Соклановцы

If I was dying on my knees You would be the one to rescue me Если бы я умирал на коленях, Именно ты спас бы меня. «Brother», Kodaline

Теперь о жажде Симпентар знал все. Красный лириум так глубоко въелся в кровь и кости, что жар его – лихорадочный, болезненный, жегшийся изнутри, будто проглоченный уголек, – иссушивал даже воспоминания о временах, когда воды напиться можно было вволю. От заразы склеились язык и губы – трещины впитывали влагу быстрее, чем хотя бы капля воды успевала бы смочить горло, – опаленные внутренности съежились и прилипли к позвоночнику, вены сначала спались, а потом наполнились вместо крови отравой, став похожими на ходы, прогрызенные под кожей личинками: их наполненные гнилым пурпуром тела извивались на сгибах локтей и на висках, вползали глубже, вили гнездо в клети ребер, и мучительнее боли была только ее неизбежность. Симпентар пробовал разгрызать запястья, расцарапывать виски до кости и даже перерезать горло обломком лириумной друзы – руки после покрыли язвы, сквозь которые прорастали мелкие, похожие на чешуйки кристаллики, – но порченная кровь моментально сворачивалась сгустками, закупоривая рану. Он стискивал зубы и пытался снова. Снова. И снова – пока окончательно не потерял хоть какой-то смысл пробовать еще раз. Это никогда не была равная борьба. У долийца истощались силы, приступ надежды мог смениться отчаянием, а жажда действия – беспробудным сном, в то время как лириумный шепот оставался неизменным. Голос в голове креп, обретал все больше смыслов и полутонов, находил новые ниточки, за которые можно было дергать – словом, выигрывал, пока Симпентар едва ли мог остаться при своем. Первое время – дни? недели? может даже, пару месяцев? – он наворачивал круги по камере, пробовал выколупать раствор, удерживавший прутья решетки в гнездах, переругивался с Кассандрой, пока не вспухал от сухости язык. Она была зла, что он не прыгнул со стены вслед за Гарольдом, и не слушала, когда Симпентар пытался убедить ее – себя, – что не успел бы. Вряд ли он сам понимал толком, зачем остался жить, но раз уж так вышло… Оба знали, что на спасение можно больше не рассчитывать, но оба верили, что безделье убьет их еще быстрее. Много вспоминали прошлое. Строили фантастические, невозможные планы побега. Выдумывали дурацкие прозвища для Старшего и его прихлебал, травили сальные байки, подслушанные у солдат Инквизиции, поминали павших, грозясь начистить им рыла при встрече по ту сторону Завесы – за то, что везучие засранцы вовремя успели смыться. Улыбаться растрескавшимися от сухости губами было больно, но Симпентар все равно выжимал их себя ухмылки, пусть Кассандра – запертая то ли в соседней камере, то ли в конце коридора, кто знает, – не могла их видеть. Первый раз он испугался, когда она не ответила на зов. Второй – когда успел смириться с мыслью, что Искательнице повезло отмучиться, как вдруг тюремная тишина лопнула от крика Кассандры: ее терзал окрепший, невообразимо долгий лириумный кошмар. Потом сил осталось слишком мало, чтобы пугаться: внимания требовали и другие заботы. Симпентар пытался выковырять из себя кристаллы. Прикусив кляп из подола истлевшей рубахи, подолгу копался в ранах, пока скользкие от крови и слизи пальцы не могли ухватить корень обломка, а глаза разъедало розоватыми, кислыми на вкус слезами. На месте вытащенных кристаллов образовывались мучительно заживавшие язвы, затягивались выпуклыми, темно-багровыми рубцами, и зачастую на месте старого обломка нарывался новый, еще более яркий и прочный, будто боль питала заразу. Получалось, что жертвы его напрасны – но Симпентар все равно не бросал попыток, словно… Нет, не надеялся. Не на что больше было. В блаженной дреме – на границе Тени, где кошмары уже точили клыки и зубы, чувствуя аромат отравленной крови, но пока не осмеливались нападать, – он в деталях вспоминал побег и последние минуты перед крахом последнего шанса. Почему, почему он не прыгнул? Не ради Кассандры – ей