Соклановцы

Небеса тишиной заполнены, И тогда явилось мне озарение, И стыдом наполнилось сердце моё. Песнь Андрасте 1:11

На обратном пути им не встретились демоны, не преградили путь отряды церковных рыцарей и не пришлось обходить Убежище по дуге, поэтому Симпентар мог только удивляться, как же быстро компания спустилась с горы. У баррикад ждали Вало-Кас и остатки калленовых солдат – маги расстарались на славу, большая часть людей уже стояла на ногах, пусть и не всегда твердо. Гванг бросилась к Асааре, увернулась от объятий косситки и затараторила, в самых смачных выражениях описав бойню на развалинах Храма. Со стороны сосредоточенные кунари, вслед за командиршей склонившиеся, чтобы лучше слышать гномку, выглядели как минимум забавно, впрочем, никто и прыснуть не посмел. Да и Вало-Кас, уложив в головах, что остановленный рост Бреши и раненые взаимосвязаны, поубирали клинки в ножны и добродушно отпихнули измотанных рыцарей, перехватывая носилки. Первый всегда казался Симпентару легким, но сегодня он так вымотался, что даже не спорил, когда здоровенный воин с разрисованным осиными полосами лицом сменил его. Охотник пошел рядом с носилками, с тревогой косясь на отрубившегося соклановца и с еще большим недоумением – на людей. Если кунари восприняли новости кто с удивлением, кто с недоверием, но в целом – почти равнодушно, покивали, похмыкали и уже через пару минут принялись перешучиваться на своем звонкоголосом, певучем языке, то шемлен выглядели как громом пораженные. И все сильнее нарастали, как шелест дальнего, но стремительно приближавшегося обвала, торопливые, скомканные, набиравшие уверенность шепотки. – …взрывом покарал грехи наши… – Истинно говорю, своими глазами видел, взял – и как зашил, во как! – …узнает мир благоденствия Создателя*. – Казнить еретиков! – Говорят, сама Андрасте явилась. Как-как, взяла и явилась, я будто больше твоего понимаю… – Вестник, говоришь? Ну а что… – Тише, идиот, ты бы еще при жрицах такое ляпнул! – Казнить! За Джустинию по меньшей мере четвертовать! – …не видел, но вот напарник мой, из диркового десятка, на мосту только так жив остался. – Вестник… Последнее предположение повторялось с завидным упорством, теряло интонации – если сразу, как закончила рассказ Гванг, звучало в нем и удивление, и паника, и откровенная насмешка, то теперь все чаще «Вестник…» произносилось в благоговейным придыханием. И эхо этих мыслей становилось все громче, потому что присоединялось к ним все больше людей. Посланные Лелианой вперед скауты опередили отряды на достаточное время, чтобы новости пожаром охватили все Убежище: навстречу вышли, кажется, все пережившие взрыв вместе с деревенскими обитателями, и было их не так уж мало. Симпентар скользил по лицам – стайка напуганных жриц, местные крепко сбитые селяне, десяток солдат, охранявших ворота Убежища, еще разведчики, слуги, рыцари, – и незнакомцы не стесняясь смотрели десятками пар глаз в ответ. И хотя было это сущей чепухой, Симпентару казалось, что он чувствует тяжесть и остроту этих взглядов, липших к узору валласлина, к изгибу лука, торчавшего над плечом, к фигуре Искательницы, вышагивавшей по другую сторону носилок и так же хмурившейся шепоткам и слухам. – Расступитесь! – толпа зашевелилась, неохотно расходясь перед человеком в спешно наброшенной – один рукав так и остался болтаться за спиной, – куртке. – Дорогу! Пропустите, ну же! Кассандра узнала то ли голос, то ли фигуру, прикрикнула – и люди шустрее бросились по сторонам, расступившись, наконец, перед шемом. Он подобрался к носилкам, окинул Катастроса одним взглядом и, сунув стянутую с плеча суму Симпентару – тот даже отнекнуться не успел на небрежно брошенное «Подержи-ка и не мешай», – прижал пальцы к шее Первого. Прямо так, на ходу сосчитал пульс. Из сумки одурительно пахло травами – веретенкой и эмбриумом в первую очередь, – и только поэтому Симпентар не стал швырять груз обратно: лекари – народ своеобразный, когда руки их доходят до дела, это он хорошо знал. – Не так плох, как я боялся, – кивнул своим мыслям шем и огляделся. – Не пробовали просто лириумом выпоить? – Ну, – замялась Кассандра, – не уверена, Адан, что дело именно в этом… – Я бы не рисковал, – Солас отвлекся от соседних носилок, закончив выплетать поддерживающее заклинание для обожженного еще на баррикадах рыцаря. – Это не обычное магическое истощение, его связь с Тенью сейчас работает по совсем незнакомым нам принципам. Был риск, что лириум лишь прорвет плотину меж ним и Завесой, не принеся облегчения, поэтому… – Понял, понял, – буркнул добродушно, огладив бороду, Адан, позволил себе слабую усмешку. – Редкий, но приятный случай, где нужна не помощь мага, но обычного лекаря. Искательница, мне надо провести более тщательный осмотр и приготовить кое-какие травы, я бы настоял, чтобы его принесли в мой дом… – Исключено, – Кассандра покачала головой. – Остальных занесут в ваш лазарет, но этого… Кхм, Катастроса – нет. Лелиана, – она обернулась и скорее жестом подозвала Соловья, – куда нам? Не в церковь же обратно… В церкви – Симпентар вздрогнул, – были, наверное, и нормальные комнаты, но он видел лишь тюремные камеры да узкие коридоры между ними, и ни сам возвращаться, ни прятать там соклановца не хотел бы. Должно быть, Лелиана увидела проскользнувшую на лице тень, улыбнулась мягко, поддерживая: – Нет, тут уже нашли подходящий дом. Идемте. Кое-как рыцари и скауты смогли разогнать толпу – да и у людей нашлись дела кроме как стоять навытяжку, разглядывая долийцев. Кто-то видел знакомых среди вернувшихся воинов и бросался с приветствиями и расспросами, кто-то находил родных на носилках – и несся помогать, несколько магов, протолкнувшись сквозь окрысившуюся на них толпу, тоже смешались с отрядом, окутывая носилки с самыми тяжелоранеными бойцами свечением. У самого дома, к которому вела их Лелиана, наперерез бросились двое эльфов, Кассандра дернулась, неосознанно положив ладонь на эфес, но тут же расслабилась, когда бегуны притормозили, а Симпентар с посветлевшим лицом шагнул навстречу. – Cillian, Neria, Mytal enaste vir, ga tel’din! [Киллиан, Нерия, Митал благословила нас, вы не погибли!] – сразу же узнал магов из Ралаферин охотник, улыбнулся – он уже успел похоронить всех сородичей, и даже двое выживших были в его глазах свидетельством высочайшей милости Творцов. И может, не только Ралаферин повезло в таком случае спастись во взрыве? Долийцы тоже обрадовались, покосившись на шемлен – не прогонят ли, – пристроились к отряду, Нерия, более скорая на язык и мысли, выпалила на одном выдохе кучу вопросов, пока Киллиан, чуть прищурившись, пытался с расстояния в пару шагов разглядеть Катастроса и его недуг. Вздохнула обреченно, даже с раздражением, Кассандра, и Симпентар – взглянув на нее и сородичей, – перешел на торговый. – Да, это правда, Катастрос остановил рост Бреши, большего сам не знаю. Мне сказали, это истощение, с ним все будет хорошо. Вы… – он помедлил и все же решил уточнить. – Еще кто-нибудь уцелел? Нерия поджала губы и отвела взгляд – жест сказал больше, чем многие другие слова. Значит, только по паре представителей от Ралаферин и Лавеллан… Плохо, очень плохо. Два самых дружественных шемлен клана, к тому же, почти самых крупных, в то время как не осталось никого от Йонвин и Уинбоу, например – поползут слухи. Можно ждать на ближайшем Арлатвене самых странных и нелепых упреков, горечь от потери сородичей только подогреет старые споры – как же все невовремя… Вопросы роились в голове, но Симпентар решил отложить их на потом – они, наконец, пришли, практически растеряв всю толчею сопровождения. Домишко был тесный, всего лишь сени да небольшая комната – наверное, жил тут раньше