; потом женщина с сумкой прошла... Да из окна какого-то шум, звон посуды — то ли ругаются, то ли праздник.       — Вот, где-то здесь, — Гай оглянулся, оценил расстояние до поворота. — Мы с тобой были вон там — заметь, под единственным фонарём на этой улице, и он, по-моему, ночью работал. А он нас увидел — в окно, наверно — ну, и за нами.       — Слушай, но с чего ты решил, что он непременно вышел из этого дома? — я тоже оглядываюсь — ну да, расстояние вроде верное, но... — Он же призрак, какая им разница, где появляться? Они, наверно, и через стену могут.       — Да не верю я в призраков всё-таки, — Гай улыбнулся. — А вот в то, что какому-то человеку зачем-то понадобилось за тобой следить — запросто верю... О, и подъезд как раз! Посмотрим?       — Ну, не знаю... А я, наверно, всё-таки верю. Да и зачем бы за мной следить? — я вхожу вслед за Гаем в тёмный проём подъезда... и не по себе как-то. Дом-то мне известный, как раз в нём мастерская у Отро — но с другой стороны, окнами на площадь... ну, то есть там раньше площадь была, сейчас-то сараев понастроили. А с этой стороны как-то не приходилось заходить. Впрочем, мимо я тоже не ходил до этого дня — всё больше дворами, я уже говорил, так короче. Но... всё-таки не хочется лезть. И даже неважно, призрак это или нет; а если мы сейчас с ним столкнёмся нос к носу — и что тогда? — А там, в Старом городе — думаешь, тоже был обычный человек?       — А почему бы и нет, — Гай обернулся на полушаге. — Мало ли, может, он там что-нибудь прятал. Или, наоборот, искал. А тут вы.       — Нууу... вариант. Интересно, что можно прятать в руинах? Не самое удобное место, да и далеко.       — Не знаю... эдакое что-нибудь, — Гай остановился, пожал плечами. — Если это и правда был элои — то кто их разберёт... в Эосе много секретов, — он опять улыбнулся, натянуто и неестественно, и до меня дошло, что Гай на самом деле отчаянно боится. И именно поэтому сюда и полез — не хочет признаваться в своём страхе, ни мне, ни себе. Ну... наверно, это и правильно — не поддаваться, когда боишься. В конце концов, даже если мы кого-то и встретим — не съест же он нас живьём, на самом деле.       Подъезд, похоже, не используется — на лестнице лежит слой пыли. И в воздухе тоже пыль — откуда-то сверху и сбоку широкой полосой падает свет, и в нём видно, как летают и сталкиваются пылинки, как будто лёгкий туман стоит. И в горле от пыли першит, мне сразу кашлянуть захотелось, но сдержался, лучше уж не шуметь, мало ли. Мы осторожно и медленно поднимаемся на один пролёт — вдоль стены, шаг в шаг, чтобы не очень наследить и особо не топать... но, похоже, нас здесь некому слышать — тишина полная. Только с улицы — голоса, шаги... но глухо и неясно, как будто тоже через слой пыли. Площадка полуэтажа — а дальше пути наверх нет, лестница кирпичом заложена... только направо, в куцый короткий коридорчик, на этот самый полуэтаж. Это с него и падал свет на лестницу — окно в полстены, и в нём стекло (надо же!) целое и почти чистое, вообще чудеса для заброшенного подъезда. И в это окно наискось светит солнце, а на подоконнике — а он не особо и пыльный, кстати, как будто протирали недавно, — то ли блюдце какое-то стоит, то ли пепельница. Хочу подойти поближе, рассмотреть — но Гай вдруг хватает меня за руку, говорит шёпотом: «Рики, смотри!» и показывает на пол. А там следы, совершенно отчётливые в пыли и, похоже, совсем недавние — от двери в дальнем конце коридорчика, мимо окна и к лестнице. И меня почему-то холодом продёрнуло: представилось, что тот, чьи это следы, — совсем рядом; может, прямо сейчас подходит к подъезду. Вот поднимется по лестнице — и... Выглядываю в окно — вдруг правда... но на улице не видно ничего особенного, всё