не нужна была эта идиотская жертва, – не потому что боялся высоты: наоборот, ее блаженная глубина манила даже сквозь кошмары, обещая, наконец, долгий покой после всех страданий. Потому что боялся смерти? Больше, чем лириума, боли и превращения в нечто другое, не бывшее уже им в полной мере? Шепот усыплял волю – и вместо нее делал крепче тело: раны, которые не пережил бы ни один эльф или даже кунари, заживали на глазах, и ему больше не требовалась пища, которую перестали приносить охранники, лишив узников последних вестей из внешнего мира. Оставалось слишком много времени на размышления, которые, впрочем, не делали жизнь – жалкое существование, – легче. Разумом Симпентар понимал, что отдал бы что угодно, лишь бы еще раз оказаться на замковой стене и сделать шаг с ее края, но где-то внутри… Что-то дикое, доставшееся долийцам от волков и варгестов, с которыми делили они лесную тишину, что-то сильнее сознания и логики кричало от ужаса, когда он пытался представить, что по ту сторону Завесы не будет ни жгучей боли под ребрами, ни омерзения от вида вспухших почерневших вен, ни мокрой от слюны и слез тряпки, затыкавшей рот, ни приступов захлебывавшегося воя, пока он снова выкорчевывал кристаллы из тела. Сначала приходилось искать отговорки от Кассандры, потом она перестала спрашивать. Симпентар знал, что выжил по глупости, из-за страха перед не смертью даже – небытием, в котором не было бы не только его, но и памяти о Катастросе и клане, наверняка сгинувшем под разросшейся над всем Тедасом Брешью. За ошибку теперь приходилось расплачиваться в буквальном смысле самим собой – растворявшимися в лириуме плотью и рассудком, – но долийца уже не волновали вопросы справедливости. Когда речь зашла о жизни, он выбрал. Со временем это и жизнью считаться перестало, так, звериное, лишенное какого бы то ни было смысла выживание… И теперь о жажде Симпентар знал все. Сколько у нее вкусов и полутонов, как отличается жажда многодневная от жажды, сковывающей нутро спазмом вслед последнему глотку воды, и какова цена спасения от нее – на краткий, но такой упоительно сладкий миг. Он лежал, свернувшись клубком, смотрел, как падали натекшие с потолка капли в выдолбленную их терпением каменную чашу вровень с полом, и думал, сколько еще вытерпит прежде, чем звериное возьмет верх над разумным. Чаша была крохотная – на три жадных глотка, не больше. Симпентар мог дождаться, когда она наполнится целиком, и хотя бы на миг почувствовать облегчение от лихорадки, мог не вытерпеть и вылакать из нее те крохи, что успели натечь, а мог, наконец, взять себя в руки и отвернуться от воды: последнее проявление свободной воли, какое ему оставалось. Иногда даже получалось. Иногда последняя капля падала в чашу – а он стискивал зубы и оставался наблюдать из другого угла камеры, и следующие капли падали, переполняя чашу, и вода изливалась через края и впитывалась в трещины кладки, пока долиец скрипел зубами и убеждал себя, что если таков последний способ покончить с собой – значит, он с этим справится. Главное было – не слушать лириумный шепот. Тот смеялся, ломая свой прекрасный, подобающий мощи Творцов голос, и говорил, что это бесполезно. Что тело изменилось настолько, что и вода ему больше не нужна, что это все – лишь смешная попытка вернуть контроль там, где его и в помине больше нет, что свобода выбрать смерть – вполне достойная плата за избавление от смерти вообще, не так ли? Главное было – не слушать лириумный шепот. Симпентар не знал, как много успевал продержаться: он пробовал считать однажды, но получилось, что вся его борьба едва ли длилась дольше нескольких до смешного коротких минут. С тех пор просто ждал, отводя взгляд, затыкая уши, сковыривая с царапин лириумную пыль. Быть может, иногда удавалось сопротивляться несколько часов, быть может – дней. Но потом голос отравы заглушал его собственный голос, и Симпентар подползал к луже и лакал, как зверь, пока довольный шепот не оставлял его в покое, превращаясь