какой-нибудь ремесленник, который больше времени проводил в мастерской, чем под родной крышей. В такую тесноту забиться все не могли, и разномастная кучка застыла перед порогом, решая, кто здесь необходим, а кому стоит уйти. – Сгружайте окучурика, парни, и пойдем, – приказала Асаара своим наемникам и обернулась к Соловью. – У меня два антаама по семь бойцов, еще столько же у хартийских. Нам бы это… Казарму какую или хотя бы дом, ближайшие пару дней перекантоваться и раненых подлатать. Мы заплатим, только вот… – Только вот не в деньгах дело, – перебила ее Лелиана и задумалась, скрестив руки на груди. Наконец, кивнула собственным мыслям, заговорила. – Таверну знаете? Отлично. Дом направо, два вверх, после лестницы. Там лазарет, самых ваших тяжелораненых примут, остальным придется по палаткам переждать. Зайдите в церковь через пару часов вместе… с Гванг, да? Обсудим, что дальше. Косситка только покивала, но ушла, прихватив своих парней – и долийцев заодно, – крайне довольная сделкой. Нерия и Киллиан, конечно же, хотели остаться и помочь с исцелением, но тут на них вызверился Адан – мол, он тут и так занят Первым, пока в лазарете умирают, не дождавшись помощи те, кому она нужнее, – и пристыженные маги поспешили внести свою лепту в общую суету. Симпентар предпочел бы наоборот – чтобы Адан отправился к шемлен, а ученики Элиндры Ралаферин занялись соклановцем, – но промолчал, благодарный, что никому не вздумалось и его гнать взашей. Он зубами бы вцепился, если бы попытались, но здорово было, что обошлось без новой ссоры. Хотя все равно потряхивало – то ли от нервов, то ли от жаркого тепла: дом был натоплен так, что в проеме распахнутой двери клубилось плотное марево, а в пальцах, стоило сделать первый вдох за порогом, начало покалывать. Симпентар сгорбился, растер ладони и спрятал в карманы; тихо, стараясь не мешать лекарю, развернувшему около кровати с больным бурную деятельность, прокрался вдоль стенки в угол комнаты, почти вжался в бревенчатый сруб, наблюдая за Аданом. Дом сразу, стоило лекарю распотрошить сумку, напитался кисловатым запахом веретенки. Солас подсказывал, Адан скупо отвечал – вмешательство незнакомца ему явно не нравилось, но пришлось с этим смириться, так как все-таки лекарь понимал про мажий недуг далеко не все. Они обложили лихорадочно покрасневший в тепле комнаты лоб Катастроса компрессами, Адан перебинтовал, вымочив в отваре эльфийского корня, ожог на запястье и еще несколько царапин на руках помельче, снова прощупал пульс – и, явно довольный результатом, быстро собрался, оставил на столе буквально пару флаконов с расшифровкой, пообещал зайти к ночи и удалился. Совершенно случайно прихватив с собой Соласа, будто мешочек с травяной смесью – в общем-то, прав был, если раненых хотя бы в половину от того количества, что вообразил себе Симпентар, когда узнал о взрыве… Они остались втроем – охотник, Лелиана и Кассандра, решавшие сейчас, кажется, судьбу Убежища. Искательница изобразила нарочитый интерес, оглядываясь на пустовавшие пыльные полки и клетчатые покрывала на лавках, Соловей покосилась на нее с насмешкой – но приняла переложенную на нее обязанность. – Мы вынуждены попросить вас остаться. – Да, я понимаю, – Симпентар неловко – разве были сомнения, – пожал плечами. – Брешь ведь не закрыта, да и кто убийца… Лелиана усмехнулась – ломко, словно досадовала собственной неточности, – покачала головой, жестом придав неизменившемуся сладкоголосью много больший вес. – Боюсь, пока рано загадывать так далеко. Раненые, выжившие, неопределенность положения, будут проблемы с поставками и… – Короче, – перебила ее, нахмурившись сурово, Кассандра, – о Бреши мы будем думать точно не сегодня и вряд ли завтра. Нет, Соловей о другом. Вы не просто должны остаться в Убежище, но ждать прямо тут и никуда не деваться. – Мы должны убедиться, что вам никто не навредит, – улыбнулась, смягчая порыв Искательницы – напарницы, подруги, просто знакомой? – Лелиана. Охотник хмыкнул, вспомнив все крики с призывом к самосуду. Звучало толково, и хотя ему казалось, что где-то там, в тишине, в которой умерли все недоговоренности, похоронен еще один смысл – следить будут не только, чтобы не нанесли вред, но и чтобы сами долийцы никуда не сбежали, – кивнул. – Разумно, – только сказал он, и Кассандра выдохнула, явно обрадованная, что все обошлось так просто. Они отговорились делами и тоже удалились. Симпентар обошел комнату, примеряясь к тесноте шемского жилья – то есть, в аравеле вряд ли было бы просторнее, но зато никто не попытался бы ограничить их свободу, – перебрал оставленные Аданом склянки, скорее на запах, чем по записке, определив, что к чему. Снадобья Хранительницы, в общем-то, не сильно отличались. Он булькнул половину флакона настойки на эльфийском корне в кружку с водой, сбросил наконец лучную перевязь и, присев на край кровати, с тоской покосился на соклановца. Даже после лекарской помощи выглядел Катастрос неважно. Под глазами залегли тени, черты обострились, побелевшие губы растрескались, дыхание было размеренным, но тяжелым – грудь поднималась почти судорожно, одним рывком. Симпентар поболтал в кружке ткань бинта, обтер самым кончиком запекшуюся в уголке губ кровь, осторожно, по капле сцедил настой с ткани в приоткрывшийся на вдохе рот, прислушался, приложив ухо к груди – нет, в дыхательное горло не попало, все в порядке. На бледном лице валласлин казался почти таким же ярким, как в день нанесения – цвета спелой ягодной мякоти или, как больше нравилось Катастросу, оттенка пламенного ореола. Симпентар вздохнул – как назло, вспомнилось всякое. Однажды ему уже довелось сидеть у постели Первого, сжираемого болезнью, но тогда за спиной Хранительница возилась с травами, и родители, и младшие брат с сестрой готовы были сменить его в любой момент – помочь, поддержать, напомнить, что они не одни и Катастрос одним никогда не останется. Тогда они были дома, и даже жуткая лихорадка казалась лишь мороком, случайным дуновением бури, за которой обязательно вернется солнечная погода. А сейчас не было никакой уверенности. Ни в чем. Впервые за день Симпентар так отчетливо, до рези в мыслях понял, что они в настоящем, беспросветном одиночестве: двое долийцев посреди человеческой деревни… И метка, Брешь и демоны еще знает что. Он снова вздохнул и натянуто, самыми кончиками губ улыбнулся, приметив, как чуть успокоилось после лекарского снадобья дыхание Катастроса. – Куда же мы вляпались с тобой, братишка, – прошептал Симпентар, осторожно, словно боялся разбудить – хотя Первого сейчас можно было волоком с постели тащить, не очнулся бы, – отвел с его лба прядь, грязную от копоти и пота. Посидел так несколько минут, потом неохотно – ленное тепло пробралось под рубашку, мякотно разлилось по телу, - заставил себя убрать руку и подняться. Кровать в комнате была только одна. Он напился воды, лязгнув зубами о край кружки, порывшись в запасах Адана, бросил под язык кусочек сушеного эльфийского корня, разгрыз – желудок недовольно заворчал, требуя чего-то посерьезнее, но дурман подействовал, как Симпентар привык, уже через несколько минут усталость из болезненной растворилась простым переутомлением, отступила боль мелких ожогов и царапин. Подсунув под голову свернутое одеяло, он блаженно растянулся на лавке, радуясь хотя бы тому, что больше не гудят ноги и не спирает грудь на месте кровоподтека каждый вдох. От такого счастья и голод перестал казаться проблемой. Обычно корень бодрил, Симпентар уставился на потолок, предвкушая томительное бездеятельное ожидание, но избавление от напряжения и схваток отдалось в теле такой звенящей пустотой, что уже через несколько минут он заснул. Адан зевнул