Стопка тетрадей, перевязанная чёрным шнурком

      ... — Рики? Здравствуй, уважаемый, доброго тебе вечера. Это Роно с автомеханического завода — помнишь, мы встречались недели три назад? Я не очень поздно позвонил? — а изображение на экране нерезкое, как будто сквозь туман смотришь или через запотевшее стекло. И динамик хрипит. Совсем уже пора информер менять — взять у Отро какой-нибудь простенький, восстановленный, много ли мне надо.       — Здравствуй, — говорю. — Помню, конечно. Нет, совсем не поздно, я только что со смены пришёл. Ты хочешь приехать, да?       — Да, собрался наконец, — Роно улыбнулся и зачем-то поправил ворот рубашки. — Раньше никак не получилось вырваться, работой завалило выше головы... Можно?       — Можно, конечно, я же обещал, — я подкрутил качество передачи — нет, всё равно толку никакого. — Да хоть сегодня приезжай — у меня можно переночевать, я один живу, а с утра сходим в какую-нибудь мастерскую.       — Сегодня? О, отлично. С удовольствием, если я тебя не очень стесню, — Роно кивнул и опять улыбнулся. — А... а куда ехать-то, уважаемый? Мне бы адрес.       — Да давай я тебя встречу, так проще будет. На автобусном кругу, где остановка «Район “Трущобы”». А то ты тут у нас заблудишься, — или налетит на кого-нибудь. День получки сегодня, мало ли что.       — Да уж, заблудиться не хотелось бы, — Роно рассмеялся. — Если тебя это не сильно затруднит, то буду очень благодарен, что встретишь. Тогда я прямо сейчас и выезжаю — чтобы не гонять тебя по улице совсем в ночи. Ты что пьёшь, уважаемый — вино, пиво?       — Да... — хотел было сказать, что ничего не надо, но он ведь, наверно, обидится, если отказаться... как там положено-то у приличных людей? И поэтому я говорю: — Да давай пива, наверно, — а Роно опять кивает и говорит:       — Замечательно, значит, привезу пива. Тогда выезжаю, до скорой встречи, уважаемый, — и звук отбоя, рябит полосами экран. Эх, не хочется, конечно, опять на холод вылезать... а впрочем, ладно, тут недалеко. Да и не такой уже холод, к весне дело, скоро дожди пойдут. Оглядываю комнату — нууу... не особо прибрано, конечно, пол два дня уже не мыл. Хотя вроде и не совсем ужас. Не ждал сегодня гостей, думал — приду с суток, посплю сколько-нибудь, а потом уже за уборку. А сейчас уже некогда порядок наводить, времени — только-только дойти до конечной. Да и матрас, чтоб Роно переночевать, придётся у Лато одалживать, больше не к кому сейчас ткнуться — спят уже все, поздно. К Итиро можно было бы, но он на работе. А у Лато этот самый матрас... ну, в общем, совсем не гостевого вида. Н-да, неудобно получается... но ладно, что поделать, действительно же обещал. Заодно хоть узнаю у Роно, как там Гай. А то мы уже две недели не виделись — с тех самых пор, как он от меня уехал. И разговоры по информеру — короткие, скомканные и ни о чём. Где-то что-то пошло не так... а что и где — не могу понять. Вроде всё хорошо было — хождение за руку, «Пойдём домой», вот это всё... встречу планировали дня через три, целовались ещё на остановке, когда я его провожал. А потом как отрезало. И спрашивать у Гая, в чём дело, никакого смысла — будет отмалчиваться и отмахиваться, пока сам рассказать не созреет, бывало уже такое. А догадываться... ну, допустим, я чувствую — что-то как будто надломилось. А вот из-за чего — понять бы ещё. Я уже думал — поехать к автомеханическому, подловить Гая у проходной... поговорить хотя бы. Но не поехал, побоялся совсем оттолкнуть. В общем, не знаю я, что тут думать, что случилось, и где я неправильно поступил. И что делать — тоже не знаю.       Обулся, куртку уже надел, подхожу к двери — и вдруг ещё раз информер завёлся. Негромкий такой дребезжащий звонок, будто кто-то нерешительно ткнул в вызов — и сразу же в отбой, я даже добежать не успел... может, Гай? И что теперь? Если бы не Роно, я бы просто подождал, пока перезвонят... Ну ладно, минут пять у меня есть, а дальше — ну, значит, не застанет, что поделать. И наверняка ведь придумает себе что-нибудь... впрочем, стоп, заранее себя накручивать не годится. Стою, жду, пырюсь в тёмный экран — и всё равно подпрыгнул от звонка, даже по кнопке ответа промахнулся сначала, и дыхание сбой дало, как будто я в горку бежал... ну да, Гай. Смотрит вбок, не в камеру, глаза отводит, вот губу закусил... ну что не так-то? Потом выдохнул:       — Рики... — и осёкся, перебил сам себя. — Рики, ты один?       — Я... да, — говорю. — Привет. Правда, только что Роно позвонил, бегу вот его встречать, но...       — Да, я знаю про Роно, он от меня и звонил, — Гай помолчал секунду, как если бы дыхание перевёл. — Привет, ага. Рики... Слушай, я не могу... — и прервался, оглянулся коротко. — Нет, это лучше не по информеру. Хотя у тебя там Роно... а хоть бы и так, всё равно. Рики, прости меня.       — За что? — а голос охрип внезапно, в горле пересохло, еле выговорил этот вопрос. — За что, Гай? — и, честно говоря, ответ услышать боюсь. Потому что за эти две недели издёргался уже весь, чего себе только не придумал. Сам же в мыслях ругал Гая за выдумывание всякого плохого — а теперь и я туда же. И — чего уж себе-то врать — очень боюсь его потерять, такие вот дела.       — Да... неважно. Потом, — он снова замолчал и смотрит на меня — а лицо совсем близко к экрану, поэтому глаза оказываются в тени и выглядят совсем тёмными, как будто вообще без радужки... брр, жутко. — Рики... похоже, я всё-таки люблю тебя. Вот... так, — Гай отодвинулся от экрана и закрыл лицо ладонями. Сказал глухо: — Нет, не могу. Я... потом, — и отбой, опять полосы по экрану. А я стою и двинуться не могу. И... и как теперь? Гай, вот что ты с собой делаешь? Да и со мной тоже? Сорваться бы сейчас к нему, увидеть, обнять... встряхнуть как следует и никогда уже не отпускать. Но — Роно. Я ему обещал. Провожу пальцами по экрану — как если бы Гай до сих пор был там, за молчащим серым стеклом, и может почувствовать прикосновение. «Похоже, всё-таки люблю»... С каким же он трудом это сказал. Как будто эти две недели понадобились ему для того, чтобы хоть как-то впустить в себя возможность этих слов — пусть вот так, неуверенно, с возможностью отступить. И... а я почему-то ничего не чувствую. А ведь так ждал — вот, Гай мне скажет, что меня любит, и... И ничего. В смысле, ничего не изменилось. А с другой стороны... а что должно было произойти? Звёзды с небес должны были посыпаться? Лето зимой наступить? Кто-то тут книжек перечитал, похоже. Говорю в пустой экран информера:       — Я тебя тоже люблю, — и иду к двери, потому что пора уже, хватит зависать. Хотя от лета зимой я бы, если честно, не отказался.       Лето. Солнце. Яркие жёлтые блики. Цветущие деревья. Счастливый улыбающийся Гай. Ошейник. Да тьфу же!       Выдираюсь из прилипчивой картинки, отбрасываю её от себя — в который уже раз? — и сбегаю. Встречать Роно, быть на людях, говорить с кем-нибудь — тогда не вспоминается, проверено уже. Потому что... Этот сон, чтоб ему пропасть, приходил ещё несколько раз — видимо, чтобы я его в подробностях рассмотрел. Ну, и... рассмотрел, да. Моё имя на ошейнике. То есть там, во сне, я Гаю хозяин... и как с этим жить, я, честно говоря, пока не очень знаю. Не проговориться бы ещё — потому что тогда Гай точно решит, что я хочу его к себе привязать. А я... нет, ну хочу, конечно, но точно не настолько. Это уже, знаете ли, не любовь, а... а вообще полная ерунда, вот что я думаю.       ...А ветер ещё совсем зимний — холодный, пронизывающий. На остановке от него спрятаться некуда, и я дрожу от холода, отворачиваясь от снега в лицо, и вглядываюсь в уличные огни, высматриваю машину Роно. Не пропустить бы, на самом деле — а то и правда заблудится, и ищи его ночью по всем Трущобам. Фонарь ещё на конечной не горит, как назло... впрочем, стоило это подумать, и он с треском зажёгся, окрасив пролетающий снег ярко-жёлтым, даже золотым.       Золото. Ошейник. Да прах побери, сколько можно!..       Впрочем, а золото-то Гаю действительно идёт, об этом можно было бы и сказать — ну, аккуратно как-нибудь. Что представил себе на нём... серьгу? А почему бы и нет, наш Горо носит колечко в ухе, маленькое такое, хорошо выглядит; Гаю бы тоже подошло, мне кажется. Эх, если бы я не начал уже откладывать на большой тест, то мог бы и подарить такую серёжку, они, даже если из настоящего золота, стоят не запредельно... впрочем, не всю же жизнь я буду на тест копить, потом подарю, после него. Не только ведь Гаю мне вино возить и всякие вкусности... Да где ж Роно-то застрял, я уже ног не чувствую на этом ветру, скоро вообще примёрзну! Сунуться, что ли в диспетчерскую, разрешат они, скорее всего, от них позвонить... а с другой стороны, и смысл? Только отвлекать Роно от дороги. Дождусь уж как-нибудь, наверняка недолго уже осталось.       — Рики? Ну надо же, какая встреча... — это наставник Эньо — вышел из автобуса, подъехавшего к остановке, да и воткнулся прям в меня. Вот уж правда, встреча так встреча, я с ним и с наставником Иданом с Нового года не виделся... хотя вроде и незачем, не школьные уже времена. — Здравствуй, очень рад тебя видеть, — он кланяется, как положено по этикету, низко опуская голову, и из расстёгнутого воротника куртки выскальзывает ошейник, всверкивает в свете фонарей, и я невольно дёргаюсь. Вообще-то всё правильно, Эньо — он мидасси, они же все зависимые. Просто он давным-давно в Цересе живёт, даже одевается по-здешнему, в чёрное, как мы все. Но вот ошейник сохранил... интересно, а что у него там написано? Имя супруга, может, то есть наставника Идана? Так-то не очень разглядишь, надпись — она сбоку, под воротник уходит. А спрашивать — по-моему, как-то невежливо. Ну вот, и я вообще-то всегда знал, что он мидасси, мы даже в школе подвесочки на ошейник ему дарили, зависимые такое носят... и он тоже таскал наши подарочки, хотя они дурацкие были в основном и совсем дешёвенькие. Но теперь, после этих моих снов, чтоб им пропасть... не знаю, когда перестану дёргаться. И перестану ли вообще. И, наверно, на лице у меня тоже отразилось что-нибудь, потому что наставник Эньо посмотрел на меня... как насквозь лампой просветил. Ну, психолог, чутьё у него всегда было что надо, никаких неприятностей не скроешь. И явно хотел было что-то спросить — но промолчал. Вот и хорошо, а то я не знаю, как бы выкручивался. Ну, я поздоровался с ним тоже — как положено, с поклоном — и опять на дорогу смотрю, не появится ли уже Роно наконец. И думал, что наставник Эньо уйдёт — ну, как-то не о чем прямо сейчас долгие разговоры вести, да и не та погода. А он почему-то задержался рядом. И спросил:       — Ты ждёшь кого-нибудь? А то я хотел тебя к нам пригласить... раз уж встретились, — и вопрос этот звучит как-то странно. Как если бы он в нашей случайной встрече что-то ещё усмотрел. Или как будто хочет что-то у меня узнать, вроде как невзначай. А может, и нет никаких странностей, это я опять себе лишнего придумал. И я отвечаю:       — Да, жду. Один знакомый должен подъехать. А так бы с удовольствием, конечно, — и это не пустая вежливость, я и правда люблю у них бывать. А Эньо говорит:       — Жаль, — и губы поджал. — Ну, тогда заходи, когда сможешь, в любое время, будем очень рады тебя видеть, — и прощаться начинает. Ну точно, он всё-таки хочет со мной поговорить... знать бы ещё, о чём. И я обещаю зайти, конечно... во, а может, есть смысл рассказать ему про мой дурацкий повторяющийся сон? Ведь если психолог — то должен же разобраться, с чего это моя голова такие картиночки выдаёт... или нет? Но тут из-за диспетчерской, возле которой остановился ещё один автобус, показывается Роно, озирается потерянно — и я комкаю прощание и срываюсь ему навстречу. А Эньо говорит мне вслед:       — Ну, тогда мы тебя ждём, — и в его голосе как будто неловкость какая-то. Или неуверенность. А может, показалось. А Роно увидел меня — и улыбнулся, пошёл навстречу; и когда я оглядываюсь на остановку, там уже никого нет.       