в наградную тихую песнь. Несколько мгновений без жажды – которая потом с утроенной силой скреблась в глотке и крутила нутро, – стоили всей долийской гордости. И каждый раз цена платилась будто бы впервые. И каждый раз шепот находил новые слова, новые уговоры, чтобы отвоевать свое. Вот и сейчас – чаша наполнилась едва ли на треть, новая капля с тихим звоном разбилась о зыбкую гладь, по которой пробежалась алая искристая рябь, и Симпентар услышал торопливый стук шагов на лестнице. Этого не могло быть. Их не навещали так давно, что… Долиец, встрепенувшись, приподнялся на локте, чутко вслушался в замершую испуганно тишину. Может, стучали не шаги, а Кассандра? Она не отвечала на его призывы очень, очень давно, но Симпентар решил попробовать еще раз: глубоко вдохнул, миг помедлил, пережидая, пока успокоится боль в подранном будто бы десятком осколков горле, и прошелестел: – Кассандра? – ответом была тишина, долиец облизнул сухим языком не менее сухие губы, из трещин которых даже не сочилась кровь, коротким рывком пересел ближе к стене, замолотил костяшками по гулкой каменной плите. – Кассандра, ты? Искательница молчала. Шаги заторопились, стали громче, послышались два голоса – Симпентар зажмурился, затряс головой. В отравленных лириумом кошмарах путались воспоминания, смазывались лица, исчезали даты – он не помнил, чей это голос точно, но точно был уверен, что хорошо с ним знаком. Быть может, даже слишком хорошо, и если это уловка шепота в голове, если это новый виток на пути к безумию – надо или срочно придумать, чем заглушить голоса, или попробовать еще раз броситься на острия лириумных копий, разросшиеся в углу. В прошлый раз они обломались от веса долийца, едва оцарапав, но, быть может, теперь окрепли достаточно, чтобы все прекратилось… – Там наверняка пусто. Теряем время, – недовольно буркнул первый голос где-то совсем близко, на последних ступенях, ведших к тюремному коридору, и ему ответил второй: – А тебе достаточно того бреда, что наплела Фиона? – вопрос прозвучал раздраженно, будто сквозь зубы. – Она сказала, не-магов держали в этом крыле замка. Сука, если окажется, что все это правда!.. Кто-то толкнул дверь – та с грохотом впечаталась в стену, лязгнув петлями, – и второй придержал ее следом, не дав хлопнуть о косяк снова. – Kaffas, – Симпентар вздрогнул, неосознанно вжал голову в плечи, вспомнив слишком много бед, приходивших как раз следом за руганью охранников, но тот, кто говорил, перешел вдруг на торговый и насмешливо поинтересовался. – Ты не мог бы чуть менее громко оповещать всю замковую охрану о том, что мы тут собираемся закатить небольшую вечеринку прямо в их подземельях? – Да как будто им не насрать, – огрызнулся знакомый голос. – Фиону бросили, как и всех тех… как статуи, и вообще… Что вообще, узнать не смогли ни собеседник, ни Симпентар: Катастрос, торопливо осматривавший камеры, застыл посреди коридора, вперив взгляд вглубь ало-багровой, озаренной лишь лириумом полутьмы, и ему понадобилось меньше мгновенья, чтобы признать в узнике соклановца. Симпентар гораздо дольше пытался разглядеть золотистое пятно: Катастрос метнулся к решетке и запалил на лезвии посоха ослепительно-белый огонь, жар которого смазал очертания его фигуры. После однообразия бурого и алого, после привычки смотреть лишь на решетку да на капающую воду стремительное движение расплылось, будто растекшееся пятно краски – Катастрос уже замахнулся посохом, а Симпентар только проморгался от красного пленочного бельма перед глазами. И не поверил. Этого не могло быть: в его кошмарах брат столько раз падал в открытые разрывы и исчезал во вспышках зачарованного света, что Симпентару казалось, он своими глазами видел его смерть. – Lethallin? – едва шевельнул узник губами и вскочил на ноги, шатнулся – слабость повела в сторону, помешала броситься сразу к решетке, протянуть руки то ли чтобы вцепиться в мираж, то ли чтобы оттолкнуть обманку. – Ты не мог… Молча Катастрос вонзил клинок