в кулак, покряхтел, подвинув складную лесенку ближе к стене, вскарабкался по ней и вытянулся на носочках, обшаривая верхнюю полку. Его балахон неудобно задрался, показалась неопрятная бахрома нижних штанов, на ботинках виднелись серые грязевые разводы – почти такие же тенями залегли под его глазами. Лазарет насквозь пропитался запахами трав, гноя и похлебки, и лекарь тоже благоухал кислой веретенкой и несвежими ранами. – Эх, лотоса не осталось, – пробормотал он рассеянно и снова, украдкой, зевнул, спустился, неловко балансируя, с лесенки, шлепнул о стол несколько пыльных от древности мешочков, сквозь грубую дерюгу которых пробивались соломинками сухие стебли. – Значит, так, заваришь вот это, обязательно с медом, на кухне у Мириам возьмешь, вместо укрепляющего сгодится. Затемненный флакон еще не весь израсходовал? Ага, хорошо, тогда как вчера, пятнадцать капель на кружку, но два раза в день… Так, припарки ему ни к чему больше, благодать закончилась… канаварис у меня тоже на исходе, а раненым он нужнее, чем Вестнику. Выходит, все. Запомнил? Симпентар едва не дернулся – так обыденно, словно уже само собой разумеющееся, назвал Адан соклановца Вестником, – впился взглядом в усталое, измученное бессонницей лицо лекаря. Там не было ни издевки, ни фанатичного трепета, как послышалось долийцу в начале – помедлив, он кивнул и принялся распихивать мешочки по карманам. – Спасибо. – Было бы за что, – отмахнулся, продолжив рыскать по полкам – тоже в нежданном месте, над камином, – Адан, покосился с долей участия. – Сам как? Ожог не беспокоит больше? – Солас залечил утром. Все в порядке. Спасибо еще раз. Тени в каморке лекаря лежали плотные, как из ткани сшитые; Адан буркнул что-то про мажье искусство, вздохнул почти завистливо, хотя – Симпентар не был уверен, но ему так показалось, – все же вымучил улыбку на прощание, ободренный неловкой, но искренней благодарностью. Тяжесть в карманах тяжестью лежала где-то на совести. Попасть к Адану – и уйти от него, – можно было только миновав палаточный лагерь, разросшийся вплотную к лазарету. Тяжелораненых разместили в Церкви, где потеплее, здесь же дожидались выздоровления те, кому успели помочь вовремя – и все равно, стоило Симпентару протиснуться через захламленные ящиками сени, вместе с ароматом первопадного морозца в ноздри ударил все тот же лазаретный запах, разбавленный кажущейся свежестью и от того еще более едкий и неестественный. Прошло уже два дня с момента взрыва, но люди продолжали умирать. Небо коптили погребальные костры, воздух полнился гулом голосов: пока на одном конце Убежища читали отходную молитву, на другом бойкая послушница, то и дело дуя на красные от холода пальцы, разливала всем желающим похлебку из заходившегося паром котла. В очереди толпился самый разный люд – и крестьянка с жавшейся к материнской юбке девчушкой, и пара перешучивавшихся солдат, и смиренно ждавший с котелком – на весь отряд, наверное, – коссит, зажатый меж молоденькой жрицей и рослым храмовником в латанном-перелатанном доспехе. Громыхал за воротами кузнечный молот, ржали, хрупая овсом, немногочисленные выжившие лошади, пацан-вестовой несся напролом к церкви, чавкая по грязи огромными, ему не по размеру сапогами. Симпентар не знал, что и думать; стоило на краткий миг закрыть глаза, ему казалось, что это кипит вокруг беспокойная клановая жизнь: дома ведь тоже хватало деловой суеты, особенно в преддверии зимы – и галлы мычали в загонах, и дети носились меж взрослыми, перекликаясь подобно птахам в своих играх, и кипели котлы с общим обедом. Только иллюзия не жила долго – он открывал глаза, промаргиваясь от скупого, но болезненно-белоснежного горного солнца, и видел, что больше чем половина подвод, вкатывавшихся под ворота деревни, была по обрешетку забита телами в холщовых мешках, заменявших разом и гроб, и саван. Он слышал утром от Варрика, забежавшего проверить, «не очнулся ли их Красавчик-спаситель», что Лелиана подняла на уши свою сеть и разослала воронов по всем ближайшим баннорнам с просьбами о помощи. Но пока придут ответы, пройдет еще несколько дней, а лекарств, еды и топлива не хватало уже сейчас, потому что все прибывшие на Конклав купцы и поставщики предпочитали держать товар поближе к Храму и покупателям – а значит, мало что осталось от богатых караванов после взрыва. – Мам, ну мам, – подергала девчушка в очереди лоскутную юбку родительницы. – А папка когда вернется? – Нескоро, родная, – тускло, проглотив спазм, ответила ей женщина, поправив встрепанные вихры на белобрысой голове. – Мы уже говорили об этом. Папа сейчас очень далеко. – А почему он не может быть ближе, – надула девочка губы, – папа обещал гостинцы. Я есть хочу. Женщина вздохнула, плотнее прижала дочь к себе, виновато улыбнулась очереди – кто смотрел на малышку с понимающей тоскливой улыбкой, кто, наоборот, раздраженно поджал губы. – Потерпи, родная. Сейчас заберем свой паек и пойдем домой. – Не хочу паек. Он невкусный… Симпентар отошел достаточно далеко и не расслышал, что ответила ребенку мать. Но от радости, что удалось выбраться наконец из четырех стен, не осталось и следа, на душе было муторно, если не сказать – погано. Что такое голод, он знал хорошо: даже в теплой Марке случались холодные зимы и бедные на добычу лета, когда протянуть от дня Гиланнайн на старых запасах удавалось клану только туго, до хребта затянув пояса. После этого странно было смотреть на шемские таверны, где дичь покупалась не ценой многочасовой охоты, но парой монет, и на вертких служанок, разносивших по Убежищу собранные на кухни корзинки. К ним в дом тоже такая наведывалась исправно утром и вечером, Симпентар хмурился – ему не нравилось, что тощая, явно из эльфинажных девчонка именовала его господином, как какого-то шема, отмалчивалась на все вопросы, шугано посматривая снизу вверх, ставила корзинку на стол и убегала, подобрав юбки, обратно по делам. Он вспомнил, что в этих подачках может не водилось изысканных яств, но хлеба, сыра и вяленого мяса – которого явно не доставало в общих котлах, – хватило бы не на одного эльфа, а на небольшую семью. И стало Симпентару от этой мысли мучительно, до спазма стыдно. Долиец, объедающий шемлен: звучало бы смешно, не будь в этом столько позора! Он оглянулся вдоль улицы, но увидел лишь спину удалявшейся женщины; вокруг нее, подпрыгивая от нетерпения, кружилась девчонка, тугие косички торчали в разные стороны как пустившиеся в рост рожки – то-то наемник из Вало-кас так улыбался, снисходительно поглядывая на ребенка. С расстояния в несколько домов никак было не различить, острые уши у девчонки или плоские. Симпентар поежился неуютно, нырнув носом в ворот куртки, нащупал в карманах травяные мешочки, прикинул, насколько ему стоит торопиться – и решил возвращаться в дом через прицерковную площадь, потому что поводов поискать кого-нибудь для серьезного разговора накопилось достаточно. Он ускорил шаг, согреваясь; снег, сбитый сотней шагов в плотную корку, беззвучно проскальзывал под подошвами. Краем глаза охотник замечал, как взмахивали на ходу руками, силясь удержать равновесие, шемлен, но едва ли при этом мог разглядеть, с какой завистью косятся деревенские на его спокойную, выверенную, чтобы не спугнуть зверя, походку. На людей он не смотрел почти – предпочитал слушать, не только слова, но и то, как они были сказаны. Что-то было знакомо – злость и раздраженное шипение в спину, что-то – совсем непривычно: протяжные вздохи и неизменное, как бич щелкавшее по загривку «Вестник». И Варрик, и Солас предупреждали, но тогда он не сильно поверил – мало ли что могло привидеться шемлен в белой горячке ран, – и теперь собственными ушами мог убедиться в своей