Ладно. Надо и правда к ним зайти — например, на следующей неделе. Там и разберёмся, показалось мне что-нибудь или нет.       — Рики, здравствуй! Большое спасибо, что встретил, — Роно протягивает мне руку — и заметно, что чувствует он себя немного неуютно. — Извини, что заставил долго ждать — в автобусах запутался. Отвык от них совсем, на машине всё время езжу, да и сейчас, собственно, хотел... но мать отговорила. Сказала, что... а, в общем, неважно.       — Что в Трущобах в твою машину непременно кто-нибудь залезет?       — Ну... да. Или что её вообще уведут, — ответил он явно неохотно. И сразу же смущённо улыбнулся: — Глупость, в общем. Но спорить не хотелось, время на это тратить...       — Да нет, не такая уж и глупость. Бывает иногда, — а Роно на эти мои слова разводит руками несколько дурашливо — мол, вот же незадача, ну да ладно, жизнь такая. А потом я говорю то, что собирался сказать с самого начала: — Здравствуй, да. Я очень рад, что ты до нас наконец-то добрался, — и заткнулся, не знаю, о чём дальше. Потому что на самом деле тоже чувствую себя неловко. Кивнул ему просто — пойдём, мол. Ну, и пошли в направлении моего общежития. А Роно сначала молча шагал, а потом говорит внезапно:       — Рики, подожди, пожалуйста, — и за локоть меня тронул, чтобы я, значит, остановился. — Конечно, не на улице бы разговоры вести... но уж лучше я сразу скажу, — и под руку меня взял, да ещё так крепко сжал, как будто боится, что я сбегу. — Рики, ты не сердись на Гая, он... — и замялся. — Трудно ему. Он ещё с детства на мнение матери завязан... как на наркотик, иначе не скажешь. Поэтому раньше ни с кем надолго не сходился — и вроде ругается с ней, бесится, а стоит ей поднажать... Вот только сейчас, при тебе, понемногу отклеиваться от неё начал. Но всё равно, как оно пойдёт... Она ведь тоже так просто зубы не разожмёт. Ты бы слышал, какой она устроила скандал у нас на работе — это когда Гай к тебе сорвался и с одним парнем поменялся сменами, чтобы с твоим выходным совпасть. И информер, наверно, выключил, как я понял. Она прибежала на участок — а Гая нет. Ох, и крик был, — Роно рассмеялся. — Даже с соседнего участка зашли послушать. Я вас, конечно, прикрыл, как сумел, успокоил её, но ему всё равно, похоже, досталось потом.       — Спасибо тебе, — говорю. И чувствую себя жутко неудобно. К чему он про это всё? Предупредить, что вместе мы не будем? Или зачем?       — Да не за что, — Роно отмахнулся и выпустил мой локоть. — Как бы то ни было, а с Гаем мы всё-таки друзья, даже если он иногда считает иначе... — и осёкся, оборвал сам себя. И тут до меня дошло наконец-то — Роно тоже был с Гаем. Ну, до меня. И кончилось у них всё именно так, как он сказал — то есть из-за Гаевой матери. Но... Понять-то я понял — но что теперь Роно ответить... Не знаю. Да и надо ли что-то вообще говорить? Мы стоим на углу, под уже погашенной вывеской пивной, и на нас косятся поздние прохожие... и снег с этой вывески свалился ещё, точнёхонько мне за шиворот, аж дрожью пробрало. Впрочем, оно и к лучшему вышло, потому что я перестал зависать и задумался. То есть... погодите, а действительно, зачем мне Роно вообще всё это сказал? Если Гай ни с кем не сходится надолго... то и со мной он ненадолго, так, что ли? Ну, допустим (хотя мне не хочется этого допускать, понятное дело). И... чего? И уже собираюсь спросить, к чему, собственно, это всё было, как мимо нас протискивается какой-то человек, отпихивает меня — даже, пожалуй, грубо — потом оглянулся, процедил что-то сквозь зубы... был бы я один, не миновать бы ему в морду. О, да это ж Марен, мой сосед снизу, интересные у него повадки. И тут же вспомнилось зачем-то, как Лато рассказывал про него — мол, дрянь человек, отца родного продаст... хотя мне-то что до этого Марена, особенно сейчас. А Роно отодвигается ближе к стене дома, тянет за собой и меня, и я всё-таки спрашиваю:       — Ты считаешь, что я тоже... ну, ненадолго?       — Эээ... нет. Не знаю, — Роно тряхнул головой и уставился на меня, как будто только сейчас сообразил, как это всё выглядит. — Тьфу, лезу зачем-то в вашу жизнь... а хотел-то просто предупредить. О том, что Гаю очень трудно будет уйти из дома, как бы ему этого ни хотелось. Сколько раз говорил ему, что всё, пора — но нет, тянет всё... Боится. Хотя извёлся уже весь, я же вижу.       — Да я тоже видел, — говорю. — Но я же его не тороплю, пусть сам решает. По-моему, как-то неправильно давить.       — Может, и неправильно, — Роно вытащил сигареты, но закуривать не стал. — А может... Впрочем, тебе видней. Он ведь тебе нужен?       — Да. Очень, — говорю я, и внутри почему-то становится холодно, как если бы я шёл сейчас по скользкой доске над каким-нибудь проломом. А Роно кивает и говорит тихо:       — Очень хочу, чтобы этот идиот был уже счастлив наконец... хотя, конечно, это уже давно не моё дело, — и морщится, как будто у него зуб заболел. А потом опять тряхнул головой — коротко, так морок сбрасывают — и сказал уже нормальным, обычным голосом, как будто предыдущего разговора не было: — Выпить хочется. Тут негде, да? — и я понимаю, что всё, про Гая больше не надо. Хотя, конечно, мне тоже хочется, чтобы он был счастлив. И говорю:       — Почему негде, вон там открыто, — и показываю в сторону нашей лавочки с продуктами — она всю ночь не закрывается, и столик там есть, в углу у окна, вполне можно посидеть, я сам сколько раз там чаю с пирожком перехватывал. И Роно говорит:       — О, отлично. Можно, я тебя угощу? — и, не слушая моего ответа, опять подхватывает меня под руку, и мы наконец-то страгиваемся с места. И я только сейчас понимаю, насколько продрог стоять на холоде, дрожью пробирает так, что даже зубы стучат. Да уж, выпить не помешает... а вообще хочется не просто выпить, а напиться, потому что впору уже выть в голос от всех этих сложностей, трудных разговоров и прочего наматывания нервов на кулак. Пусть оно всё уже куда-нибудь вырулит, а? Небо великое, ну пожалуйста.       Лавочка и правда открыта, и даже народ у прилавка есть. Уфф, тепло, хорошо-то как... и выпечкой пахнет, похоже, свежую привезли недавно. Мы устраиваемся за столиком — а от окна тянет холодом, где-то там замазка, похоже, выкрошилась, и я плотнее запахиваюсь в куртку. А Роно вдруг спрашивает:       — Слушай, ты мёрзнешь... Ты не простужен? А то, может, я напрасно приехал, выдернул тебя в холод, — и да, я понимаю, что он, скорее всего, из вежливости это сказал; да и выгляжу я сейчас наверняка... ну, как всегда после суточной смены, в которую поспать не получилось, то есть зелёный и унылый. Да ещё и нервы себе потрепал изрядно — из-за Гая, само собой. Но так тепло и участливо прозвучал этот вопрос, что я реально чуть не разревелся... хотя вот уж чего не хватало. Сдержался, конечно, за шиворот себя мысленно потряс, чтобы не было соблазна расползаться в лужу от каждого вежливого слова, говорю:       — Да нет, просто холодно, дует от окна. А так всё в порядке, — и улыбнулся... ну, надеюсь, что получилось. И от окна отодвигаюсь — на самом деле дует, вон даже пар от водонагревателя, где чай себе наливают, в сторону относит. А он спрашивает:       — Тогда, может, быть, возьмём чего покрепче? Ты как, не против? И если я действительно что-то не так сказал или сделал... — и оборвал сам себя на полуслове, обернулся, махнул рукой хозяину лавочки. А я говорю:       — Да нет, всё так... я просто с суток, туплю нещадно, — и почему-то опять чувствую себя перед Роно жутко неудобно. — А чего покрепче... можно, да. Хотя я вообще-то мало пью, так что чего тут взять поприличнее — пожалуй, не подскажу.       — Да разберёмся; я и сам мало пью, — Роно улыбнулся. — Так, иногда, согреться... ну, или выдохнуть, — и подошедшему хозяину лавочки уже: — По паре коньяка, уважаемый, и плитку шоколада какого-нибудь... мидасский горький есть? — а тот кивает — есть, мол, — и уходит снова за прилавок, звенит там бутылками. А народ как-то рассосался внезапно, мы одни в лавочке; и Роно смотрит на меня... не знаю, как объяснить, странно, в общем. Как будто я только что сказал нечто, чего он от меня никак не ожидал... а что? Про сутки, про то, что мало пью... а на какие мне деньги пить-то? Хотя некоторые, конечно, умудряются. А Роно говорит раздумчиво:       — Н-да, суточные смены — это тяжело, конечно... У нас вот тоже — бывает, придёшь так с дежурства, думаешь: «Сейчас вымоюсь, поем и свалюсь часов на десять». И куда там — сядешь с тарелкой перед информером и тупишь в него, тупишь... пока кто-нибудь не пнёт, — он коротко рассмеялся. — А... Прости, а где ты работаешь? В копировальной мастерской, да? Я правильно запомнил?       — Ага, всё правильно, — говорю. И, честно говоря, жду, что он начнёт спрашивать, почему именно там, почему не нашёл ничего получше... все ж знают, что у нас и расценки мизерные, и заработки. И опять придётся рассказывать про низкие показатели... ну да, в них так-то нет ничего постыдного, не всем же гениями рождаться, но мне всякий раз очень неприятно об этом говорить. И да, Роно и правда как будто хотел ещё что-то сказать — но нет, промолчал... вот и хорошо.       — Рики, ты, что ли? А я иду мимо, смотрю, то ли ты в окне, то ли нет, — Лато вломился в лавочку, и сразу к нам. И так неожиданно возник, что я аж подпрыгнул. Хорошо, выпивку не подали ещё, а то бы точно стакан разлил. — Ну, здравствуй, доброй тебе ночи, — руку мне пожал — и с поклоном в сторону Роно: — И тебе, уважаемый, доброй ночи... вроде я не знаю тебя. Ну, или не помню, головы после работы вовсе нет уже. А я Лато, мастер-ремонтник по вызовам, отсюда родом, из Трущоб, такие вот дела... — он явно немного выпил — улыбается во весь рот, говорит громко и весело... хотя обычно стесняется так орать. И Роно привстал, тоже поклонился:       — Нет, — говорит, — мы не знакомы. Роно, инженер, автомеханический завод в Цересе, — и хозяину лавочки, который как раз с нашей выпивкой подошёл: — Уважаемый, ещё пару коньяка, если можно, — а тот кивает — можно, мол, — и идёт опять за прилавок. А Лато говорит:       — Это мне, что ли, коньяк? Да не надо, уважаемый... — и пытается было слинять, но Роно показывает приглашающе на стол, и уже не очень-то слиняешь, невежливо, угощает-то он. Я выдвигаю Лато табурет — садись, мол; и он заталкивает сумку под стол и говорит, устраиваясь: — Ну, разве что за знакомство, а то ж на работу завтра, Отро зачем-то позвал... так бы мы с вами погуляли, конечно. И это, давайте я хоть закуски куплю, я ж ничего, при деньгах... а то нехорошо как-то. Рики, а это к тебе гость приехал, да?       — Ко мне, ага, — говорю я. И думаю — а ведь очень удачно вышло, что к нам Лато подошёл. Я же как раз и хотел в первую очередь отвести Роно в нашу ремонтную мастерскую. Отро любит всякие штуки собирать, чего там только нет — и информеры старые, ещё с докатастрофских времён, и самые разные станки, и всякие заковыристые приспособления для кухни. Уж на что я в готовке вроде неплохо рублю, так и то не понял, что куда положено приспосабливать. И даже машину они собрали специально для наших трущобных дорог, вездеходик такой с усиленной подвеской, Отро на ней по сложным вызовам ездит. Конечно, хорошо бы позвонить и договориться — но уже поздно, не буду же я будить Отро среди ночи. Тем более он теперь семейный человек... а может, Сара и родила уже, я ж так и не спросил, когда ей срок-то. И я спрашиваю у Лато: — Слушай, а у Отро сейчас не очень завал? А то Роно здешними мастерскими интересуется — вот, специально приехал, походить посмотреть... Можно к вам завтра?       — Да можно, мне кажется... не, нету завала, — Лато почесал в затылке. — Ну, как нету — что-нибудь разобрать-подпилить-подкрутить всегда найдётся, а чтобы вообще не разгибались, такого с осени не было. Так что заходите, всегда, как говорится, рады, — и рукой махнул, широким таким жестом, вроде как приглашает, и заодно чуть мой стакан с коньяком не разлил. И как раз хозяин лавочки подошёл с остатками нашего заказа. (Вообще, конечно, неудобно его вот так безлично именовать всё время, но как его зовут, я и не знал никогда, как-то ни к чему было.) И сказал Лато — так, со смехом:       — Ты им мой кассовый аппарат покажи. Раз почти месяц сделать не можете, значит, не чета другим механизм, эксклюзивный, — и нам с Роно: — Запчастей у них, видите ли, нет. А я на счётах покупки отпускаю третью неделю, все пальцы уже отбил себе об них.       — Есть, есть уже запчасти! — Лато подскочил на табурете, и мы с Роно предусмотрительно придержали стаканы. — Нашёл! Весь город перерыл, но достал! Вот, как раз сегодня за ними ездил, аж в Мидас, к табачной фабрике... почти такую же кассу отдали под разбор, — он наклонился и похлопал по сумке. Сумка отозвалась звоном и бряканьем. — Ну а что поделать, и правда редкий агрегат, теперь таких почти и нет, — Лато выпрямился, поёрзал на табурете, потом подхватил свой стакан. — Ну что, тогда за знакомство?       — Да, давайте, — сказал Роно. — И за исполнение желаний, — и мне подмигнул; ну да, хорошо бы оно всё исполнилось. Ну, и выпили... и, честно говоря, упал в меня этот коньяк, как кирпич, совсем не к месту попал, аж противно стало, даже шоколадка не особо помогла. Ну, я говорил, не особо люблю крепкую выпивку, слишком быстро она по голове даёт, а удовольствия никакого. Да и подсесть на неё слишком легко, особенно когда вот так пьёшь, по нервам. А нервов и переживаний в последнее время и правда слишком много получилось. И если б мне кто сказал, что моё желание серьёзных отношений вот в это всё выльется — когда будто подвешенным себя чувствуешь, ни почвы под ногами, ни возможности планировать хоть что-нибудь, ни понимания, куда оно вообще вывернет... А хотя нет, не стал бы я ничего менять. Ну вот нужен мне Гай, что поделать. Такой, какой есть. Да и что я раньше знал про отношения? Ничего, только книжки читал, а вживую ни разу так далеко не заходило. Может, нервотрёпка как раз и должна быть. Ну, для притирки, чтобы обтесались, как детали, и лучше в сцепку вошли. Вон, Гая как ломает... да и мне сны эти дурные всю душу вымотали. Впрочем, нет, про сны лучше не буду, а то опять выскочит картиночка с ошейником, чтоб ей пропасть. Во, а Лато и Роно разговорились под выпивку — про мастерские здешние и вообще про Трущобы, про то, как здесь народ живёт... влезть бы в их разговор, отвлечься, но как будто не пускает что-то. И внутри свербит, как холодом тянет; честно говоря, как на иголках сижу. Не знаю, почему. Кажется, дело в Гае... и кажется, я за него боюсь. Во как. Почуял, похоже, что-то, а что именно — пойди разберись. А может, не почуял, а придумал, у меня это запросто в последнее время. Покурить надо, вот что, может, попустит, поменьше буду дёргаться непонятно из-за чего. Достал пачку, закурил, отвернулся к окну, чтобы над столом не особо дымить... ну да, так полегче. Великая всё-таки вещь — курево. А по улице туманом продёрнуло — длинными такими пасмами. И они стелются, слоятся... вон, даже в завитушку сложилась туманная плеть, от сквозняка из двери лавочки, наверно. Ну всё, раз такие туманы начались, значит, со дня на день дождь пойдёт; вот и ещё раз перезимовали. А там и до первых вишен недалеко, народ за открытками пойдёт... пожалуй, пора уже картинок набрать, да и напечатать несколько пачек, пусть будет... ой, кто это? Показалось или нет — кто-то худой и высокий вышагнул из тумана, заглянул в окно, прямо на меня посмотрел — и опять растворился в белёсой мути... опять призрак, что ли? Интересно, что ему тут надо? В лавочку, что ли, целился зайти — а тут мы... ну и чего, не сожру же я его. А так хоть бы раз поближе показался. И... всё-таки подумалось, проскочило — а если бы действительно? Если бы он и правда нашёл меня потом, после Старого города и после школы? Как бы оно сложилось — с ним? Если бы сложилось, конечно... Тоже с нервотрёпкой и притиркой? Или... «Или», — веско говорит что-то внутри головы, будто гвоздём припечатывает, — так явственно, как будто это вслух прозвучало. Ну да, чего уж тут думать, сам всё понимаю... Так что, выходит, Гай ревнует не зря. Вот только я уже выбрал — вот это всё. Притирку, рефлексию, ожидание звонков... то есть Гая. Выбрал, и всё тут. И будь что будет уже.       ... — Ну ладно, значит, так и договорились — как встанем с утра, так сразу и пойдём в мастерскую, чего рассиживаться, верно? Вы уж стукните мне в стенку, если вдруг просплю, — Лато перехватил поудобнее глухо брякнувшую сумку и посторонился, пропуская нас первыми выйти из лифта. — А матрас я сейчас принесу. Он у меня хороший, мягкий... и не особо и ободранный, так что зря ты, Рики, ворчишь... — и не договорил, осёкся. Потому что с лестничной площадки вышагнула высокая худая фигура — и движение это вышло нервным и каким-то изломанным. Небо великое, Гай!.. Это что, он нас тут ждал всё это время? Роно говорит что-то, но я уже не слушаю — подлететь, обнять на выдохе, уткнуться лицом в жёсткую застёжку куртки, гладить по спине, насколько дотянусь, по торчащим лопаткам, которые ощущаются даже через плотную ткань... дурень, что ж ты Роно не позвонил, не сказал, что приехал, мы бы не стали так долго в лавочке торчать, а то ж здесь, на площадке, даже присесть негде. И Гай тоже поймал меня в объятия, притиснул к себе, выдохнул тихо и хрипло:       — Рики... наконец-то... — и замолчал, только дыхание рваное и неровное. А за моей спиной Лато говорит Роно:       — А пойдём, пожалуй, ко мне. Я тоже один живу, так оно даже лучше выйдет, — и я так ему сейчас за это благодарен, даже слов таких нет, чтобы высказать. А Гай сразу же вздёрнулся как будто и сказал, тоже хрипло, как будто ещё не может справиться с голосом:       — Роно, извини, я, как всегда, не вовремя, — и ещё сильнее притиснул меня к себе, так, что даже больно, и я немного отстраняюсь, ослабляя кольцо обхватывающих меня рук, рёбра-то не железные всё-таки. А Роно отзывается:       — Гай, да перестань, всё в порядке, приехал и приехал. Разберёмся, — потом говорит уже мне: — Рики, до завтра, — и явно не ожидает ответа, потому что они с Лато сразу же уходят — я слышу шаги, снова брякает сумка, потом щелчок закрывшейся двери, и дальше тишина, только лифт негромко гудит. И Гай тоже молчит какое-то время, просто гладит меня по спине и затылку, ерошит и путает волосы, а потом произносит почти шёпотом:       — Рики, я не могу больше, я... — и опять замолчал. И я тоже молчу, потому что совсем не знаю, что ему сейчас можно сказать. Даже то, что я его люблю и очень скучал, жутко хотел увидеть, — кажется неуместным и лишним. Да и надо ли что-то говорить? Просто — вот, он пришёл, и теперь всё правильно.       Шаги на лестнице — и Гай вдруг дёргается, вздрагивает, что-то шипит сквозь зубы... потом внезапно срывается с места, затаскивает меня в тёмный угол у лифта, снова прижимает к себе, как будто прячет от кого-то; мог бы — и рот бы мне, наверно, зажал. Кто-то поднимается по ступеням, старательно тихо, замирая на каждом шаге и явно прислушиваясь, и мы тоже замерли в своём углу и почти не дышим... о, а ведь это опять Марен! Ну надо же, новости какие! Пересёк площадку, медленно и осторожно (и нас, похоже, не заметил), выглянул в коридор — тоже осторожно, даже воровато, по-птичьи вытягивая шею. Огляделся, повертел головой туда-сюда, потом кивнул, как будто убедился в чём-то, — и шустро шасть опять на лестницу, и вниз чуть ли не бегом, уже не таясь. Интересно как... и что ему тут надо? Выслеживает, что ли, кого-то?       — Кажется, ушёл, — сказал Гай шёпотом, когда шаги внизу затихли. Отпустил меня, помолчал, прислушиваясь, потом высунулся из нашего угла на лестницу, снова прислушался. — Да, ушёл. Ходит тут, вынюхивает... раза три поднимался, пока я вас ждал. Рики, это кто? Ты его знаешь?       — Сосед мой снизу, Марен его зовут, — говорю я и тоже выглядываю на лестницу. — А больше я про него почти ничего и не знаю. Вроде на сортировке отходов работает... а может, и нет, не помню. И, кажется, с нашим комендантом у него какие-то дела... но тут у всех со всеми какие-нибудь дела. По-моему, комендант через него мусор вывозит по дешёвке. А вообще всё это очень странно. Марен раньше никогда себя так не вёл. Я когда ходил встречать Роно — он тоже нам попался, на улице около конечной. И тоже прям пялился.       — Хм, любопытно, — Гай перегнулся через перила, некоторое время прислушивался к звукам — точнее, к тишине — на нижнем этаже, потом выпрямился и заправил за ухо вылезшую из хвоста прядь волос. — Марен, значит... надо запомнить. И присмотреться к нему, если получится. Не люблю всякое подобное, — он нахмурился, дёрнул щекой недовольно — а потом лицо резко разгладилось, просветлело: — А впрочем, да ну его. Рики, иди сюда, — и потянул меня к себе с улыбкой, обнял опять. И на меня внезапно и сильно, как груда кирпичей на голову, обрушилось возбуждение — во всяком случае, оглушило почти так же, даже голова закружилась, давно уже так резко не вставляло. И я говорю:       — Гай, пойдём уже ко мне, — только вот дойти бы ещё туда, еле держусь, чтобы не завалить Гая прямо тут, целовать всего и полностью, насадиться на его член... ааа, даже в глазах темно. А Гай отзывается:       — Да, пойдём, — и подхватывает меня за локоть, влечёт к двери в мою комнату; я стараюсь глубоко дышать и считаю соседские двери — первая... вторая... третья... вот комната Лато... И тут Гай резко оглядывается на полушаге — видимо, звук какой-то услышал; и я тоже оглядываюсь — опять Марен, что ли? Но нет, никого, и вроде бы тишина. А даже если и он — пусть смотрит, чего мне скрывать-то?       