посоха в щель между дверью и основной решеткой. Раскаленное лезвие разрезало петли, словно ломоть масла, капли расплавленного металла шлепнулись на пол, застыли неровными кляксами – но замок был слишком прочным, и на нем лезвие начало тускнеть, теряя жар. – Нужна фокусировка, – пробормотал обеспокоенно Дориан. – Призма Валасиуса, думаю, вполне сгодилась бы… – Вглубь камеры отойди, идиот! – не слушая его, рявкнул натужно Катастрос, едва дождался, пока Симпентар отшатнется на пару шагов назад, и впечатал в замок кулак. Взрыв разорвал металл в клочья, смятая решетка лязгнула, косо перегородив проход, обломки прутьев, скрученные, искореженные магией, вывернулись внутрь камеры, словно лепестки сказочного цветка. Симпентара швырнуло о стену – ломко хрустнул, раскрошившись, свежий кристалл, еще даже не прорвавший кожу на лопатке, – Катастроса тоже отбросило назад, впечатав спиной в решетку противоположной камеры. – Vhenedis! – выпалил Дориан. – Теперь о вечеринке знает не половина замка, а весь! – Пусть приходят, – буркнул Катастрос, торопливо провел под носом ладонью, осклабился, когда не увидел следов крови, – я устрою охуительно веселый праздник. Дориан буркнул что-то еще – праздник на их могилах, видимо, – и фыркнул не без тепла в улыбчивом искристом взгляде, но на этом перепалка заглохла. Голова гудела от взрыва, звенело в правом ухе – эхо внутри камеры усилило грохот, – но Симпентар оправился почти моментально, отлип от стены и уже перелез через смятую решетку. Ему казалось, в любой момент сознание прояснится и обнаружится, что он лишь бьется зря о прутья, или, того пуще, окажется, что он добровольно выходит навстречу магистрам, даже не думая о сопротивлении; но Катастрос подскочил, протянул руку, помогая перебраться через еще дымившийся металл. Симпентар схватился в его ладонь не ради помощи: крепко стиснул, нащупывая под пальцами привычные мозоли от посоха, почувствовал самыми кончиками, почти омертвевших от лириумных язв, трепет жилок на изнанке запястья. И мысль – брат жив, жив, ЖИВ! – забилась в голове практически также, как билось катастросовское сердце. Громко. Отчетливо. Заглушая даже приторный лириумный шепот и его собственное дыхание, сипло клокотавшее в сухом горле. Симпентар практически вывалился из камеры, чудом удержался на ногах и порывом схватился выше, за локти соклановца – желание притянуть ближе, обнять, ощупать каждую пядь рук и лица, убеждаясь, что он действительно тут, из плоти и крови, затопило охотника с головой. Потом он сообразил – лириум, слишком много лириума на руках, – и отпрянул, оттолкнув брата и от потрясения сползя спиной по стене на пол. – Мы думали, ты погиб, – прохрипел Симпентар. Катастрос то ли не расслышал, то ли в принципе не стал слушать – на миг судорога исказила его лицо, но Первый быстро сообразил, что оттолкнули его не от отвращения или обиды, и рухнул рядом на одно колено, встряхнул за плечи. – Эй, эй, не смей отрубаться! Знаешь, где еще выжившие? Что с тобой случилось? Ты жив вообще? Да говори нормально, блять, ни бельмеса же непонятно! Каждое слово все с большей болью скреблось в глотке – Симпентар кое-как отцепил хватку соклановца от себя, нахмурился, помахал перед его лицом левой ладонью, с изнанки которой рос самый крупный и крепкий кристалл. Катастрос чуть ли не схватился за руку, пытаясь разглядеть, пришлось зашипеть на него бессильно, замотав головой, махнуть рукой вдоль прохода. – Кассандра, – прохрипел Симпентар, безуспешно пытаясь ответить сразу на все вопросы Первого. – Я в порядке. Кассандра… – Ага, видно, в каком порядке, – все-таки расслышал (а может, прочитал по губам) Дориан и задумался, покручивая в пальцах воинственно торчавший ус. – В исцелении ни ты, ни я не сильны. У меня есть с собой… Хм, «зелье здоровья», вы это на юге так называете? Какая пошлость. Правда, у нас состав помощнее, побочные эффекты, увы, почти непредсказуемы… – Так давай его сюда! – рявкнул, протянув руку, Катастрос и