неправоте. Было неуютно, еще больше – страшно: Симпентар знал, чего ждать от обычных горожан, купцов или путников на тракте, а эти люди – такие же, как всегда, две руки, голова, дурацкие уши, нелепая одежда, в которой не прожить в лесу, – были ему совсем незнакомы. Он понятия не имел, чего ждать от них, к чему готовиться, когда Катастрос очнется. Хотя одно понял наверняка – Первый влип не просто глубоко, но еще и надолго, потому что пока зеленеет в небе Брешь, домой ему путь заказан. И охотнику тоже. Стараясь не думать об этом – и в который раз споткнувшись об эту мысль, сбившись и с раздумий, и с шага, – Симпентар свернул на площадь. После тесно прилепленных друг к другу домишек, меж которыми далеко не всегда можно было даже телегу протащить, просторный пятачок пространства был отдушиной в прямом смысле слова… Был бы. Здесь тоже жгли трупы. Мешки успели пропитаться где кровью, где жирной копотью обгоревших тел, ночные заморозки превратили пятна в плотную корку, из-за которой мертвецкое облачение слипалось намертво. На глазах охотника двое рыцарей, помогавшим жрицам, обухами топоров раскололи корку льда, схватившись за мешок с обеих сторон, потащили в сторону костра, постарались как можно ровнее уложить на тлевшие угли к другим телам, но слой прогоревших ветвей где осыпался от тяжести, где просел. Рыцари покосились друг на друга, молча покачали головами и пошли за следующим телом; жрица, подол которой был до колен вымазан гарью, с таким же посеревшим от дыма лицом, кое-как, покряхтев, поправила мешок, закашлялась надсадно в кулак и, отойдя к изголовью тел, развела в сторону руки, загундела под нос отходную молитву. Симпентар прислушался, но разобрал лишь отдельные слова: Песнь Света лилась тяжелым, охрипшим шепотом, проглоченные окончания склеивали фразы в единый заунывный мотив. Рыцари притащили еще одно тело, уложили в щель меж остальных мешков и, смахнув с лбов пот, принялись обкладывать костер дровами. С каждым мгновеньем наблюдений долиец холодел все больше. Он видел, тела кунари и гномов пока не трогали, но ведь если погибшие в Храме обгорели до неузнаваемости… Где-то там, в любом из костров, коптящим небо над Убежищем, мог лежать сородич. Двух дней с лихвой хватило, чтобы припомнить каждого сородича и их валласлины, прочесть нужные молитвы, каждую завершая просьбой Фалон’Дину, чтобы уберег на пути в свое царство, и все равно… Все равно кольнуло нехорошо за грудиной. Он должен был хотя бы подумать об этом раньше, чем увидел. – Эй, Хмурик! – раздался голос Кассандры. Симпентар встрепенулся, сбрасывая оцепенение, заозирался – Искательница призывно помахала, заметив его ищущий взгляд, и остановилась, хотя до этого со своей спутницей, кажется, шла к дверям церкви. Издалека Симпентар ее не узнал, а уже вблизи понял, что и не должен был. Девушка зябко ежилась, пряча ладони в рукавах беличьего полушубка, впрочем, вряд ли бы мех спас ее – щегольская одежка едва прикрывала бедра, ниже торчали ноги в золотистых лосинах и такие же щегольские, даже с бантами, сапожки. И пахло от нее – перебивая вонь костров, аромат снега и хвои, – жарким летом, чем-то цветочно-персиковым и упоительно-сладким до жути, Симпентар едва не облизнулся, распознав пряную медовую ноту сложносоставных духов. – Здорово, что мы тебя встретили, – с ходу буркнула хмурая Искательница. – Я все никак не дойду до вас. Как Катастрос? – Солас говорит, или к вечеру очнется, или завтра, – Симпентар опустил еще кучу подробностей, которыми поделился маг, вместо этого вытянул шею из ворота, огляделся – не мелькнет ли меж шатров и тентов, откуда вышла Кассандра, рыжая макушка. – Где можно найти сестру Соловья? Искательница поскребла неуверенно затылок и тоже огляделась, будто надеялась, что на вопрос ответит сама Лелиана. Та, конечно, из воздуха не явилась, Кассандра хмыкнула, открыла рот, закрыла, нахмурилась и покосилась на спутницу. – Жозефина, ты утром с ней… Девушка неловко, опустив взгляд, кашлянула – с каким-то прозрачным, трепетным, как взмах ее ресниц, намеком, который долиец заметил, а о чем он, понять не смог, – и вопрос Кассандры выродился в сдавленное мычание в зубы. – Да, как я могла забыть, – подбирая слова, спохватилась Искательница, повела плечами, оборачиваясь к охотнику. – Это леди Жозефина Монтилье, она… м-м-м, прибыла на Конклав по приглашению Лелианы. Жозефина, это Хму… Симпентар. Я рассказывала. Охотник одарил Кассандру презрительным взглядом – и она туда же, вслед за Варриком, до чего же липкие прозвища придумал этот прохвост! – и постарался выдавить из себя приветствие так, чтобы гостье не перепало ни капли его раздражения. – Рад встрече, монна Монтилье. – Andaran atish’an, – отозвалась она, присев в легком, едва шевельнувшем бахрому полушубка книксене, и улыбнулась – лукаво и с искорками в глазах, – когда Симпентар ошарашенно вылупился на нее. Конечно, сквозь эльфийский пробился журчащий, словно ручеек, северный акцент, к которому долиец привык в Викоме – и сразу стало понятно, что гостья прибыла из Антивы, – но сам факт… Шемлен не переставали удивлять, да так, что хоть челюсть подвязывай! – Вы говорите на эльфийском? – пробормотал совсем не то, что следовало, Симпентар, но неверие его было слишком велико, чтобы сделать вид, будто все в порядке вещей. Жозефина засмеялась – так же звонко, как говорила, – покачала головой, и золотистые капельки-сережки вспыхнули искрами, запутавшись в воротнике полушубка. – Нет, увы. Вероятнее всего, вы были свидетелем всех моих возможностей. Сейчас я так жалею, что не упросила Лелиану научить меня большему – но кто мог предсказать, как быстро мне пригодятся наши с ней уроки. – Да, я слышал, как говорит сестра Соловей. Она очень хорошо владеет языком. Может, знаете, кто ее учил? – вдох едва протолкнулся внутрь – Симпентар побоялся спугнуть неосторожным вопросом разговорившуюся антиванку, попробовал обронить так, чтобы прозвучало нарочито-небрежно, хотя даже Кассандра, кажется, не поверила, дернула уголком рта почти снисходительно. – И знаю не я одна. Она ведь год путешествовала с Героем Ферелдена, разве вы не слышали? Он потряс головой и, хотя думал, что таращиться сильнее уже не сможет, все-таки вытаращился. – Сестра Соловей… С Махариэлем? – пробормотал Симпентар наконец, чувствуя, как предательски изменяет, скатываясь от волнения в сип, голос. – С самим Махариэлем? Мозговые извилины зашевелились с такой скоростью, что показалось, от висков сейчас повалит пар. Конечно, Хранительница Ланайя рассказывала на Арлатвене, когда зашла речь, что путешествовал Махариэль в самой странной компании, и была там – припомнил, нахмурившись, долиец, – рыжая лучница из шемов, которую, хвалили охотники, видевшие ее в деле. Но он и подумать не мог, что ею окажется Лелиана! – С вами все хорошо? – обеспокоенно качнула головой, спросив еще быстрее обычного, Жозефина. Симпентар торопливо закивал, хотя даже не попытался сосредоточиться – знал, что еще долго в голове все будет скрипеть, кричать и никак не укладываться ровно, отвлекая его от мыслей. Подумать только. Спутница самого Героя Ферелдена оказалась церковницей, которая, однако же, одна из первых признала, что во взрыве виноваты не долийцы. Как все сложно было. И как – невообразимо странно, потому что одно лишь прикосновение к памяти о рассказах Хранительниц Маретари и Ланайи всегда вызывало у Симпентара улыбку, а тут… Он же, наверное, сможет даже однажды подловить момент и спросить у сестры Соловья что-нибудь напрямую… – Ты, кажется, зачем-то искал Лелиану? – Да, – все-таки собрался с мыслями Симпентар, снова посерьезнел, хотя далось возвращение к делам с трудом. – Мне сказали, она заведует воронами. Я хотел