Дверной замок щёлкает, закрываясь — и я прижимаю Гая к стене прямо рядом с дверью, сдёргиваю с него куртку, отбрасываю на пол, а потом притягиваю к себе его голову и набрасываюсь с поцелуями, не давая ничего сказать... ни себе, ни ему. И он отвечает мне — тоже взахлёб, задыхаясь даже — и крепко, до боли в рёбрах, стискивает меня, заставляет всё сильнее и сильнее запрокинуть голову, так, что я почти падаю назад и повисаю на его руках; и эта неудобная, даже подчинённая поза даёт мне по голове ещё больше, хотя кажется, куда уж больше-то. Гай, как же я боялся, что всё кончилось, что ты насовсем ушёл... теперь не отпущу... и никому не отдам. Хочу его совершенно безумно, совсем уже голову теряю... до кровати всего несколько шагов, но оторваться друг от друга, разомкнуть объятие никак невозможно, и мы так и топчемся около двери, целуемся, вжимаясь друг в друга. Гай трётся об меня, стонет мне в рот... а потом вдруг разрывает поцелуй, выгибается, запрокидывая голову; его рубашка широко распахнулась, почти падает с плеч, и я втыкаюсь лицом Гаю прямо в грудь, вдыхаю запах его кожи и пота, ловлю губами сосок... чувствую через одежду, что у него давно уже стоит — и неожиданно для себя и совершенно бездумно опускаюсь на колени. Нет, я и раньше хотел взять его ртом — но забоялся, как всегда, что не сумею, никогда ж не пробовал... А сейчас никаких страхов, хочу его вот так — и всё. И Гай, поняв моё желание, резко, рывком развязывает пояс и подаётся навстречу. И я всё-таки не сразу решаюсь взять в рот его член — целую низ живота, слизываю капельки пота... Гай тяжело дышит, гладит меня по голове; потом шепчет:       — Рики, хороший мой... возьми, не бойся... — и несильно толкается членом мне в рот. И я принимаю его, глажу языком и губами... от непривычных, очень острых ощущений кружится голова, а Гай стонет, задыхаясь, и шире разводит ноги, позволяя мне придвинуться поближе, потом говорит хрипло и тоже почти шёпотом: — Рики, да, так... возьми глубже... пожалуйста, — и его рука сильно, до боли, сжимает мне волосы на затылке, заставляя ниже наклонить голову. И уже не вырваться, я теперь могу только подчиняться, позволять вести меня... но я и не хочу вырываться, это почти принуждение заводит ещё больше. Гай уже почти кричит, резкими короткими рывками подаваясь вперёд, и я скольжу губами по его члену; сначала пытался ещё и языком водить по головке, и даже получалось, но теперь уже не успеваю. Ещё толчок, ещё... головка скользит мне по нёбу; я вначале попробовал было в горло её пропустить, но нет, спазмом перехватывает... потом научусь. А у Гая дрожат колени... наверно, он уже скоро, почти вот-вот; он так и держит меня за затылок и всё резче дёргает навстречу своим движениям, и я каждый раз немного наклоняю голову, чтобы не на корень языка с размаху, и сам тоже готов давно уже, наверно, тоже скоро кончу... Ну же, Гай, давай уже!.. и он как будто услышал — выдохнул, даже простонал моё имя, застыл на мгновение — и сразу же ещё сильнее вцепился мне в волосы и аж задохнулся криком. Толкнулся ещё раз, отпустил мой затылок — и вылился мне в рот, всё равно неожиданно, хоть я этого и ждал. И... нет, какова сперма на вкус — я и до этого знал, свою пробовал, чисто из интереса; но когда сразу много, да прямо в горло... чуть не вывернуло, если честно. Удержался, сглотнул всё-таки, выпустил член изо рта, пробую было отдышаться — и чуть не свалился сразу же, повело, да прям сильно так, до тёмных пятен перед глазами. Гай сказал мне что-то — я не расслышал, что именно, — а потом вдруг оказался рядом со мной на коленях. Подхватил под спину, ещё раз что-то сказал... и уронил меня на пол. Спустил рывком штаны и плавки — и тоже в рот. Только мне уже много не надо было — раза три, может, он мне по члену прошёлся, не больше. И накатило, да так, что меня аж дугой выгнуло. Корчусь на полу, ору, слёзы опять градом, чтоб им, Гай мне в руки вцепился, пытается удержать... и даже, кажется, испугался. Да я и сам испугался не меньше, так бурно не кончал, по-моему, никогда. Отхлынуло — и тишина навалилась, как будто мне уши звенящей ватой заткнули; вижу, что Гай говорит что-то, губы шевелятся — но не слышу ничего. Хотел было приподняться, прокашляться, оно помогает от такой глухоты — и сразу же и Гай, и потолок, и вся комната как будто понеслись куда-то вверх... или это я, наоборот, проваливаюсь вниз, в темноту. Успел ещё Гая за руку схватить — а потом темнота чвак, и сомкнулась. И всё.       ...Открыл глаза — лежу в кровати, изголовье приподнято. И Гай рядом сидит, вполоборота ко мне, что-то ищет в моём информере, волосы подвязаны кое-как... звонить, что ли, собрался кому-то? А свет в комнате яркий-яркий, даже глаза режет, как будто лампочка на максимуме. И дышать почему-то трудно — слева, где сердце, как будто иголка застряла, и больно царапается на вдохе... это что ещё за ерунда? Только таких поворотов мне и не хватало; встану — пороюсь в аптечке, прибью чем-нибудь. Или попросить Гая к коменданту спуститься... а хотя нет, не надо. Гай начнёт нервничать, и... в общем, не надо, и всё. Сам справлюсь.       — Рики? — я, наверно, пошевелился, и Гай сразу же отстал от информера, придвинулся ближе. — Ну, хвала небу... а то я даже испугался. Ты чего вообще? Переработал, может?       — Эээ... а чего я? — я осторожно сел; ну-ка, сильнее не заболит? Вроде нет, вполне терпимо, значит, и вправду ерунда. — Почему переработал? Нет, я с обычных суток сегодня... а что было-то? И куда ты звонишь?       — Обморок с тобой был, — говорит Гай напряжённо и нервно, и я думаю, что, пожалуй, правильно решил ему про боль не говорить. — Вытянулся на полу — и лежишь. Бледный весь, даже зелёный. И губы белые.       — Красота какая... ну, хоть не синий, — говорю я, и Гай не выдерживает, смеётся, несильно толкает меня в плечо. — И долго я такое устраивал?       — Да нет, я только до кровати тебя успел дотащить. Одеялом накрыл, дёрнулся к информеру, а ты уже и... а чего ты ржёшь?       — Да представил это всё, — а меня и правда на смех пробило. — Разлёгся тут, как томная мидасси... а ты хвать, и тащить, весь пафос испортил. Наверняка ещё и все углы мной собрал, — сказал — и тут же подумал, что шутка, пожалуй, рискованная... а ну как Гай обидится?       — А вот и не все! — нет, не обиделся, подхватил... спасибо небу за это, но больше так не буду шутить. — Ну ладно, раз надо было с пафосом, в следующий раз буду над тобой картинно рыдать, — Гай со смехом уронил меня опять на кровать и плюхнулся сверху, прямо поверх одеяла, оперся на локти. — Вообще хорошо, что ты ржёшь. Значит, всё уже нормально. А звонил... да никуда я не звонил! Забыл, что у тебя информер старый, ещё без выхода в систему, полез было искать, что в таких случаях делают... Мать меня вообще-то учила первой помощи, но... — он прервался, поджал губы досадливо, — от испуга всё из головы повыскакивало, хоть справочник теперь с собой носи.       — Тогда он точно не пригодится, — я притянул Гая поближе, потёрся щекой о его руку. — Вообще извини, что напугал... и спасибо, что помог. Как-то не планировал я в обмороках валяться...       — Да, уж, план был немного другой, — Гай рассмеялся коротко, тряхнул головой, и его волосы опять рассыпались. — А помог... да ничего я не помог! — это прозвучало слишком резко и с надрывом, и Гай стиснул меня, как игрушечного, сильно и внезапно, ткнулся лицом в подушку рядом с моей головой. Помолчал немного, приподнялся опять и сказал глухо и не глядя на меня: — И... это ты извини. За эти две недели. Я думал... хотя нет, неважно. Просто — извини, ладно? Я дурак. Вот, — и опять замолчал.       — Гай, да перестань, всё в порядке, — говорю я, хотя... хотя мы оба знаем, что ничего не в порядке, что нас, похоже, опять поймала дурная Гаева рефлексия, но... надо же что-то сказать. И тяну его было опять к себе — вообще думал поцеловать, отвлечь, но иголка в груди, про которую я уже и забыл, снова сдвигается с места, и я дёргаюсь, таращу глаза и старательно дышу через нос.       — Рики, ты что? — Гай вскинулся, скатился с меня... и, по-моему, чуть с кровати не упал. — Тебе что, больно? Что случилось?       — Впилось что-то в спину, — придумываю я на ходу. Потом сажусь осторожно — ага, а боль-то опять утихла; вот и замечательно, — и делаю вид, что внимательно осматриваю матрас. — Похоже, пружина какая-то лопнула, утром посмотрю. Давай спать ложиться?       — Давай. Только покурить ещё хочется, да и в душ надо сбегать, — Гай тоже покачал матрас ладонью. — А это... мы с тобой на полу не проснёмся?       — А это уж как повезёт, — говорю я, и мы смеёмся, обнимаясь. И я ловлю ощущение счастья и лёгкости, как будто потянись только вверх, и взлетишь — нет, мимо рефлексии мы всё-таки махнулись, повезло; и всё хорошо наконец-то, Гай рядом, со мной... и как же я люблю его вот таким. Впрочем, всяким люблю. И плевал я и на все прилипчивые сны, и на боль... мы обязательно через всё прорвёмся. И даже если не будем семьёй прямо сейчас... ну, будем потом, надо только дождаться.       ... — Ну вот, тут мы и работаем. Местечко, конечно, так себе, тесно очень, сидим друг у друга на головах, лишний верстак не воткнуть... да и ремонт бы нормальный давно пора сделать, подмазать, подкрасить, — Лато с усилием открыл широкую железную дверь и посторонился, пропуская нас. Сколько же я здесь не был — полгода, не меньше... ну да, последний раз в сентябре забегал, да и то по какой-то ерунде. А так, чтобы нормально зайти, на станке поработать, смастерить себе что-нибудь, а потом посидеть с мужиками за пивом — вообще скоро полтора года будет... ну, с мальчишника Отро, собственно, и не заходил. На котором я нажрался до стеклянности и... а, ладно, не хочу сейчас вспоминать, потом как-нибудь расскажу. Ну вот, а в мастерской ничего как будто не изменилось — всё такие же ободранные серые стены, и пахнет машинным маслом, пылью и ещё чем-то металлическим, острым и резким. И по-прежнему всё заставлено какими-то железками — старые станки, наверно, или детали от них, никогда я эту груду железа в деле не видел... а может, и не станки вовсе, кто их разберёт. И Роно сразу прилип к одной такой железке, поискал маркировку, да где там — и темновато у входа, и все эти агрегаты наверняка из кучи разных запчастей, пойди теперь пойми, что это изначально было. А Лато обогнал нас опять, хлопнул по выключателю (но не сильно помогло, надо сказать) и вроде как продолжил:       — А с другой стороны, мы ж здесь все одновременно-то не сидим, прибегаем вызовы на ремонт забрать... а если всё-таки приходится тут повозиться, то много ли нам надо? Сел у окошка и работай себе... а ремонт — да сделаем когда-нибудь, — и крикнул куда-то в глубину мастерской: — Отро, ты тут? Иди сюда, я тебе цересских гостей привёл... Слышишь, нет? — но ответа нет, только где-то что-то глухо грохнуло. — Отро, ты что громишь-то там, прах тебя побери?       — Это не я громлю, это Марен, — слышится справа из-за высокой агрегатины, небрежно выкрашенной зелёным, и Отро появляется в проходе, вытирая руки полотенцем — неожиданно ярко-розовым и мохнатым. И я думаю — о, и тут тоже Марен, он теперь здесь пристроился, что ли? То его вообще видно не было, то на каждом шагу попадается. — Лом он интересный привёз, разгружает, — и опять грохнуло что-то и покатилось, и Отро, идя к нам, оглядывается на этот звук и смеётся: — Вот, теперь точно лом, — а потом говорит: — Привет, Лато. Каких, ты говоришь, гостей? Цересских? Занятно... а где ты их взял? — подошёл вплотную, увидел меня — и смутился. — О, Рики... ну это... Здравствуй, в общем, очень рад видеть, — и вот так всякий раз, когда видимся. Хотя ему-то что передо мной смущаться, это ж не он у меня Сару увёл, а она сама всё решила. И я говорю:       — Здравствуй, ага. Вот, ко мне друзья в гости приехали, привёл их показать твоё хозяйство, редкости всякие, — и показываю на Роно и Гая. Ну, и они представились, как положено, имя, статус, всё такое... и если Отро и удивился, откуда у меня в друзьях цересские инженеры, то виду не показал. Тоже поклонился, чётко так, руку к груди, мол, и мы не хуже умеем:       — Очень рад... я Отро, старший мастер-ремонтник, отсюда родом, из Трущоб, хозяин бедлама этого, — и обвёл рукой понаставленные железяки. — Вы проходите... Рики, ты ж помнишь, куда? А хотя нет, мы же тут всё малость переставили, — и говорит, уже вроде бы обращаясь к цересси: — Ну что, посидим чуть-чуть за знакомство? Я как раз перекусить собрался, а Марен пива привёз, ограбим его по бутылочке, — и рассмеялся.       — Да как-то неудобно тебя объедать, уважаемый... разве что так, по глотку, — говорит Роно; а Отро отмахивается — мол, да ладно, было бы на чём объедать — и ведёт нас по узкому проходу куда-то вправо. А, точно, там у них комната отдыха. Ну, то есть закуток такой с диванчиком, и стол обеденный там же стоял; во, хоть что-то помню. А Отро оборачивается на ходу и говорит Лато:       — А потом сбегаешь на вызов? Да, я помню, что у тебя касса в работе, но... Из школы звонили — дети что-то с проводкой намудрили, дверные ручки теперь током бьются... изобретатели, прах их побери, — и тут мы с Гаем переглядываемся и тихо хихикаем. А Роно заметил это и спрашивает Гая:       — Ваша школа, да? — и Гай кивает, продолжая смеяться. А Лато говорит:       — Да какая же ещё... она одна здесь. Сбегаю, куда деваться, — и в этот момент мы входим в тот самый закуток с диванчиком. О, а в нём, кажется, светлее стало, и места вроде побольше, но что именно изменилось — не пойму. Стол вроде тот же самый, и на нём пепельница из консервной банки — тоже как раньше. И Отро показывает широким жестом на этот стол и говорит:       — Ну, располагайтесь, сейчас сообразим посидеть... и не смотрите, что мебель так себе, у нас тут всегда чисто. Сейчас вот писанину ещё эту уберу, считал тут всякие расходы, — и сдёргивает со столешницы толстую захватанную тетрадь, заталкивает в какой-то ящик. А потом спрашивает у Гая: — А ты, уважаемый, тоже у нас тут учился, да? Наверно, вы тогда с Рики и познакомились?       — Да нет, — говорю я, — познакомились мы недавно, — и Гай подхватывает:       — Но учился тут, было дело, — и когда мы все усаживаемся вокруг стола на разномастных табуретах и стульях, незаметно пожимает мне руку. А я оглядываюсь и думаю, что зря всё-таки столько времени сюда не заходил, люблю я эту мастерскую... надо возвращать свои старые привычки, а то так и самого себя растерять недолго. И оглядываюсь — так что ж изменилось-то тут, никак не соображу... ага, кухонный уголок появился, в проёме между стеной и ржавым железным шкафом, раньше там просто холодильник стоял. И Отро прошёл туда, в этот уголок, загремел посудой, потом сказал, обернувшись:       — Лато, ты пиво-то доставай, не сиди, вон он, ящик, под столом стоит... а я сейчас перекусить достану, да и кофе ещё сварю. И отлично посидим... а со школой этой не соскучишься, честное слово. Недавно тоже ходили туда на вызов, Марену повезло на этот раз. Информер сломался, звук выключаться перестал — втыкают в него наушник, а всё равно через динамик идёт. Еле починили, верите. Тоже дети ковырялись, не иначе.       — А ещё на днях батарею упёрли, — говорит Лато уже из-под стола. И Роно, принимая у него бутылки, спрашивает:       — Тоже дети?       — Ну да, а кто ж ещё, — отозвался Отро с кухни. — Батарею упёрли, ага, с машины наставника. Вот это надо было такое придумать... и зачем она им? Во, в эту пятницу всё и случилось, — он ткнул в цветное пятно календаря на стене. — А машина-то старая, таких давно не выпускают, так что еле достали похожую на замену, я лично полдня по городу мотался, три склада запчастей объехал, пока нашёл. Да ещё так аккуратно выкрутили, автомеханики малолетние, — и фыркнул беззлобно. И мы все тоже рассмеялись. Ну да, мы тоже в школе чего только не выдумывали, каких только каверз... правда, батареи с машин не утаскивали, а вот информеры перепаивали, было такое. А Лато вылез из-под стола, уселся снова на табурет, подтащил поближе какой-то пустой ящик и сказал, выкладывая туда из сумки кучу самых разных запчастей:       — Да дети вообще страшная сила, взять хоть моего племянника. Что хочешь сломают, им только время дай, да так хитро, что впору сидеть и удивляться. А теперь, значит, в проводку полезли... ну, посмотрим, — отпихнул этот ящик ногой к шкафу — и головой покачал. — Эх, тоже ведь наверняка провожусь полдня, а надо же кассу чинить... а, ладно, разберёмся. Слышь, Отро, а что это ты за календарь такой повесил? Я и не заметил сперва. Эосский, что ли, с господами? — а Отро как раз из кухни выкатился — с сервировочной тележкой, прямо как у Бруна, во какую они штуку завели; а что, удобно же, не бегать же с каждой чашкой. А я в календарь всмотрелся — и там правда какой-то господин, цветная портретная фотография. Голову немного набок наклонил, как будто к нашим разговорам прислушивается, и смотрит так, с прищуром, словно посмеивается... хоть и для дешёвой печати, а хорошо сняли, постарались.       — Может, и эосский, кто его знает, — говорит Отро и начинает перекладывать с тележки на стол всякую немудрящую еду — рогалики сдобные, банка с мясом, банка со сладким молоком, пачка галет... а тут ничего не изменилось, так он всегда и угощал. И кружки с кофе поставил перед Роно и Гаем. — Это жена моя календарь притащила. Её деду кто-то подарил... а у того их и так четыре штуки разных. А чего, пусть висит... иной раз тянешь смену в одиночку, все мастера выходные, так хоть поговорить будет с кем, — он водрузил на стол ещё и банку солёных овощей, обернулся, подмигнул календарю, а потом сел рядом с Лато.       — А кто это? — спросил я. Мог бы, конечно, сам подойти посмотреть... но это всегда успеется, а так — вдруг Отро помнит.       — Да этот, как его... — Отро обернулся и прищурился. — Там написано, да мне лень идти смотреть. В общем, советник один. Который наследник императора, — и потянулся к бутылкам, пиво открыть. А Роно говорит:       — Ага, только бывший... в смысле бывший наследник, — и отпил глоток кофе. — А вообще да, советник, господин Ам его зовут. У нас в заводской дирекции весь совет висит — то есть портреты, конечно. Поневоле выучишь, кто есть кто, ходишь же каждый день мимо них, — и рассмеялся коротко. А мне почему-то представилось почти въяве — высокий длинный коридор с потолочными окнами, как было в моём интернате, крашенные в блёклую зелень стены, а по стенам в два ряда портреты, такие же яркие, цветные, как на этом календаре, и выглядят они в этом коридоре жутко нелепо. И смотрят эти портреты с таким же отстранённо-ироническим прищуром, как этот самый бывший наследник, а мимо люди ходят, скользят по ним безучастно взглядами... Хотел даже спросить у Роно, правильно ли мне привиделось — но сдержался, не стал спрашивать. Потому что какая, в сущности, разница, как оно там висит. А Лато чокнулся бутылкой с Гаевой кружкой кофе, отхлебнул и усмехнулся:       — Да уж, понавешают у нас иногда... что советников, что рекламы, свободной стены порой не найдёшь. А чего это он не наследник-то? — и кивнул опять на календарь. — А кто теперь?       — Да кто их поймёт, почему, — Роно пожал плечами и отломил себе кусок рогалика. — Решили что-то между собой — вот и переиграли. А кто теперь — пока не объявляли. Но вроде у императора ещё дети есть, двое, кажется, или даже трое. Была недавно по информеру передача про их семью, родители мои смотрели... но я не особо прислушивался и не запомнил ничего. Да и в общем, как-то оно... не до господ. В нашу жизнь они особо не лезут, да и ладно, — и незаметно покосился на Гая. Да уж, при Гае трепаться про элои не надо бы по возможности. Конечно, я не думаю, что он от этого сорвётся — чтоб на людях слетать с направляющих, это надо совсем соображалки не иметь, — но хорошего настроения ему эти разговоры точно не добавят. Поэтому я придвигаюсь к Гаю поближе и кладу ему руку на колено — под столом, понятное дело, чтобы не увидел никто, — и он явно понимает, чего это я, и благодарно улыбается, совсем слегка, едва заметно. А Отро, как будто услышав мои мысли, кивает Роно и говорит:       — Ну да, тоже верно, где господа, а где мы... Разве что так, поболтать про них иногда... Ладно, ваше здоровье, за знакомство, — и мы все затыкаемся и просто пьём пиво. Ну и замечательно.       ... — Ну ладно, сидим замечательно, но надо всё-таки до школы дойти, — Лато поднялся, допил кружку уже стоя. — Роно, уважаемый, ты это... может, уже не увидимся сегодня, кто его знает, сколько я провожусь; в общем, рад был познакомиться, — и пожал Роно руку. — И звони, не стесняйся — ещё в какую-нибудь занятную мастерскую сходим в следующий раз. Да вот хоть к Проту и Рики. Или к печатникам.       — А у нас-то что занятного? Копировалка как копировалка, обычная, — я даже опешил, честно говоря. А Роно рассмеялся:       — Ну, это как посмотреть. Копировальные мастерские тоже все очень разные, везде своя специфика... да, мне, пожалуй, интересно.       — Вот-вот, я ж и говорю, что интересно, — поддакнул Лато и пару раз кивнул. — У них одна большая установка чего стоит. Ковырялся я в ней недавно — такой, я вам скажу агрегат, чуть не со времён Катастрофы... и ведь работает до сих пор, — он было выдвинул опять табуретку — явно хотел сесть и дальше рассказывать; но оглянулся на Отро и заторопился: — Ладно, побегу всё-таки, само-то ничего не чинится, — он поклонился Роно, потом Гаю, хлопнул меня по плечу, подхватил от ножки стола свою сумку — и пошёл. А Отро проводил его взглядом — и сказал:       — Ну вот да... У нас тут иногда такое попадётся — порой даже не сразу сообразишь, что это такое было, как работало и как теперь к нему подойти. То тут чулан какой-нибудь старый раскопают, то там... не Трущобы, а склад какой-то, честное слово. И тащат, естественно, к нам. Конечно, в основном всё это лом, — и, как будто в ответ на эти его слова, слева, за стоящими железяками, опять слышится гулкий грохот, а потом звонкий стук металла о металл; и Отро говорит: — Ну да, самое большее на материал разобрать, на поделки для странной лавочки. Но иногда очень любопытные штуки находят. Вот пару дней назад принесли из выселенных домов одну забавную вещь... да я вам проще покажу. Все допили-доели? — и поднялся из-за стола. — Рики, да оставь посуду, мы сами уберём, пойдёмте штуку посмотрим.       — Что, штука тоже времён Катастрофы? — я всё-таки отнёс свою кружку на кухню, поставил там в раковину. — Это в каких же выселенных домах такой чулан раскопали?       — Да кто его знает, каких оно времён. Наверно, даже раньше. А где нашли, я что-то даже и не спросил, — Отро пожал плечами. — Какой-то неиспользуемый подъезд... сам знаешь, у нас полно таких мест, — и на этих словах Гай, вылезавший из-за стола, глянул на меня остро и настороженно — понятное дело, про какой подъезд вспомнил. А мы, между прочим, прямо сейчас в том же доме и находимся, где призрака ловили... уж не знаю, понял это Гай или нет, но говорить ему, наверное, не надо. Или наоборот, предупредить? Но пока я туплю и думаю, Роно тоже выбирается из-за стола, и Отро говорит:       — Да вы идите сюда, идите, — и мы тянемся за ним вглубь мастерской, протискиваясь между железными чудищами. И Гай крепко держит меня за руку — похоже, ему сделалось не по себе; ну, а что теперь — не уходить же, неудобно. И Роно тоже, видимо, почувствовал, что с Гаем что-то не так — обернулся, посмотрел на него, на меня, вроде даже хотел сказать что-то, но промолчал; ну, а что тут скажешь? Ладно, посмотрим эту самую штуку, не кусается же она, а потом можно будет и уйти.       — Ну вот. Видите, да? — слышится голос Отро где-то впереди. И мы вслед за Роно выбираемся на ничем не заставленное пространство у дальней стены мастерской. Тут светло — в широкое пыльное окно светит уже совсем яркое, весеннее солнце... а прямо за окном — тот самый проулок, в котором мы с Гаем приключались. Только памятный подъезд — чуть дальше, влево от окна, почти в самом конце дома. Впрочем, Гай в окно и не посмотрел — руку мою отпустил, стоит, оглядывается... ну ладно.       — А на что смотреть-то надо, уважаемый? — это Роно спросил. Ну да, вроде ничего особенного и нет — у окна стол стоит, обычный обеденный, прямоугольный, у меня дома почти такой же. И стул перед ним — тоже самый обычный, синий такой, пластиковый не новый уже. Ну, как в мастерских и бывает, кто сюда будет новую мебель-то тащить? У нас в копировалке тоже все табуретки чуть не старше меня. А на столе — вроде как информер. Такой, как на почте или в библиотеке... и у Андро в кабинете похожий, да и в печатне тоже — корпус серенький, клавиатура не выдвижная, а прямо на корпусе, экран выпуклый... в общем, всё как обычно. (Вот ведь прицепилось ко мне это самое «обычно» — а что поделать, если оно всё такое и есть.) А Отро говорит:       — А вот оно! Сюда и смотреть! — и показывает широким жестом на этот самый стол, а сам довольный такой, как всегда, когда редкостями хвастается.       — Эээ... Вот этот информер? — спрашивает Гай недоверчиво; подошёл, наклонился над столом... А Отро хохотнул коротко:       — Информер, да не совсем, уважаемый. А если по правде сказать, то и вообще никакой не информер, а... даже и не знаю, как эту штуку назвать, прах её побери, — и почему-то на меня оглянулся — как будто я типа знаю названия всяких штук.       — Вообще действительно похоже на информер, только старый, — задумчиво произносит Роно. — Сейчас таких, наверно, и нет нигде, — и пальцем по экрану провёл. А я говорю:       — В печатне такой же, — и Отро сразу же меня перебил:       — Э, нет, Рики, такой же, да не такой. Такие ещё до Катастрофы делали, который в печатне — он, пожалуй, поновей... хотя тоже заслуженный, да. Только всё равно не информер это, сейчас покажу, — и уселся за стол, тронул какую-то кнопку. И там, внутри этой штуки, которая не информер, пискнуло что-то, резко и неприятно, экран засветился зелёным и почти сразу же выдал чёткую цветную картинку — как будто смотришь с высоты на землю... ну, скажем, с высокой горы или вообще с аэролёта, и куда ни глянь — всё дома, дома... В общем, город какой-то огромный на заставке (если это заставка), в середине — усадьбы с садиками, вроде эосских, а ближе к краям — обычные улицы, как, например, в Мидасе. А вообще и на Церес немного похоже — вон там, где кучка многоэтажек и завод дымит... И понимаю вдруг — небо великое, да это ж Старый город! Ну, то есть каким он был до Катастрофы. Вон, и Дана Бан видно — то есть место, откуда Катастрофа и началась, собственно, — круглая крыша справа торчит... вот ведь как, а. И теперь уже мне что-то захотелось уйти по-тихому — что-то уж совсем сделалось не по себе. Но не объяснишь же народу, что только недавно словил привет от Старого города и ещё одного как-то не ожидал. В общем, промолчал я, конечно, и никуда не ушёл. А Гай придвинулся ко мне, за плечи приобнял... вот уж спасибо ему, честно, меня вроде и попустило сразу. А Роно сказал удивлённо:       — Ну надо же, а... панорамный вид, редкость какая, — и наклонился через плечо Отро, вперился в экран. А Отро чуть подвинулся, чтобы Роно было удобнее глядеть, выждал с полминуты, наверно, потом ответил:       — Панорамный, ага. Но это ещё что... поразглядывать, конечно, интересно, как оно всё раньше было, но уж слишком с высоты сняли, мелко очень. Но ты вот сюда посмотри, уважаемый — теперь набираем что-нибудь... ну, скажем, «район Трущобы», — клавиши щёлкают под его пальцами — и картинка меняется. А ведь и правда — Трущобы наши, такие, как сейчас, только показано опять с высоты. И ведь живая картинка-то — люди ходят, вон автобус на конечную приехал, вон полицейская машина пробирается по периметру... а вон навес над входом в подвальчик, и возле него тачку разгружают, и даже Бруна можно опознать. Мы с Гаем придвигаемся поближе и тоже наклоняемся, утыкаемся в экран — всё-таки действительно интересно. И Гай говорит:       — Н-да, любопытно... визор, значит. А откуда же оно смотрит? Из какой точки?       — Да в том-то и дело, уважаемый, — Отро оглянулся и развёл руками, — сами голову сломали. Но ладно бы только это... вы дальше смотрите, — он что-то делает на клавиатуре — что именно, мне из-за его плеча не видно — и изображение увеличивается, приближаясь. Вот совсем уже над крышами... и ещё ближе... а вот и в проулок нырнули, тот самый, что за окном, и внизу экрана появилась мелкая надпись «Производственный проезд». (Вообще-то он и в самом деле так называется, даже таблички есть в паре мест, только никто не употребляет это название, проулок и проулок.) А вот ещё ближе, и ещё... и уже как будто кто-то с камерой стоит в самом проулке. Вот двинулся в сторону Сердца Трущоб... а мимо люди ходят — и не замечают ничего. Хм, откуда же оно, действительно, смотрит? А вон и тот подъезд, в котором мы призрака искали; и Гай стискивает моё плечо, больно впивается пальцами, а я глажу его руку — потому что больше-то ничего и не сделаешь, мы же не одни. А изображение на экране всё движется — как будто и правда идёт по проулку человек с камерой. И вдруг останавливается — возле этого самого окна мастерской. Сейчас повернётся, и... и оно действительно поворачивается, и мы видим себя — нечётко, словно через пыльное стекло; но вообще-то стекло в окне и правда пыльное. Верх стола на экране видно, этот самый не-информер на столе, и нас всех тоже видно — Отро на Роно оглядывается, лицо довольное, аж светится, а чуть сбоку от них мы с Гаем, и Гай смотрит прямо в камеру, если можно так сказать, хмурится, губы кусает... И я срываюсь с места — даже не знаю, почему, как будто что-то под локоть толкнуло, — вспрыгиваю коленями на подоконник, чуть не лбом втыкаюсь в стекло... Испугаться даже успел, что сейчас мне прямо в лицо взглянет... нет, не знаю, что именно, но представилась какая-то чёрная труба, с раструбом, как у аннигилятора, а внутри, в этом раструбе, как будто стекло блестит, окуляр, наверно. Но за окном ничего нет — то есть нет ничего особенного, всё как всегда, самый обычный проулок. И в окно никто не пырится и уж тем более не направляет камеру или привидевшуюся мне трубу. А Отро за моей спиной вдруг выдохнул:       — Ух ты! Ни-че-го себе поворот... — и сразу же голос Гая, неожиданно высокий и какой-то ломкий:       — Рики, иди сюда, — выходит, что-то случилось? Я порываюсь было слезть, но Отро меня останавливает:       — Погоди, Рики, постой там. И загляни в экран осторожненько — прямо оттуда, с подоконника. Вот ведь штука какая, я даже представить этого не мог... выходит, не визор, а сканер? — и сказал это он тоже напряжённо, как будто подобрался внутренне. И, наверно, я немного испугался — да что такое-то? даже холодно стало внутри. Обернулся — а они все трое уставились в экран, и лица очень серьёзные. И Роно хмурится и говорит:       — Ничего не понимаю... Выходит, оно как-то к системе подключено?       — Выходит, уважаемый, — это уже Отро, — только вот как? Ни антенны в нём, ни приёмника... транслятор только, да и тот слабенький, — и головами покачали оба чуть ли не синхронно. Да в самом деле, на что они смотрят-то? Развернулся осторожно, перегнулся через верх экрана, заглянул в него — неудобно, прах побери, подоконник-то узкий — а там моя спина... а если честно, то самая что ни на есть задница. А по низу экрана — буквы: «Рики, 19 лет, монгрел. Трущобы Цереса. Базовый кластер». Во как. И словечко ещё это — «монгрел»... Сейчас так в Цересе уже давным-давно не говорят, оно чуть не за ругательство считается... в общем, в морду за него получить — даже стараться не надо. В остальном-то городе говорят, но тоже так... иронически самое меньшее, типа это такой замарашка цересский, неуч, тупой работяга. А раньше было нормальное слово, обычное, этот... термин. Генетический. Типа вот есть отдельно цересси, чистый тип, а есть монгрелы, в них намешано всякое... и считалось ещё, что из-за этой привольной помеси монгрелы к серьёзной умственной работе не особо пригодны, только подсобное всякое или конвейер; полная чушь, как по мне, но раньше всерьёз в это верили. А кое-где и до сих пор верят. Потому словечко в обидный ярлык и превратилось — особенно когда подзабросили всю эту генетику. Ну, логично, что тут сказать.       — Ну что? Видишь, да? — спрашивает у меня Отро. И я киваю — вижу, мол, — и говорю:       — Угу. Монгрел, значит... интересно.       — Вот именно, — подхватывает он. — Вот откуда оно это считало, из какой базы данных? Чистоту крови когда перестали указывать? После Возрождения же, верно? — и мы с Гаем и Роно хором подтверждаем — мол, да, тогда. — Значит, куда-то там старые данные загружены, какой-то блок анализа есть... но ведь в старых базах-то ничего про тебя, Рики, быть не может. Правильно же? Ничего не понимаю... — Отро чешет в затылке и обводит нас всех взглядом. И вдруг говорит Гаю: — А влезь теперь ты туда, уважаемый, проверим ещё раз, — а Гай смешался сразу же и явно не знает, что сказать. Ну да, конечно же — если эта штука генетику анализирует, то и про него напишет, что полукровка с элои... как-то не то, в чём стоит вот так при всех признаваться. И Роно явно о том же подумал, потому что сказал:       — Давайте лучше я, — и я сползаю с подоконника, уступаю ему место и отхожу к Гаю. А Гай обнимает меня за плечи, притягивает к себе, и его рука дрожит немножко... и меня вдруг накрыло желанием — сейчас бы на колени перед Гаем, да взять у него в рот; еле сдержался, вот честно. Ничего, успею ещё. А Роно с трудом умостился на подоконнике, держится за ручку окна — ну да, он же выше меня, ему там гораздо неудобнее — и спрашивает:       — Ну и что там — написало оно что-нибудь?       — Вроде да, написало что-то, — отзывается Гай, наклоняется, всматривается в экран. И Отро подхватил:       — Написало, ага. «Роно, 25 лет, чистый цересси. Церес, заводские кварталы. Дополнительный кластер». Так ты у нас, уважаемый, чистокровный, оказывается! — и рассмеялся.       — А то! — сказал Роно и дурашливо приосанился. А потом тоже рассмеялся: — Да я это знаю, на самом деле. Отец этой чистокровностью гордится до сих пор... было бы чем, на мой взгляд, — и тоже перегнулся, как перед тем я, посмотрел на собственную задницу на экране. — А почему дополнительный кластер, интересно? У Рики базовый... Что вообще такое эти кластеры?       — Да кто ж его знает... Инструкцию бы, да где ж её взять, — говорит Отро и чешет в затылке. А Гай говорит задумчиво:       — Инструкцию... я бы, пожалуй, взялся поискать. Ещё бы знать, как эта штука называется, — и поглаживает пальцами моё плечо — по-моему, совершенно бездумно... вот только я от этого уже дышать спокойно не могу, как ни сдерживаюсь. Увести бы его сейчас в какой-нибудь закоулок между станками... вот только потом придётся Роно и Отро объяснять, куда это мы делись. Да и на других работников мастерской можно налететь, тот же Марен тут вроде бы до сих пор возится. Нет, уж лучше стерпеть. И чтобы отвлечься, стараюсь вспомнить — может, читал я где-нибудь про такие подглядывающие экраны? или, может, слышал от кого? Правда, ничего не вспоминается — то ли не читал и не слышал, то ли забыл напрочь. И вдруг опять увидел как наяву — эта мастерская, только тёмная, весь свет выключен, только этот экран на столе светится. И кто-то сидит перед ним — вот как Отро сейчас, подался вперёд, локти на стол поставил; а на экране — трахаемся мы с Гаем. Он берёт меня резко, размашисто, почти согнув пополам, и видеть себя со стороны в такой момент очень странно и почему-то неприятно. И я смаргиваю, отгоняю увиденное — а оно уходит не сразу, держится ещё несколько мгновений. Н-да... какими они яркими стали в последнее время — и вот такие картинки, и сны; честно говоря, это пугает уже, хочется как-нибудь прикрутить эту яркость, да и прилипчивость тоже. Может, и правда с наставником Эньо посоветоваться, приглашал же он зайти... И тут Гай меня окликнул:       — Рики, ты что застыл и не отзываешься? Случилось что-нибудь? — а я и не слышал, что ко мне обращались, совсем залип; точно, посоветоваться надо.       — Да, — говорю, — задумался. Вспоминал — может, читал где про такие штуки...       — Во, а я тебя как раз про это и спрашивал, — говорит Отро и смеётся. — Не вспомнил? Мне так точно не попадалось... но я не особо и рылся.       — Мне тоже не попадалось, — говорю я, и Отро разочарованно качает головой. Как будто всерьёз ожидал, что я-то уж точно знаю про такие штуки. Мне даже неловко стало, если честно... перед ним-то я вроде никогда всяким прочитанным не хвастался, это перед школьной компанией случалось всезнайку изображать. Впрочем, перед Сарой я тоже приосанивался, было такое; наверно, это она ему и рассказала. Прах побери, неудобно теперь.       — И мне не попадалось, — говорит Роно и слезает наконец с подоконника. — Впрочем, я старой техникой не так уж давно заинтересовался. Да и вряд ли о подобных вещах что-то свободно лежит в открытом доступе.       — А ведь пожалуй, — Отро кивнул. — Такая подглядывалка — она наверняка для каких-нибудь тайных дел в том числе.       — Может, она такая и не одна сохранилась, — сказал Гай. — Вот так сидишь себе дома или на работе — а за тобой кто-нибудь наблюдает... — он замолчал и передёрнулся. А я подумал — что, если за нами действительно однажды кто-нибудь подсматривал? Да хоть бы и отсюда, не самая большая задача — в мастерскую ночью пролезть... И понимаю вдруг — а мне, пожалуй, хотелось бы, чтобы подсматривал, ощущения острее от этого... И сам себя одёрнул — потому что это уже как-то слишком, по-моему. Что-то меня совсем уже на постели зациклило, все мысли на это сворачивают... так и котелком потечь недолго. А Роно начал было, обращаясь к Отро:       — Уважаемый, а ты не думал обратиться с этой штукой... — и не успел договорить, куда, где-то в глубине мастерской задребезжало что-то, мы все даже дёрнулись от неожиданности. И Отро поморщился:       — Информер что-то завёлся... вовремя, как всегда. Лато, что ли? — поднялся, сказал: — Извините, отлучусь — мало ли, вдруг что-то срочное... после договорим, хорошо? — и пошёл на звук. И экран как будто посмотрел ему вслед — надпись выдал: «Отро, 24 года, монгрел. Трущобы Цереса. Дополнительный кластер». И сразу после этого почему-то погас.       — И тут дополнительный, — сказал Роно. — Рики, но почему же у тебя базовый... эх, выборка маловата, посравнивать бы ещё, интересно же.       — Да мне и самому интересно, — говорю я. Хотя, если совсем уж честно, не так уж мне и интересно... больше ощущаю, что мне, пожалуй, несколько не по себе. Придумали же людей ещё и на кластеры какие-то делить, мало было этой самой генетической чистокровности... Нет, может быть, конечно, что это какие-то системные штучки... но если так, то тем более не особо тянет разбираться, слишком уж сложная вещь. Нет, конечно, мы все но в курсе про систему — в смысле, что есть такая вещь, которая знает про нас всё-всё, во всех подробностях... но обычно держишь это в голове так, скорее отвлечённо. А вот увидеть воочию это всезнание — оторопеешь, пожалуй. И где увидел-то, главное — в Трущобах, в ремонтной мастерской, где никаких системных примочек не ожидаешь встретить. А хотя... пожалуй, я себе вру. Да, не по себе, даже страшно, как от всякого нового, — но разбираться я буду по мере возможности. И найду и про кластеры, и про вот такие экраны. Ну, может, не сразу, но найду. Сообразить бы, куда для начала сунуться... а хоть бы и в ту же библиотеку, почему нет. Монгрелы, значит, не пригодны к умственной и системной работе... ну, это мы ещё посмотрим, кто и к чему не пригоден. Может, и «теневых» стоит поспрашивать, особенно тех, кто постарше, наверняка хоть кто-нибудь слышал про такие следилки... И тут, сбивая меня с мысли, из глубины мастерской несётся истошное: «Рикииии!» Да уж, умеет Отро орать, ничего не скажешь.       ... — Рики, ты уж извини меня... и в мыслях не было тебя с выходного сдёргивать, а уж тем более после суток, — Прот вздохнул сокрушённо, взъерошил волосы пятернёй, — но тут дело такое... В общем, прости ты меня, но надо выйти на подмену. Ещё и заказов целая пачка, как назло... был бы день пустой, тогда ладно, — и руками развёл. А за спиной у Прота вовсе не наша копировалка... где это он, у Андро в кабинете, что ли? Ну точно, это медкабинет — вон, бок капсулы видно. И я спрашиваю:       — Что случилось? — ну, и задёргался, понятное дело, вдруг с ним серьёзное что-нибудь, просто так-то к медику не ходят... и с рабочих смен тоже просто так не снимаются.       — Да отравился, — Прот отмахнулся и недовольно поджал губы. — Ночью посидели с соседом нашим, день рождения, вишь ты, у него... Уж сколько раз зарекался с ним пить, но... — и опять вздохнул. Это он про хозяина печатни, где Итиро работает, мы именно их соседями называем... н-да. Вообще Итиро тоже так однажды влетел — выпили на работе, тоже у кого-то праздник какой-то был. Потом двое суток у меня отлёживался, сам до сортира дойти не мог. Уж не знаю, что там за выпивка, в этой печатне, откуда они её берут... не знаю и знать не хочу, честно говоря.       — Хорошо, я сейчас приду, — говорю. Конечно, не хочется на работу сегодня... и с Гаем расставаться тоже не хочется — так надеялся, что потом, после того, как всё интересное у Отро посмотрим, мы с ним сходим в подвальчик, а потом пойдём ко мне домой... Но что уж поделать, не повезло. И Проту, и мне. А Прот, само собой, обрадовался, что я согласился — говорит:       — Рики, спасибо тебе, я уж постараюсь побыстрей как-нибудь. А эту смену посчитаем тебе вдвое... нет, лучше втрое, чтобы всё было по-честному. И извини ещё раз... кто ж знал... — и я пытаюсь было сказать, что ничего, что всё в порядке... ну да, мы оба знаем, что ничего не в порядке, но это ж не повод быть невежливым. Но тут Прота зовёт Андро, он благодарит ещё раз и отключается, а я стою и пырюсь на цветные полосы, мелькающие по экрану. Эх, что ж мне так не везёт-то, а? Хотя смену втрое — это, пожалуй, заманчиво.       — Прямо сейчас пойдёшь? — спрашивает Гай. Он, оказывается, стоит рядом со мной и разговор наш слышал, скорее всего. И я говорю:       — Ага, — и улыбаюсь ему, вот только получается это, скорее всего, вымученно и жалобно... не хочу уходить от него, до слёз не хочу. А он предлагает:       — Давай я тебя провожу, — и обнимает меня, притягивает к себе. И я утыкаюсь лбом ему в грудь... небо великое, как же хочется сказать: «Не уезжай!»; вот только не скажу, не получится. А сбоку, где кухонный уголок, стоит Отро и смотрит на нас — но мне сейчас всё равно, пускай смотрит... и Гаю, похоже, тоже всё равно. А Отро сам, видно, смутился — откашлялся немножко нарочито, отвёл взгляд, календарь зачем-то поправил... потом сказал — куда-то вбок, вроде как не совсем нам:       —Н-да, жаль, что так получается. Я б вам ещё интересненького показал. И у Лато в закутке полно разных штук, игрушки всякие... модель вагончика он недавно доделал. Да и вообще... — и вздохнул. — Ну ладно, что уж, не в последний раз. Рики, а у тебя поесть-то найдётся на работе? А то давай соберём, мы ж запасливые.       — Да найдётся, наверно, — говорю я, поворачиваясь к нему и расцепляя объятие с Гаем. — Прот так-то тоже запасливый.       — Ну, всё-таки... кто его знает, сколько ты там проторчишь, — Отро сумрачно пожимает плечами. — Погоди, я сейчас, — и полез в шкафчик. И Роно тоже подошёл к нам, спросил у Гая:       — Ты потом сюда вернёшься? Или сразу домой? А то я бы с удовольствием тут задержался, интересная мастерская... если хозяева не против, конечно, — и Отро повернулся от шкафчика и сказал с жаром, размахивая какой-то банкой:       — Да конечно, уважаемый Роно, сколько хочешь, столько и оставайся! В случае чего и домой тебя отвезём, и переночевать даже можно, если хочешь, мы ж нормальную спальню пристроили, с душем даже, — и Роно смеётся — мол, ну надо же, какой комфорт. А Гай говорит:       — Да я пока не знаю... ты-то оставайся, конечно, — и, похоже, начинает уже тяготиться этим разговором. И я говорю:       — Мы пойдём тогда. Отро, спасибо тебе большое.       — Рики, и тебе спасибо! — говорит Роно. — И... если что, звони, — и руку мне пожал. А Отро всучил Гаю какой-то пакет, сказал:       — Ну, хоть чаю попьёте... — а потом дёргает меня к себе, говорит: — Рики, ну ты это... заходи, что ли, ещё к нам, я рад буду... честно, буду, ты не думай, — и мы обнимаемся, как раньше, хлопаем друг друга по спине... как будто не было этих полутора лет. И это так здорово... и потому вдвойне не хочется вот так неожиданно срываться; сейчас бы посидел ещё с ними, поговорили бы... Но Гай переминается с ноги на ногу, шуршит пакетом... ладно, потом зайду ещё как-нибудь, теперь уже точно зайду. Я шлёпаю Отро по заднице, а он ржёт, как раньше, отстраняется и несильно бьёт кулаком в мою подставленную ладонь. А потом мы с Гаем наконец-то уходим. И он в дверях опять обнимает меня за плечи, как будто хочет заслонить собой от чего-то. Может, и от взгляда — того самого, через экран. И я тоже прижимаюсь к Гаю, обнимаю его за пояс, и мы выходим в волглую, уже совсем весеннюю морось, висящую в проулке — пахнет свежей сыростью и почему-то мокрой землёй, и под ногами скользят полурастаявшие остатки снега. И так хорошо — вот, весна... и мы с Гаем сегодня вместе; а где-то там, наверно, кто-то и правда смотрит на нас — спину как будто тёплой лапкой трогает. И, наверно, улыбается — вот как этот прохожий дядька. Потому что по мне, похоже, заметно, насколько я в Гая влюблён. А и ладно, и пусть заметно.       ...