отмахнулся от попыток соклановца отвертеться. Зелье могло еще пригодиться им с Дорианом, а тратить его на лириумное заражение – приговоренного мертвеца, по сути, – было не просто глупо, а попахивало откровенным идиотизмом; Симпентар попытался объяснить все это, но мог только сипеть, хрипеть и едва слышно шептать, пока Дориан не ухмыльнулся ломко, обернувшись через плечо. – Я мигом, кое-что позаимствую у своих дражайших соотечественников. Глянь, что там с Искательницей… И давай без взрывов, ладно? – Пошевеливайся, – вместо наставлений отбрил его Катастрос, хотя и не сразу поднялся на ноги: Симпентару пришлось опять практически отпихнуть его, чтобы Первый неохотно встал, крепче схватился за посох и дробно застучал шагами, выглядывая в полутьме камер, где же ждет Кассандра. До сих пор она не издала ни звука – и это после разговоров, взрывов и ругани Вестника, перепутать которую ни с чем было нельзя. Оставалось надеяться, она так же, как и долиец, приняла возвращение Катастроса за бред, поэтому никак не откликнулась – и все равно Симпентар задержал дыхание, повернув голову вслед соклановцу. – Живая! – радостно хмыкнул тот и завозился с решеткой. Без взрыва не обошлось, но на этот раз Катастрос просчитал все точнее: крохотная вспышка точечно выбила замок, скрипнули петли, и Первый нырнул в нутро камеры, минуту спустя явившись с повисшей на его плече Кассандрой. Она была в сознании: мутным взглядом обвела коридор, сощурилась недоверчиво, заметив охотника – лицо ее при этом словно прояснилось, – и зашипела от боли, когда Первый помог ей устроиться неподалеку, привалившись к стене спиной. Что-то прошептала, Катастрос отмахнулся – потом, мол, все потом, – завозился, устраивая удобнее посох и сбивчиво нашептывая под нос заклинание исцеления. Симпентар во все глаза смотрел на Кассандру, гадая, выглядит ли также паршиво. Кожа посерела, виски тронула седина, губы, веки и вены на шее казались черными, в зрачке горели красные искры – будто зажгли в ночи жаркий костер. Хотя, тут же долиец покосился на собственную руку и пришел к выводу, что все-таки досталось Искательнице больше: на ней тоже кругом виднелись язвы обломанных кристаллов, но крупная друза росла из основания шеи, мешая повернуть голову, в то время как на его теле лириумные клинья не распространились дальше плеча, левого бока и спины. Вернулся, тихо притворив дверь, Дориан, тряхнул свою добычу: щербатый, тусклый от пыли кувшин, взятый, должно быть, из ближайшей сторожки. Вопрос, куда подевалась охрана, теперь не стоял – Симпентар, разом забыв об Искательнице, не мог отвести взгляда от рук тевинтерца, порхавших над посудиной: помогая себе зубами, Дориан свинтил крышку флакона, вылил в кувшин, тряхнул, чтобы перемешалось – плеск воды звучал музыкой более прекрасной, чем любая песня из воспоминаний, – и всунул кувшин в протянутые руки долийца. Пыльцы дрожали, пока он пил. У воды был затхлый, плесневелый привкус, зелье резко отдавало травами, спиртом и чем-то металлически-кисловатым, неприятным, будто в нем долго болтали позеленевшие от старости медные монетки, но Симпентар едва ли задумался что о вкусе пойла, что о том, что зелье было почти бесполезным. Это была вода. Целый кувшин – в разы больше трех жалких глотков, ради которых приходилось вставать на колени, как зверю, – и даже когда он сообразил, что надо оставить Кассандре, и выпустил край посудины из зубов, почти минуту жажды не было в помине. Потом ее жар разился угольями в животе, объял ребра, напомнив, что гибель от отравы неизбежна и близка, но теперь Симпентар мог справиться с ощущениями. Он торопливо, пока не передумал, передал кувшин Катастросу – Кассандра, стоило ее губам коснуться влаги, жадно приникла, почти захлебнулась первым глотком, – закашлялся, прочищая горло, пока не вернулся голос. Конечно, прежним ему никогда не стать, после стольких-то месяцев молчания и сухости, но хотя бы шепот звучал теперь отчетливо и понятно для всех: – Что вы здесь