узнать, можно ли отправить птицу в клан… Вздохнули они одновременно, правда если у Жозефины получилось снисходительно, то Кассандра не стеснялась, фыркнула, сложив руки на груди. – Ты же понимаешь, что нужен воспитанный вами ворон, чтобы доставить письмо куда-то там в леса? Смотрела она с неискренним каким-то сочувствием – увы, мол, ничем не можем помочь, – и Симпентар терпеливо перевел дыхание перед тем, как объясниться. – Я знаю. Письмо надо отправить в Виком тому, кто может передать его старосте эльфинажа. Среди местных есть те, что смогу отыскать стоянку. Клан, – он помедлил, пригляделся к солнцу – стояло оно невысоко над горами, которые отбрасывали на Убежище сизую плотную тень, – как раз будет возле города, дней через десять-пятнадцать. – И что, – Кассандра удивленно приподняла брови, – работает такая комбинация? У вас в каждом городе такие друзья? Долиец помедлил – ему показалось, Искательница хотела спросить что-то совсем другое или совсем иначе, но понял, что проще отвечать, как есть, чем выискивать смыслы в интонациях. Этим пусть Катастрос занимается, он мозговитый – в отличие от охотника с совсем другими задачами. – Да. В каждом городе, возле которого мы кочуем, есть те, кому можно доверить такое дело. – Я даже не подумала, что возникнет столько сложностей, чтобы связаться с вашей Хранительницей, – Жозефина обрадованно всплеснула руками, – зато вот сразу и решение. Мне, как послу Ин… Вдруг Кассандра шикнула на нее, и антиванка, на миг замявшись, зажурчала дальше, будто и не было никакой паузы. – Нам очень хотелось лично описать Хранительнице, как обернулось дело с Конклавом и вашим Первым. И, конечно, будет разумно приложить в таком случае и ваши письма… От вас обоих наверное, да? – Да… Конечно, да, – так и не сообразив, что это вообще было, охотник мигом выбросил заминку из головы. – Так что… Это возможно, да? – Более чем, – кивнула Кассандра. – Я передам Лелиане, как поймаю ее, все равно еще нужны будут пара дней утрясти все… все это безумие. У тебя все? Поинтересовалась она нетерпеливо, покосившись на церковь и дав понять, что уже задержалась много дольше, чем хотела. Симпентар вздохнул – к сожалению Искательницы, он еще не закончил, – и только понадеялся, что не начнет просьбой новый спор или еще более страшную перепалку. – Да, – поймав взгляд Кассандры, медленно сказал он. – Я хотел также знать, было ли разрешение выбраться из дома заодно разрешением покинуть Убежище… Ненадолго, – спохватился он, уже не так спокойно, щупая зыбкую почву доверия, добавил почти робко. – И где я могу достать веревку, нож и пару мешков. – Но ведь вам никто ничего не запрещал! – встряла, переведя взгляд на Искательницу, Жозефина, и улыбка ее почти сразу погасла – та виновато отвернулась, потерла мозолистыми пальцами шею, словно разминала затекшие мышцы загривка. – Вообще-то нет, – пробормотала Кассандра наконец и, кажется, чуть обрадовалась, заметив, как спокойно ждет долиец ответа. Действительно, через Соласа утром он узнал, что договоренность не покидать дом можно больше не блюсти, но даже на короткой прогулке до Адана видел, как на каждом перекрестке чей-то расчет расставил караульных, как игрушечных солдатиков, и как все недовольные, которые сплевывали под ноги, завидев долийца, тут же дергано озирались на рыцарей и торопились убрести по своим делам. Правда, за всю дорогу Симпентар встретил таких упертых полторы калеки – на фоне десятков оскорблений, брошенных в спину в день взрыва, и уж тем более привычной ругани и ненависти в Тантервале или Киркволле это была сущая мелочь. Должно быть, Лелиана и Кассандра очень постарались, чтобы Первый был в безопасности… И чтобы «Вестник» звучало в шемских шепотках чаще, чем «долийский выродок». – Зачем тебе? – спросила наконец Кассандра. – У вас туго со снабжением, – Симпентар пожал плечами, – а в леске за озером водится дичь. Я мог бы раздобыть что-нибудь к ужину. – Ну… – Искательница попыталась улыбнуться поощрительно, но вышло у нее весьма неуверенно, – ты не единственный охотник в Убежище, так толку. Все зверье после Бреши как не в себе, пуганое, думаешь, тебе первому в голову эта мысль пришла? Наступила очередь Симпентара смотреть снисходительно – утром на подоконнике он видел соскочившую с крыши малиновку, и уж если птицы вернулись, значит, даже своенравные горные козлы последуют за ними как можно скорее. В конце концов, это только разумные смотрят вверх – и пугаются Бреши, – у животных другие заботы. Где бы добыть себе еды, например – а по пути на Конклав он успел присмотреться к местности и даже без карты мог ткнуть в пару полян в окрестности, где под осенним тонким снежком зеленело еще достаточно травы, чтобы приманить дичь. – Не первому, – спокойно качнул головой Симпентар, – но насколько я знаю, других долийских охотников у вас нет. Кассандра кивнула – справедливое замечание, – поиграла желваками, задумавшись, и выдохнула, опустив напряженные ломкой линией плечи. – Ладно, – она махнула рукой в сторону дальнего тента. – Там наш интендант, Тренн. Возьмешь, что нужно, скажешь, я разрешила. Постарайся вернуться до заката… И что б без фокусов! Симпентар вспомнил, как то же самое говорила Искательница, когда перерезала веревки на его запястьях: три дня назад, но так давно из-за томительного, никчемного ожидания, из-за свинцового с прозеленью неба и тревог. Для него прошло будто бы несколько недель – а ведь Искательница решала кучу вопросов по всему Убежищу, сколько, интересно, прошло для нее? Сутки? Несколько месяцев? – Конечно, как скажешь, – не стал спорить Симпентар с вполне разумным условием, почти задохнулся восторгом – к демонам Убежище, его ждет лес! – и, опустив взгляд, самыми уголками губ улыбнулся. – Спасибо. Бараны вскинули головы. Симпентар понял, что они все же услышали последний его шаг, застыл недвижно, разглядывая небольшое, в пять голов стадо. Укрытием ему служили поредевшие к зиме бересклетовые кусты и даваемая ими тень, ветер если и дул порывами – то в лицо, поэтому выдать охотника мог лишь скрип снега под шагами. Конец осени – плохое время для крупной дичи, так не подкрадешься, для снегоступов даже в горах снега пока мало – лишь проваливаться будешь, только у долийца, понятное дело, особого выбора не было. Не торопясь, он поднял лук с наложенной стрелой. Ближе всех топталась самочка со скругленными рогами, но ее охотник пожалел, как и вожака – остальные звери в стаде были молодыми, без старика не выживут до весны. Наконец, Симпентар выбрал рыжеватого барана ярдах в ста пятидесяти от своего укрытия, медленно вдохнул, оттянув тетиву до щеки, и выстрелил с краткой, вжикнувшей, как стрела по перчатке, молитвой. Вожак, тряхнув башкой, одновременно с выстрелом сиганул с камня, выбив копытами звонкие искры, взрыл приземлением снег и бросился, петляя, к перелеску, уводя за собой остальных. Симпентар мог попытаться зацепить еще одного зверя – достаточно попасть в круп убегавшего барана, сбив галоп, и добить второй стрелой, – но не стал. Пусть время для охоты было неудачное, он все-таки смог набить за день добычи достаточно, чтобы не брать у леса больше, чем тот мог дать. Уже не скрываясь, долиец выбрался из кустов, на ходу убрал лук за спину, вытащив широкий охотничий нож, подбросил в ладони, поймав обратным хватом. Больше не было нужды ступать, выверяя каждый шаг – снег под пятками чуть поскрипывал, продавливаясь до каменистой земли и жухлой травы, коловшей босые ноги. Холодно было, конечно, до судорог, но шемлен совсем не умели шить сапоги так, чтобы зверь не слышал поступи. Симпентар обошел пастбище, на пробу ковырнул места, где снег поплыл прогалинами от дыхания животных, хмыкнул – как он и думал, в