так же люди ходят. А на подоконнике действительно пепельница — из какого-то камня, тяжёленькая, полупрозрачная, с прожилками, а внутри тусклый тёмный налёт пепла. Гай взял у меня из рук эту пепельницу, тоже рассмотрел, перевернул донцем к свету, провёл пальцем по клейму, сказал немного удивлённо:       — Эосская... Любопытно, — и мне будто въяве увиделось — тот, из Старого города, стоит у этого окна. Вот закурил, присел боком на подоконник — и смотрит задумчиво в проулок, молчит и чему-то слегка улыбается... Выходит, он и правда — есть? И живёт здесь, в пустом пыльном подъезде? Осторожно подхожу к двери, от которой ведут следы — и она подаётся неожиданно легко; я сжимаюсь невольно — а вдруг... Но за дверью светло и пусто — маленькая комнатка, почти каморка, чисто выметенный пол, веник у двери... На полу — какая-то плетёная коробка и свёрнутый матрас, ремнями перетянут. И лампа стоит — фонарь переносной, такой у Фино был, пока он ещё свою квартирку не отделал. А на голой стене свиток — дерево без листьев, изломанные чёрные ветви... как протянутые руки. И от этого свитка мне по-настоящему стало страшно — как будто прикоснулся к чему-то, во что ну вот совсем не надо было лезть.       — Пойдём, — Гай тянет меня за руку, и у него глухой напряжённый голос, и губы в ниточку сжаты. Да, он прав, лучше уйти. Я выдираю лист из тетради, пишу: «Извини за вторжение»; медлю немного, но всё же подписываюсь: «Рики» — и кладу этот лист на пол, у самой двери. И мы уходим; и снова спускаемся по лестнице шаг в шаг, стараясь не наследить лишнего... хотя теперь-то что уж. А на улице Гай приобнимает меня, притягивает к себе — научился всё-таки так это делать, чтобы не ронять меня носом в землю, — и молчит. И я тоже молчу; да и о чём говорить — о только что найденном чьём-то убежище? Мы идём, невольно ускоряя шаг, подлаживаясь друг под друга, и мне очень хочется обернуться на оставшийся позади заброшенный подъезд, с изрядным трудом это желание перебарываю. И — кажется или нет? — ощущение взгляда в спину, словно прикосновение, мягкое, не злое, но очень холодное... даже ознобом пробрало. Гай резко оглядывается — и ещё немного прибавляет; я всё-таки сбиваюсь с шага и выворачиваюсь из-под его руки, чтобы не упасть. Проулок сворачивает влево — и ощущение взгляда слабеет, а потом пропадает совсем, и мы останавливаемся разом, не сговариваясь, и уже оба оглядываемся назад. И Гай говорит — снова тихо и напряжённо:       — Н-да... Зря я туда полез. И тебя потащил, похоже, тоже зря. Проверить захотелось... Проверил, ничего не скажешь, — он закурил, выдохнул дым — шумно, со вздохом — и спросил: — А ты что думаешь?       — А что тут, — говорю, — думать? Наверно, мы и правда зря туда полезли... но уже сделано, что уж теперь. Надеюсь, он на нас не очень обидится, ничего плохого мы вроде не сделали. Ну, и... наверно, не надо никому про эту комнату рассказывать. Во всяком случае, я не буду, даже Итиро не скажу.       — Да я тоже не буду. Кто бы он ни был... В конце концов, это его дело, где жить... и зачем, — Гай ёжится от резкого порыва ветра, передёргивает плечами — и вдруг говорит с улыбкой: — Ладно. Пойдём домой? — и это звучит так неожиданно и просто, что мне хочется его обнять — всерьёз, крепко-крепко, прижаться лицом к груди... Но сдерживаюсь — улица всё-таки, люди вокруг. Просто беру его за руку и говорю:       — Ага, пойдём, — а солнце опять спряталось, и ветер гонит по проулку снежную крупу, бросает в спину... И я на ходу думаю, что маленькая комнатка в Трущобах — это всё-таки гораздо лучше, чем руины Старого города, в них наверняка очень холодно зимой. В общем, хорошо, что он сюда перебрался. И не так уж и важно, кто он такой... кто бы он ни был.