забыли? – выпалил Симпентар, как только смог. Дориан усмехнулся, поправляя: – Вернее сказать, не «что», а «почему». Дело все в том, что… – Что сучий разрыв Алексиуса вышвырнул нас на нижнем уровне замка, – перебил его Катастрос, закатил глаза, когда пришедшая в себя Кассандра оттолкнула его, оборвав чары, и обернулся на соклановца, – Фиона в соседнем крыле сказала, что прошел минимум год, почти все маги превратились за этот срок в статуи, а больше никто нихуя не знает… Это так? Голос Катастроса не дрогнул – он спросил, сурово сведя брови к переносице и уставившись пристально глаза в глаза, будто хищная птица, – но Симпентару все равно почудились клокочущие нотки гнева напополам со страхом. Ничто в жизни, наверное, не вызывало в Катастросе столько бессильно злости и ужаса, как неизбежность и бездействие, а теперь… Симпентар подумал, надо как можно скорее убедить Первого, что они с Кассандрой – не жильцы, пока он не вбил себе в голову накрепко какой-нибудь благородной дури. Но это, впрочем, еще могло потерпеть пару минут. – Да, так, – кивнул Симпентар и, прикрыв глаза, тихо прошелестел. – Год, говоришь… Я не знаю точно. Последнее, что помню – Страж сорок второго, но тебя не было… – он сглотнул мелко, – тебя не было очень долго, lethallin. Я думал, ты погиб. – Признаться, перемещение по времени по ощущениям вряд ли сильно приятнее смерти, – хохотнул невесело Дориан, вздохнул, когда заметил злой прищур долийца, вовсе не оценившего шутку, и оглянулся на Катастроса. – Примерно совпадает, Фиона сказала, последних магов взяли в середине Элувиеста, тоже сорок второй. Кажется, нам стоит принять, что эта реальность действительно такова, и отталкиваться от этого. Скажем… Хм, повторюсь, я смог бы настроить амулет Алексиуса, но для этого… – Нужен сам амулет, – сплюнул Катастрос, убедившись, что Кассандра медленно, но верно приходит в себя, оживая на глазах, выпрямился и скрестил на груди руки. – А еще больше информации, что тут творилось, кто это ебучий Старший, где найти Алексиуса… И еще… Он неловко, стараясь остаться незамеченным, одним взглядом показал на спасенных узников – но Симпентар все равно догадался, в чем на самом деле заключался вопрос. Они с Кассандрой не выглядели так, будто могли помочь, хотя первое впечатление было обманчивым: лириум пусть мучил их, вовсе не превращал в обессиленных страдальцев. Да, порой случались приступы невыносимой усталости или болезненных судорог, но гораздо чаще мышцы скручивало от желания, наоборот, сделать хоть что-нибудь – и от невозможности толком развернуться в заросшей лириумом камере, не напоровшись при этом на десяток крохотных копий. К тому же, начало действовать зелье – шепот в голове заглох, боль притупилась, тепло разлилось в кончиках пальцев и ушей, обещая несколько часов какого-то подобия нормальной жизни. Симпентар переглянулся с Кассандрой – в последние месяцы они общались без голоса практически, только перестукивались, так что понимать друг друга теперь было легче легкого. Искательница едва заметно кивнула и дважды тюкнула костяшками кулака пол – полностью согласна, – а Симпентар поджал губы и отвернулся от нее на споривших о дальнейших планах магов: – Мне нужен нож, – сказал твердо долиец и протянул руку. Дориан возмущенно фыркнул, вскинув подбородок: – То, что я из Тевинтера, не означает обязательно, что я малефикар, который всегда при себе таскает что-то подобное! Взгляд Катастроса, впрочем, отрезвил его: альтус вздохнул, придержал посох локтем и вытащил из потайных ножен кинжал, протянул, на удивление, рукоятью вперед. Симпентар взвесил клинок в руке – слишком узкий, плохо, для боя не подойдет, впрочем, для его задумки самое то, – вынул из дырявого кармана заскорузлый от крови ком кляпа, всунул в зубы и разложил ладонь на колене мякотной стороной вверх. – Эй, эй! – поперхнулся Дориан. – А обеззаразить? А кровь чем остановишь? Ты чем вообще… Симпентар промычал в ответ: «Чем надо» – хотя, из-за кляпа вряд ли хоть