сплетении жесткой травы прятались пожелтевшие побеги эльфийского корня. Скукоженные листья обвисли, в стебле не осталось ни капли целебного сока – плохая замена запасам Адана, конечно, но в корнях еще должно было хватить силы, чтобы помочь раненным. Он разрыл ладонью снег и, помогая ножом, выковырял из земли с десяток крученных корешков. Бережно обвернул тряпицей, спрятал за пазуху – нельзя, чтобы заледенели намертво, после такого они даже для простого отвара станут бесполезны, – и вернулся к пораженному зверю, присел возле на корточки, зарывшись пальцами в густой мех на загривке. Стрела вошла как положено – под углом и в сердце. Несколько прядок шерсти уже окрасились алым, а когда Симпентар выдернул древко, крови стало еще больше – полилась широкой струей, пропитывая мех и снег вокруг добычи. Он зубами стянул перчатки. Дождался, пока струя начнет иссякать – за это время кисловатый запах крови забился в ноздри, утопив в себе ароматы морозца, хвои и взрытой земли. Отложил стрелу, с которой счистил шерстинки и ошметки мяса, в колчан, перехватил нож и, прижав тушу за шею к земле, одним отточенным движением вспорол брюхо от горла до паха. На снег вывалился спутанный ком серо-сизых внутренностей, Симпентар осторожно, чтобы не повредить их, отбросил пальцами извивы кишок, отсек для себя шмат темно-красной, почти черной печени, остальное отгреб подальше – дань падальщикам. Вороны, вон, уже закружили над макушками ближайших елей, выжидая, пока охотник покинет поляну – а позже, может, и волки подтянутся, голодно им сейчас по соседству с людьми. Оттянув края разреза, Симпентар выскоблил ножом грудную клетку, отшвырнул в кучу внутренностей ошметки легких, сердце, стремительно остывавшее в ладони, наоборот, бережно выложил на снег рядом с печенью. Дальше пришлось повозиться – баран был тяжелый, пачкать в крови не только руки не хотелось, и он за рога оттащил его под ближайшее дерево, споро опутал последним огрызком веревки за ноги и конец перебросил через нижнюю ветвь, до середины взобравшись по стволу. Покряхтел, подтянув тушу на достаточную высоту, чтобы волки не достали ее даже в прыжке, обвязал конец веревки вокруг ствола, довольный работой, утер ладони комом снега. Пальцы из красных от крови стали красными от холода – Симпентар растер их, отогрел дыханием и натянул обратно перчатки, чувствуя, как быстрее и жарче разгоняется кровь в жилах. В лесу царила тишина, но для долийца она не была мертвой – ее сплетали шелест ветвей, шорох крыльев клёста, чириканье кедровок, перекликавшихся с макушек елей, пискотня нагов, вырывших себе нору в корнях ближайшего дерева. С таким соседством мысли быстро приходили в порядок: суета, не покидавшая разум в шемском поселении, растворилась без следа, он снова чувствовал спокойный ритм дыхания и слышал, как размеренно, словно разматывавшаяся нить – а не путаный ее узор, – заплетают свой узоры мысли, цепляясь одна за другую. На двести шагов Симпентар вернулся по своим следам обратно, сдернул с сука ягдташ с парой нажьих тушек и жирной куропаткой, отметил и дерево, на котором висела сума, и дерево, на котором болталась баранья туша, яркими лентами – такие даже далекие от охотничьего ремесла шемы разглядят в однообразном, бело-буром пейзаже. Из ярких красок – только рябиновые грозди да Брешь. На миг размеренное течение сознания изменило охотнику, он застыл посреди поляны, разглядывая кружение облаков и бурление магии в небесных недрах, и если бы не вспомнил про жертву – наверняка еще долго торчал бы так, не обращая внимание на холод и нытье запрокинутой шеи. Симпентар встряхнулся, подобрал бараньи печень и сердце и снова нырнул под сень ветвей, выбрав ответвление от той звериной тропы, по которой умчалось стадо. Сквозь пелену облаков и отсветы Бреши не видно было солнце, но день все равно белел в самом разгаре – даже под сводами крон было светло настолько, что тени, липшие к ногам или основанию стволов, казались едва заметными. Перепорхнула через тропу из куста в куст загалдевшая тревожно сойка. Мелькнул в ветвях пушистый, пятнами окрашенный беличий хвост – самый кончик был еще рыжим, но в остальном зверек успел вылинять к зиме. Оставались ему последние приготовления – и белка, спугнутая охотником, недовольно зацокала, ускакав по ветвям в местечко, где будет поспокойнее. Симпентар улыбнулся – если звери не бросили свои гнезда, запасы и излюбленные тропы, значит, не так уж опасна Брешь. И разрывов в лесу не так много, как опасалась Кассандра – вчера, стоило ему вернуться в Убежище (как договаривались, ровно к закату), Искательница взяла долийца в оборот и наизнанку разве что не вывернула вопросами. По делу, надо признать, и Симпентар ответил бы с радостью – было бы, что рассказывать. Он торопился вчера заняться делом. Не было ни времени выискивать в прогалинах леса разрывы, ни вынюхивать разбойничьи следы – и даже так, сосредоточившись на одной лишь охоте, в деревню Симпентар вернулся с единственным бараном, не успев ни надышаться свободой толком, ни отблагодарить Творцов даже за столь скромный дар. Поэтому сегодня он собирался наверстать упущенное. Тропа разветвилась снова, словно веточка валласлина – наугад Симпентар выбрал путь левее, ближе к реке, добрался до небольшой поляны, погруженной в зыбкую, почти зимнюю тишину спячки: только с ветки спорхнул снегирь, недовольный вторжением. Тонкий снежный покров не был тронут даже птичьими следами, поэтому казался он гладким и шелковистым, как ткань плаща. Симпентар выбрал подходящий камень – плоский, укрытый тенью старой ели, посеревшей от облепившего ее ствол лишайника, – осторожно счистил с него снег, разложил внутренности, прикрыв сверху обрезанными в пути ветвями можжевельника. Сок, спекшийся смолой на концах, клеился к пальцам, пах липко и горько – долиец слизнул с ладони каплю, покатал вязкий привкус по зубам, пока обдумывал свою молитву. Шемское огниво непривычно лежало в ладони, но с третьего раза он все же высек достаточно яркую искру, упавшую на смолистые ветви и вспыхнувшую пока робким, белесым язычком пламени. Наконец, слова в его голове собрались в нужном порядке – и Симпентар, опустившись на одно колено и склонив голову, заговорил, выпуская вместе с молитвой облачко пара, растворявшееся в дымных сизых клубах. – Андруил, владычица леса, прими мою благодарность и дар за удачную охоту. Прошу – не покидай и впредь, укажи тропу, что выведет к дарованному тобой зверю, направь стрелу, что станет ему легкой смертью, дай сил держать нож крепко, чтобы и впредь мог я благодарить тебя жертвой. Густые, сладкие запахи жаренного мяса и можжевельника кружили голову. Этот контраст – холода и теплых ароматов, кристальной чистоты воздуха и дымной горечи, припорашивавшей губы, – словно очерчивал границу, за которой, как надеялся охотник, слышна его молитва. Он поднял взгляд вслед дымным струям, всмотрелся в них до рези в глазах и, проморгавшись от невольных слез, вытащил из кармана грубо вырезанную фигурку совы вместе с совиным, подобранным на снегу пером и положил в огонь, едва не дав пламени лизнуть кожу. – Фалон’Дин, владыка путей за гранью мира. Прими тех, кто погиб во взрыве, проводи их дорогами своей обители, даруй покой и награду, соразмерную их жизням. Будь милосерден или суров, если они того заслужили, но молю – не оставь их. Будь с Оласаром и Тинду из Йонвин, с Илеттой и Ларисом из Уинбоу… Память не подвела – он вспомнил каждого охотника, воина и Первого, с кем успел встретиться перед Конклавом. Больше двух десятков погибших, многие из кланов, видевших лучшие времена долгие годы назад – и тем сильнее была скорбь Симпентара, отмаливавшего души сородичей в лесной глуши. – Не оставь Сирани