Дверь в копировалку подаётся с трудом — петли опять заедают, давно уже пора смазать. А мы с Протом вечно об этом забываем. Хорошо хоть второй ключ сделали наконец-то, не забыли... как знали, что пригодится. Я пропускаю Гая внутрь, в душную темноту, привычно пахнущую бумажной пылью и нагретым копировальным порошком, и Гай медлит немного, прежде чем переступить порог, и задевает меня плечом... а свет из коридора очерчивает его силуэт, делает его тонким и как будто нарисованным на чёрной бумаге. И меня опять захлёстывает желанием — так сильно, что не могу сдержаться, справиться с ним; да и не хочу сдерживаться, совсем уже голову теряю. Обхватываю Гая со спины — и он вздыхает, резко и судорожно, прижимается ко мне... его волосы скользят по моему лицу, и я чуть не срываюсь в крик от одного этого прикосновения. А Гай запрокидывает голову и выдыхает — хрипло, со стоном:       — Дверь закрой... — похоже, его тоже накрыло. Толкаю дверь — и прежде чем я успеваю накинуть крючок на скобу, Гай увлекает меня на пол. А там, в коридоре, слышатся чьи-то шаги и голоса... но мне уже всё равно, пусть ходят. Важно только то, что — Гай... его губы немного горчат от недавно выкуренной сигареты, а руки неожиданно очень горячие; и мы вжимаемся друг в друга, стягивая — нет, сдирая друг с друга одежду, и нас обоих колотит крупной дрожью. Я совсем с ума схожу от возбуждения, был бы девчонкой — тёк бы уже давно... Гай, ну давай же, бери меня... я, кажется, говорю это вслух, ну и ладно, не могу больше. Обхватываю его ногами, тяну на себя; наши члены соприкасаются головками, и Гай стонет, выгибаясь. А потом я чувствую в себе его пальцы, сначала два, потом сразу три — Гаю тоже не терпится мне засадить, и он торопится, растягивая меня на слюну резкими, рваными движениями... но я настолько его хочу, что, по-моему, и пальцев никаких не надо, так приму. И я шепчу:       — Гай, давай, — и ещё больше подставляюсь, широко развожу ноги, почти надеваюсь на его член... ну же... да! давай, давай! и он, входя, зажимает мне рот ладонью — наверно, я кричу уже в голос... а и ладно, пусть слышат. Гай берёт меня размашисто, в полную силу, я хватаюсь за него, чтобы плечами по полу не проскальзывать, и двигаюсь навстречу его толчкам, приподнимаюсь, чтобы впускать как можно глубже... небо, как же мне хорошо и как же я этого ждал. Жаль, что рот закрыт... мне хочется говорить Гаю что-нибудь... люблю его совершенно безумно, хочу быть с ним одним целым, чувствовать его в себе... давай, давай ещё, сильнее... я уже скоро... и вот она, пошла накатывать снизу, медленно и тягуче, нестерпимо горячая волна... ааа, всё!.. и мы, похоже, кончаем одновременно — Гай вбивается совсем глубоко, рычит сквозь зубы и ещё сильней зажимает мне рот, а меня выгибает судорогой, и я, кажется, прикусываю его ладонь и... опять слёзы, что ли? — свет из щели под дверью как будто разбился на стеклянные осколки и режет глаза. А за горячей волной накатывает холодная, снова заставляет меня задрожать, как в ознобе... и я ещё успеваю подумать, что это что-то новенькое — кончать в два приёма... и тут от этого озноба в груди опять сдвигается дрянная иголка; и, в общем, не так уж и больно, в другой момент перетерпел бы, но сейчас это слишком неожиданно, не успеваю собраться... и ухватиться за Гая тоже не успеваю, просто рраз — и уже совсем темнота, и ощущение падения, вниз-вниз-вниз... а если долететь до дна, то что будет?..       ... — Рики, ты меня слышишь? — шёпот в самое ухо, даже прикосновение губ чувствую. — Эй, ты в порядке? Ответь что-нибудь, пожалуйста, — и лёгкий поцелуй в висок. Открываю глаза в темноту копировалки — Гай сидит на полу, спиной к двери, и меня к себе прислонил; и свет из коридора падает сбоку на его ноги, обрисовал чётко-чётко, каждую неровность кожи видно.       — Да вроде в порядке, — говорю я и прислушиваюсь к себе; ну да, ни иголки в груди, ни озноба... Холодно, конечно, но это и понятно, пол вообще-то без подогрева, просто листы пластика по бетону. — А... а что было? Опять, что ли, обморок?       — Вроде нет, — Гай чуть-чуть передвигается, сгибает колени — наверно, замёрз вот так сидеть на холодном. — Тебя затрясло, и ты отключился... но совсем ненадолго, не как в прошлый раз. Но вообще... знаешь, ты так выкладываешься теперь в сексе... это даже пугает немного. Раньше такого не было, ты замечал?       — Не-а, не замечал, — говорю я. — Наверно, просто привык, втянулся и стесняться перестал. А что, ты теперь не будешь со мной трахаться, если тебя это пугает? — спрашиваю нарочито дурашливо, чтоб было видно, что в шутку, а сам, честно говоря, боюсь — вдруг он скажет, что да.       — Да ну тебя, буду, конечно, — Гай легонько шлёпает меня по животу и ржёт. А потом говорит: — Давай, наверно, вставать и одеваться, а то я уже к полу примёрз. Тут у вас есть душ? Или что-нибудь, чтобы себя в порядок привести?       — Не, душа нету, есть раковина, — говорю я и трусь щекой о руку Гая. — В душ мы к соседям ходим... но не голыми же туда идти.       — Ну как-то да, — соглашается Гай. — Ладно, обойдёмся и раковиной, — и вместо того, чтобы действительно вставать, притягивает меня повыше, крепко обнимает и зарывается мне носом в волосы. А я ещё раз трусь щекой о его руку и говорю:       — Ты извини, что я тебя напугал... соскучился очень, вот и напрыгнул, — и поворачиваюсь немного, тянусь поцеловать в плечо... да, я знаю, чем это может закончиться, ну и ладно. А Гай смеётся:       — Рики, ты сумасшедший... да и я не лучше, — и это, наверно, правда. Но я ничего не хочу менять.       ... — Рики, я, наверно, поеду всё-таки, — Гай допил кофе, отставил кружку — и продолжил, не глядя на меня и опустив голову: — А то сорвался, никого не предупредил и... — и замолчал. А потом вздохнул. И мне очень захотелось подойти к нему и обнять. Вот только от установки не отойдёшь — я ускоренный режим запустил, хотя бы самый срочняк разгрести, который вечером отдавать, а то заказов реально гора была. В общем, не до обнимашек. Сказал только:       — Ты думаешь, я обижусь? — нарочно постарался как можно мягче, чтобы... в общем, чтобы не было понятно, что мне всё-таки немного обидно.       — Ну... не знаю. Я бы, наверно, всё-таки немного обиделся, — говорит Гай, повторив мою мысль слово в слово, как будто подслушал. — Да потому что... Реально, Рики, не знаю, что делать с этой ерундой в голове. Я ведь когда сюда ехал — всерьёз думал, что насовсем. Что только за вещами потом заеду. А приехал — и опять началось. Боюсь. И даже сам для себя не могу сказать, чего именно. Наверно, можно это как-то пересилить, перебороть... — он прервался, вытащил сигареты и опять вздохнул. — Только всё равно ведь буду дёргаться, придумывать себе что попало... что друзья подумают, что мать скажет... Хотя какая кому разница, где я живу и с кем. А если даже и есть разница... — он поднял голову, уставился на меня и сказал очень тихо, даже отчаянно: — Рики... тяжело мне без тебя. И с тобой... не получается. И... не знаю, — и замолчал. Только смотрит. И я всё-таки подошёл к нему и обнял. А он ткнулся в меня лбом, да так и застыл. И вот что делать?       — Ты хоть сейчас-то не дёргайся, — говорю. — Всё нормально, слышишь. Я тебя люблю... правда-правда.       — Угу, — говорит Гай. А потом вдруг шёпотом, с надрывом: — Рики, что же ты со мной сделал... — и обнял меня резко, вжался головой ещё сильнее... вот как.       Честно скажу — я даже рот открыл от неожиданности. И чуть оправдываться не начал — мол, а что я такого сделал? Не делал же ничего — на верёвке за собой не тащил и к себе не привязывал, просто жил, как всегда живу... ну да, только влюбился и скрывать это не стал. Но тут — на этот раз вовремя, спасибо ей за это большое — опять сдвинулась иголка в груди, заставила глубоко вдохнуть пару раз. Как будто пальцем что-то погрозило — мол, осади, не делай глупостей. И сразу же пропала боль, как будто её и не было. А Гай, наверно, почувствовал, что что-то не так — поднял голову, уставился на меня опять... с минуту, наверно, молчал. А потом сказал уже нормальным голосом, без надрыва:       — Тьфу... что же я такое говорю. Рики, прости, пожалуйста, я дурак, — и улыбнулся виновато. Ну, и я ему улыбнулся; а сам думаю — да оба мы дураки. И он опять повёлся на свою рефлексию, и меня чуть туда же не унесло. Вот бы сейчас потрепали друг другу нервы... хорошо, что получилось сдержаться. А Гай говорит: — Я послезавтра приеду, на все выходные. Можно ведь? — и взгляд такой, настороженный, как будто ждёт, что я... попрошу его сейчас не уезжать? Ну... может, и стоило бы. Только не попрошу. Говорю:       — Ага, давай. Заодно я дома прибраться успею, а то перед Роно до сих пор неудобно — пришлось бы ему в моём беспорядке ночевать, если б не Лато, — и прямо чувствую, как Гая попустило.       — Да ладно, не такой уж у тебя беспорядок, — он улыбается, явно обрадовавшись, что мы так легко смогли сменить тему. — А Роно у Лато даже понравилось, что-то они там обсудили ночью... — и я хочу было спросить, что именно, окончательно съехать с нашего тяжёлого разговора — но большая установка вдруг щёлкает, выплёвывает запоротый лист и отключается. И я, конечно, отскакиваю к ней, запускаю опять... только бы не взялась опять дурить, где я ремонт найду прямо сейчас? Нет, вроде работает, всё нормально... но на всякий случай выключил я ускоренный, лучше не рисковать. Ну, и остался торчать перед пультом... а Гай поднялся от стола, подошёл, обнял меня со спины:       — Рики... — проговорил почти шёпотом; потом наклонился, тронул меня губами по виску — и сразу же выпрямился, отстранился немного. Как будто чего-то ждёт. Чтобы я на самом деле попросил его остаться? Ага, и потом он всё время будет пытаться вырваться. И этого я, наверно, уже не выдержу. Конечно, постоянно сидеть и ждать — тоже не так уж легко. Но уж лучше ждать, чем чувствовать, что всё время ограничиваешь того, кого любишь, стоишь между ним и его свободой... а с Гаем так и будет, тут даже угадывать особо не надо. И он говорит, как будто опять читает мои мысли: — Не хочу от тебя уходить. Но... лучше рваться к тебе, чем от тебя, — и замолчал. Ну вот, пожалуйста, я прав. Только... почему же от этого так тошно, а? Глажу его руку — а Гай отзывается:       — Рики, спасибо тебе, — и замолчал, прервался; а я почему-то не решаюсь спросить, за что. Так и стояли с минуту, наверно, а потом Гай отстранился, отпустил меня и сказал: — Ладно, поеду... Найду сейчас Роно, наверняка ведь так и сидит там же, в мастерской. Спрошу, как он, когда собирается, а потом либо вместе, либо... В общем, до послезавтра?       — До послезавтра, ага, — я оборачиваюсь от установки, а он стоит возле двери и явно хочет что-то ещё сказать. Но так ничего и не сказал — махнул рукой как-то неловко и вышел, только дверные петли скрипнули. И звук его шагов сразу потерялся там, в коридоре, растворился в других шагах и в других самых разных звуках — потому что это ночью в Сердце Трущоб тихо, а сейчас-то не ночь... но я всё равно вслушиваюсь, сам не знаю, во что и зачем. А потом вдруг такой тоской накрыло с размаху, скрутило чуть не в узел, и слёзы, конечно же, попёрли, не успел я справиться и их удержать, и я шлёпаюсь на колени рядом с установкой, скрючиваюсь на полу и реву почти в голос... небо великое, как же я устал. И не будет у меня никакой семьи, давно уже это понятно, нечего тут ждать и врать себе тоже нечего. Гай так и будет всё время приходить и уходить, дёргаться, бояться, рваться на два дома... а потом настанет момент, когда мы друг друга окончательно измотаем, кто-нибудь сорвётся, и... и всё. Роно говорит, что хочет Гаю счастья... так я тоже хочу. Я люблю его вообще-то, на самом деле люблю, вот такого, какой он есть, со всеми его страхами, с оглядкой на матушку, с ненавистью к отцу... и со всем остальным, что там ещё у него в голове намешано. И не оттолкну никогда, сколько бы он кругами ни бегал. Ну, то есть... да, вот так зарекаться — дурное дело, но я правда не знаю, что должен сделать Гай, чтобы я начал отгораживаться. Но... а дальше-то что? Мне-то куда деваться, чтобы тоже не начать круги нарезать? Опять в работу упороться, как после Сары? Или в подвальчике сидеть с мужиками, ругаться за политику? Я так, пожалуй, чердаком поеду... или сопьюсь. Реально, чувствую, что вишу, как в тумане... и хоть бы кто знак какой подал, в какую сторону выгребать.       Над головой — протяжный писк: печать окончена, давай, мол, новое задание. Ладно, толку-то на полу валяться... лучше мне от этих слёз не будет всё равно. Пытаюсь было встать — и тут со стола, из лежащих внавал заказов, вываливается толстая потрёпанная книжка. И прямо корешком мне по лбу, аж в голове загудело. «Тайны и легенды Танагуры», том второй... это что, типа знак? Просил — так на, получи с размаху и истолковывай теперь... а хотя почему бы и нет. Хотел же поискать в книжках про подглядывающий экран... а можно и не только про него порыть, а, скажем, вообще про историю Трущоб, например, зря я, что ли, тут живу? Конечно, тоже так себе способ отвлечься... но уж всяко не хуже, чем сидеть с мужиками в подвальчике. А там, может, и у Гая что-нибудь в голове поменяется. В общем, как-то так, наверно, и будем делать.