кто-то понял, что он сказал, – мысленно очертил контур надреза и, глубоко вздохнув так, что трепетнули ноздри, вонзил нож на пядь в ладонь, подцепив край прочного – не разбить, сколько раз пытался, – кристалла. Разрез жегся, рот снова пересох, зубы скрипнули даже сквозь кляп, но после всего перенесенного… Маги замолчали, ошарашенно уставившись на то, как спокойно, едва морщась Симпентар вырезал кристалл с ладони и отшвырнул обросший плотью обломок вглубь камеры. Рана, наполнившаяся темной кровью, ей же и оказалась закупорена – сгусток, поблескивавший искрами лириума, должен был вскоре затвердеть добротным струпом, ну а нет – не беда. Лишь бы не скользил в окровавленной ладони нож. Симпентар перевел дыхание, прощупывая росшие у локтя кристаллы: некоторые нарвались, вот-вот готовые показаться, но в общем-то не сильно мешались при движениях. Только тот, который треснул после взрыва, вырезал – крови натекло больше, резать пришлось глубже так, что раз застонал, скорчившись и зажав рану ладонью. Катастрос бросился помочь, конечно же, но соклановец остановил его жестом – лириум, куда прешь, идиот, – дождался, пока загустеет кровь, поднялся на ноги и перебрался к Кассандре. – Вот этот мешать будет, – благодарно кивнула она, сев ровнее и наклонив шею так, чтобы лучше был виден огромный кристалл, обросший корнями шейные жилы. На открытых руках и под задравшимся краем рубахи на спине виднелись струпья и совсем свежие язвы раздавленных, треснувших и даже выгрызенных обломков – на предплечье, например, лилово-синим налился отчетливый след зубов с багровой пустой сердцевиной, – но на шее сама она, видимо, не смогла вовремя выкорчевать кристалл, а потом тот слишком сильно окреп. Симпентар прощупал кожу вокруг, нахмурился – действительно, плотный, большой запас придется делать, – и обернулся к магам, протянув нож: – Нужно будет прижечь. Дориан, и без того выглядевший напуганным, сбледнул: – Ч-что? – еле выдавил, передернув плечами. – Варварство какое… зачем же так… Катастрос молча провел над клинком ладонью. Лезвие накалилось до красного оттенка, Симпентар кивнул – мол, этого достаточно, – крепче ухватил потеплевшую рукоять ножа. – Может, мы можем… – попытался снова влезть Катастрос, но Искательница гневно мотнула головой. – С ума сошел, – буркнула она, хватаясь за прутья ближайшей решетки и прижимаясь к ним лбом. – Заразиться хотите? – Это не так работает, – запротестовал Дориан. – Ни один лириум не действует так быстро даже на магов, тем более – без прямого контакта, через человека… – Ну а этот действует, – процедила Кассандра, выдохнула, опустив плечи, и схватила зубами с протянутой ладони кляп. – Готова? – спросил долиец, на пядь не донеся раскаленный металл к кристаллу. Должно быть, кожей Кассандра почувствовала тепло – мелко дрогнула, побелевшими пальцами еще прочнее схватив решетку, толкнула языком кляп, удобнее устроив во рту, и невнятно промычала: «Умф». Даже если это было отрицание, отступать было поздно. Лезвие вошло под корни кристалла, рассекая мяклый, еще не затвердевший лириум вместе с мышцами и сосудами, завоняло паленой плотью и окисленным едким металлом. Отравленная кровь шипела, соприкоснувшись с лезвием, Кассандра выла в кляп, кристалл поддавался тяжело – как бы ни старался Симпентар вырезать друзу одни коротким взмахом, провозился достаточно долго, чтобы Кассандра была на грани потери сознания, когда он схватился за кристалл и выдернул его из раны. Катастрос прикрыл рот ладонью. Дориан – уже не побледневший, а нежно-серый, – отвернулся, схватился за ближайшую решетку, и его вывернуло лужицей слюны и желчи. Трясущимися пальцами альтус попытался достать из кармана мантии платок, не нащупал и, все еще сдавленно ругаясь на тевене, утер нить слюны рукавом – Симпентару даже стало жаль его, когда вырезанный обломок лириума блеснул в воздухе, отправившись к первому, а тевинтерец отвернулся снова, давясь одной лишь слюной. Больше крупных кристаллов не осталось. Кассандра