из Алерион и Висанну из Тонвен. И если слышишь меня, владыка, прошу, – он замялся в последний момент, но вспомнил закипавшее шепотками своей веры Убежище и тела, которые лишь вчера к ночи закончили сжигать жрицы, и решимость окрепла достаточно, чтобы голос не дрогнул. – Прошу, позаботься и о тех детях Народа, чьих имен я никогда не знал. Мы одной крови, пусть и разбавленной временем, и если мое слово и эта жертва могут облегчить их путь после смерти – молю, помоги и им. В списках Кассандры значилось почти две сотни погибших рыцарей, церковников, дворян и магов. Асаара и Гванг вписали еще около полусотни имен наемников – кого смогли вспомнить их бойцы. Но до сих пор на двери церкви трепетали листы с пустыми строками, и ежечасно строк этих становилось меньше, когда кто-нибудь из плоскоухих подходил, чтобы вписать имя родича – или упросить это сделать кого-то из болтавшихся поблизости солдат. Безымянных погибших эльфов могло набраться три десятка. А могло – столько же, сколько всех остальных погибших. И вряд ли кто-то, кроме Фалон’Дина, мог бы знать это наверняка. Симпентар помедлил, прежде чем перейти к последней молитве. Костерок разгорелся, пламя окрасилось алым и золотым, жарко затрещало, обугливая хвою и искрами взрываясь каждый раз, как огонь добирался до смолистых капель. Запах был отчетливый, почти невыносимый – как и тяжесть просьбы, которую долиец, как ни вертел, не мог очертить всего лишь парой фраз. Проще, казалось, вырезать свое сердце и положить вместо бараньего – только тогда, наверное, не пропал бы ни один из смыслов, ни одно из слов, теснившихся под колючим комком спазма в глотке. – Митал, владычица над защитниками, молю, услышь меня. В мире творится несправедливость, глубины которой я не могу ведать, так приди же и рассуди верно, дай правде, милой твоему сердцу, восторжествовать. Верни надежду, успокой небеса, убереги Народ от лжи и тех бед, что она нам принесет. Направь руку мою, избавь от страха, дай сил защитить тех, кто страдает от несправедливости. И более всего, – он сглотнул горький дым, качнулся в ритм напева родной речи, которая только в молитве журчала ровно и мерно, не спотыкаясь то и дело о его скудоумие, – молю, защити брата. Он в опасности, которую я не могу видеть, под действием тех сил, которых не могу знать. Если надо, сделай меня орудием в руках своих – но убереги от зла и лжи. Я ношу твой знак, тебе ведомы все мои помыслы – так увидь же, что прошу искренне и смиренно: не оставь нас в тяжелый час, Защитница. Прими же мою жертву – и благослови и впредь служить твоим путем, о Митал. Когда он договорил – слова сходились тяжело, медленно, подолгу ворочались на языке прежде чем смешаться с дымом, – костер прогорел почти наполовину. Можжевельник распался серым крупчатым пеплом, мясо обуглилось, распоротое сердце съежилось, став размером с кулак и почти таким же твердым – а пламя все не гасло, плясало, подпитываясь алыми отблесками и растворяясь клубами дыма такой густоты, что при взгляде с колен даже Брешь казалась чуть потускневшей. Иллюзия пропала, когда Симпентар поднялся. Прикрыв глаза, он вздохнул еще раз, глубоко, до желания закашляться прочувствовав дым в легких – а потом подбросил в огонь последний обломок можжевеловой ветви и ушел от костра, оставив тот догорать в нетронутой ничем, кроме его шагов, лесной глуши. В котлах булькал, шипел и шкворчал обед на всю казарменную братию, поэтому до кухарки удалось дозваться не с первого раза. Женщина отложила поварешку, утерла руки передником, пожелтевшим от жирного пара похлебки, и неприязненно насупилась, разглядев протянутую суму. – И все? – буркнула она, вытряхнув на разделочный стол тушки нагов и куропатки, поворошила улов. – Вчера поболее было. Бают, выходит, что эльфьи охотники так уж хороши… Соблазн плюнуть прямо ей в котел и гордо удалиться был велик. Симпентар почти решил, что вот это уже не стерпит – будто мало ему было интенданта, принявшей долийца за служку, косых взглядов и нелепых расспросов Кассандры, – но краем глаза покосился на руки кухарки, изъязвленные мозолями и ожогами, на вившуюся от столов раздачи очередь, где все та же послушница с посеревшим от усталости лицом разливала похлебку по мискам, и неожиданно легко успокоился. Люди все еще были напуганы, истощены усталостью и поражены горем от потери близких. Они видели в небе Брешь и слышали, что спас их от демонов Вестник их Пророчицы, только Вестник этот вот уже который день валялся в отключке, а Пророчица и не думала посылать нового. Люди не знали, что делать, а когда люди не знают, что делать – они злятся и говорят, что думают, лишь бы не слушать тишину своего страха, потому что никто не учит их жить в тишине леса и согласия с самим собой, как учат свой народ Хранители. В мире шемлен Симпентару приходилось постоянно напоминать себе об этом, но после всегда становилось проще. В конце концов, на охоту он выбрался точно не ради похвалы кухарки. – Это не все, – сказал он, спокойно встретив ответный раздраженный взгляд. – Еще три барана. Я оставил их подвешенными, надо послать кого-то забрать… – Да что ж ты сразу не сказал, окаянный! – всплеснула кухарка руками, выронила тушку куропатки, которой уже успела выщипать гузку, и, в два шага прошмыгнув меж котлами, высунула нос картошкой из кухни на улицу, где на завалинке играли в карты мужики. – А ну подыть сюда, дело есть. Ух, лентяи, как жрать первые, а как помочь – так опять в картонки свои рубитесь! В лес пойдете, принесете туши… К-к-куда убег? Ойкнул мальчишеский голос, и кухарка втащила за раскрасневшееся ухо подростка, за которым, словно приманенные воплями, подтянулись двое мужчин покрепче. – Да ладно тебе, – пробубнил один из них, сдвинув на лоб меховую шапку так, что опушка прикрыла кустистые седые брови. – Отпусти пацана. Нам тоже не то чтобы охота тащиться хер пойми куда… Кухарка еще разок тряхнула мальчишечье ухо, но все-таки разжала хватку и отвернулась к котлам, обтерев ладони о платье. – Значит, и жрать не так охота будет, – отбрила она. – Давайте, шевелитесь, мне к ужину бульон ставить совсем скорехонько. Мужики побурчали немного, но на такую угрозу ничего серьезнее придумать не смогли. Хмуро они выслушали объяснения долийца, заунывно пожурили, мол, три-то туши мог и сам притащить, пусть и волоком, со второго раза сообразили, откуда начинается тропка, отмеченная лентами, и поторопились наконец уйти – наверное, считали, что чем быстрее закончат с делом, тем быстрее вернутся к игре. Впрочем, судя по бормотанию кухарки, клявшейся перед поварешками до ночи загонять их работой, надежды их были напрасны. Симпентар вытряхнул из ягдташа ошметки перьев и тихо проскользнул мимо кухарки, тоже не собираясь задерживаться, но женщина вдруг постучала по краю котла ложкой и окликнула его совсем другим, присмиревшим тоном. – Ты это… Не серчай на меня, дуру, ладно? – нежданно робко для своего медвежьего роста пробормотала она, потупив взгляд. – Эти, из церкви, знай всех принимают, кто с окрестных деревень понабежит, я о помощнике просила – дак не дали, нету, говорят. Все драться хотят, а на кухне никому не охота возиться. Сорвалась я чуток, не со зла, Андрасте пресвятая видит. Мысли Симпентара уже были заняты другим – а кухарка еще больше прибавила им пищи. Не очень-то умно со стороны Кассандры и Каллена принимать народ, в Убежище, может, освободилось много пустых домов, но первые телеги из долины прибыли только утром, и одни Творцы ведают, как дальше дело обернется… С другой стороны – он снова покосился сквозь проем двери на очередь и послушницу, щебетавшую с косситом, опять притащившем с собой по котелку в каждой лапище, – если у людей попросту не было выбора, кроме как между Убежищем и смертью в пастях демонов? – Да не зол я, – спохватившись, что думает слишком долго, отмахнулся Симпентар, вымученно улыбнулся – до кухарки и ее извинений ему не было никакого дела, но женщина как посветлела лицом. – Вот и правильно! – проворковала она и, воткнув ложку в густое варево, отошла от котлов к печи, завозилась с защелкой створки. – У меня муж, да пусть Создатель его приголубит, тоже охотником был. Эх, даже стариком молодился да смеялся, мол, кто тут рожу часто хмурит, хвост тому судьба накрутит… Погодь, погодь, куда побег, сейчас чего вкусненького достану, не торопись так! Симпентар погодить не собирался: караул на воротах, когда он вернулся, даже перепираться не стал, впустил, будто все стражники поголовно были в приподнятом настроении, и среди шепотков их все чаще повторялось неизбывное «Вестник». Умудрился ли Катастрос натворить дел даже в отключке или жрицы пустили в народ новую байку, Симпентар еще не узнал, но разобраться хотел как можно скорее – и только мученически вздохнул, пойманный окриком у самой двери. Попробовал отнекнуться от подачки. Кухарка отмахнулась от его возражений и сдвинула-таки чугунную створку, в комнату, и без того натопленную настолько жарко, что брусок масла в миске на столе покрылся прозрачными каплями, дохнул горячий порыв из печного недра. К аромату похлебки примешался упоительно вкусный запах свежего хлеба, сухо растрескалась, прихваченная щипцами, ржаная корка, и как бы ни противился долиец – желудок предательски громко заурчал, напомнив, что с утра кроме канаварисового корешка он в рот ничего не клал. – Ну не обидь меня, – кухарка умилительно разулыбалась, всунула ему в руки горячую буханку и, взмахнув щипцами как магическим жезлом, отступила обратно к котлам. – Заслуженно же. Растерялся Симпентар так сильно, что даже спорить не стал. Поторопился выскочить на улицу, пока от кухонного жара мозги его окончательно не расплавились, как шмат масла, и почти сразу протрезвел от духоты, забыв о дурацком случае и болтливой кухарке. Сделал в пути крюк, чтобы отдать травы Адану – лекарь даже поблагодарить забыл, с такой радостью вырвал сверток и начал выкликать помощников, что на сердце сразу стало легче. От гари погребальных костров, намертво въевшейся в стены Убежища и сугробы окрест центральной площади, уже тошнило, так что Симпентар только мог надеяться, чтобы эльфиский корень хоть пару жизней, но спас. Из дел оставалось повторить попытку поймать Лелиану – он не очень-то верил, что Жозефина не забудет о данном обещании, в конце концов, что ей какое-то письмо, – но едва прошел половину пути до церкви, как в толпе расслышал благоговейный шепоток: «Вестник очнулся». Услышал – и с места взял такой разгон, что только колчан глухо хлопнул по бедру. Проклятье, он опять все упустил! Симпентар, едва не сбив пару человек, не сбавил темп до конца улицы, нырнул в тупичок, возле которого – верный признак перемен, – исчезли рыцари немой охраны, рванул дверь, едва ли не влетев на порог. – Какая же это все дивная херня, – буркнул Катастрос, извернувшись в попытке туже затянуть на спине шнуровку кожаной куртки явно большей, чем его мажья худоба требовала. Он потянул завязки, матюгнулся, упустив скользкий шнур, и обернулся через плечо – на лице сразу же расплылась довольная, до ушей почти ухмылка. – О, lethallin, тут как тут! Теряешь сноровку, я был уверен, проснусь – ты тут посадил себя на цепь и откусываешь пальцы каждому, кто хотя бы дышит в мою сторону. Симпентар задохнулся – от радости, что несносный сородич очнулся наконец, и от возмущения одновременно. – Я не… – А он так и кусал первые два дня, когда кто-то кроме Смеюна и Адана к тебе совался, – фыркнул Варрик и отлип спиной от каминной кладки. – Потом Искательнице все это надоело, и она тебя в лес сплавила, верно говорю, Хмурик? Оба, переглянувшись, захохотали во весь голос – и Симпентар подумал только, что зря, пожалуй, надеялся, что все с возвращением Катастроса наладится. Теперь все только начиналось. Первый покрутился на месте, оправляя шнуровку на рукавах, повел плечами, примиряясь с неудобной курткой – по кровати были разбросаны еще несколько, в центре комнаты стоял распахнутым сундук, которого еще утром охотник не видел, и с его крышки тоже свешивались тряпки, собранные, судя по многоцветью тканей, где попало и в каком попало порядке. – Мда уж, – покряхтел все с той же добродушной насмешкой Варрик, – В Верхнем городе сошел бы заместо пугала, Красавчик. Рюшечку так точно удар хватит. – Всяко лучше, чем щеголять в этом, – Катастрос одним взглядом показал на ком тряпья в изножье кровати, в котором с трудом Симпентар признал ту одежду, что заменила Первому прожженную и изодранную в драке с демонами прежнюю куртку. – Ладно, сойдет на первое время, потом поищем что получше. Кассандра, наверное, уже все разнесла в ожидании. Варрик хмыкнул, обойдя охотника и застряв в проеме двери. – Ага, в щепки, – пожал он плечами и добавил перед тем, как уйти. – Рад был помочь, в общем, хотя после Хоука в рваных штанах я бы моему вкусу не доверял. С тебя веселая история, как Искательница пытается ругаться на Церковь, не ругаясь на Церковь. Катастрос пропыхтел сдавленное «угу» и запрыгал в одном сапоге, распутывая шнуровку второго, потом завозился с перевязью посоха, пытаясь разобраться в шемском непривычном покрое застежек. – Там храмовники, – напомнил неуверенно Симпентар. – Может, не стоит дразнить лишний раз? – Ага. А то, что я блядскую Брешь им почти заделал они уже умудрились забыть и у них не будет вот ни одного вопроса, – Катастрос пятерней причесал лохмы, оправил за уши выбивавшиеся прядки и принюхался, настороженно поведя носом. – У тебя жратва? Я даже прочухаться не успел, открыл глаза – а тут служанка на колени и в вой, Искательница велела то, Искательница велела се, чуть в одних трусах не вытащила на улицу. Симпентар только кивнул с улыбкой, успевшей потускнеть, но все еще не погасшей от переполнявшей его радости. Он перевесил на крючки в сенях лучную перевязь и пустой ягдташ, вытащил ковригу, разломал, протянув соклановцу большую половину – Катастрос жадно вгрызся в нее и уже на ходу, когда они вышли на улицу, забормотал сквозь набитый рот, как много у него вопросов к Кассандре, Соласу, Лелиане и самим Творцам, если те, конечно, снизойдут хотя бы намекнуть. В Первом было столько энергии и пружинящего, подкидывавшего его походку вверх нетерпения, что напоминал он только выбравшегося на первую в жизни охоту волчонка – летом таких часто можно было приметить в кустах. Напрямик топая к церкви, Катастрос едва ли обращал внимание, как косились, оглядываясь с почтением и даже трепетом, шемлен, как стихали разговоры и с удвоенным накалом разражались новые споры шепотом, стоило им пройти мимо. Симпентар, наоборот, обратился в слух: все еще ждал подвоха. Ему казалось, любой встречный рыцарь первым делом приведет выдержку из какого-нибудь хитроумного церковного кодекса, и придется вслед за ней, чтобы не раздразнить шемлен еще больше, вернуться в темницу или сразу, как кричал тот церковник, дать утрамбовать себя в тюремную карету. И пусть встретилась им в пути только Лизетта – тут же замершая столбом и уставившаяся на Катастроса широко распахнутыми глазами, – облегчения ее взгляд, полный надежды и внутренней борьбы, не принес. Наоборот, гул в висках – Вестник, Вестник, еретик, нет, Вестник! – стал совсем невыносим. Симпентар едва отковырнул от своей краюхи кусок мякиша, скатав в шарик, бросил в рот – и убрал в карман нетронутый почти хлеб: хоть пах он, испеченный заботливыми руками шемской кухарки, одурительно вкусно, в пересохшее от волнения горло кусок не лез.