мелко дрожала и далеко не сразу смогла расцепить хватку за прутья, кивнула одними ресницами, когда Симпентар протянул ей кувшин с последними глотками настоя: мокрый от крови и слюны кляп влажно шмякнулся, сплюнутый на землю, Искательница застучала зубами о край кувшина, торопливо захлебываясь глотками. Прижженная рана почти не кровоточила – а те капли, что сочились сквозь струп ожога, быстро густели, заполняя пустоту. Симпентар оттер остывший нож о ткань на бедре, вернул Дориану тоже рукоятью вперед – тевинтерец, откашлявшийся после второго приступа, приподнял брови, крупно сглотнул и молча спрятал кинжал обратно в ножны. – Вы уверены, что точно готовы идти с нами? – спросил хмурый Катастрос. Симпентар посмотрел укоризненно – какие еще могут быть вопросы, – но его успела перебить откашливавшаяся после питья Кассандра: – Да, демоны дери, да, – прохрипела она, прочистила горло и еще тверже добавила, привстав на одно колено. – Только дайте мне хренов меч и увидите, что рано списали нас со счетов. – Да, – кивнул Симпентар, почти предложил ей помощь – и, одернутый взглядом, только покосился на то, как твердо встала Искательница на ноги, нахохлилась, уперев взгляд в магов. – Не стоит нас беречь, прояснение от лириума временное. Мы все равно сдохнем скоро, лучше дайте шанс сделать это с пользой… Он знал, что так будет: Катастрос, каким он его помнил, Катастрос, для которого не было этого года под затянутым Брешью небом и тюремными потолками, порывисто вскинул подбородок, колко сощурился: – Хрена с два, lethallin, – почти прорычал он, непримиримо уставившись на соклановца. – Хрена с два! Мы найдем лекарство, должен же быть способ! Или лучше… – Нет, не лучше, – мотнул головой, одергивая, Симпентар. – Просто помогите достать оружие и пустите в драку так. Этот ваш план с амулетом должен сработать – или все не имело смысла. – Что все? – переспросил настороженно Дориан. Катастрос тоже полнился вопросами – тень набежала на лицо, брови свелись в переносице, – и вдруг хмыкнул теплее, почти ласково: – Мда, а ты вообще не изменился. Все так же жизнь без железки не мила, – он потер завиток валласлина на лбу, заодно смахнув за ухо выбившуюся лучистую прядку, и вздохнул. – Хорошо, расскажете все по дороге. Кажется, мы видели, что вам нужно… И даже лучше, чем просто железки, да, Дориан? – Угу, – кивнул тот, все еще не в силах соревноваться в красноречии или смотреть на пятна крови на руках охотника, развернулся на каблуках и обронил тихо через плечо. – Кто-то точно сошел с ума, кажется… Симпентар и Кассандра снова переглянулись, едва дернули краями одинаково растрескавшихся, с опустившимися уголками губ, молча соглашаясь с выводами тевинтерца. Действительно, так оно и было, наверное… Но теперь Симпентар знал главное: почему он не прыгнул с края стены. Потому Творцы все это время ведали, что брат жив, и Митал хранила его до дня, когда Катастросу потребовалась бы помощь. Месяцы в застенках, казавшиеся издевкой судьбы, на деле оказались ее подарком: у страданий его был смысл. И у смерти будет, потому что он издохнет в бою, прикрывая Первого, а не загнется от красного лириума, утратив рассудок вместе с памятью. В сторожке они нос к носу встретились с тюремным патрулем: Катастрос и Дориан оставили после себя пяток обгорелых и измятых «дробящей темницей» трупов. Правильно сделали, что не стали их убирать, все равно не смогли бы никуда деть заодно закопченные следы на стенах и медленно тлевшие табуретки, а так хотя бы выиграли время – чтобы забрать пленников и восстановиться перед новым боем. Только вышел он до неприличия коротким. Патрули – видно, после побега во главе с Лито, – усилили, тройку тевинтерцев с дубинками сопровождали лучник и маг, но тот даже первое слово заклинания вякнуть не успел, пусть ждал, наизготовку перехватив посох: Кассандра, окутанная пленкой барьера, с порога подобралась, метнулась вперед и врезалась в незадачливого мага. Тот выронил посох и шмякнулся на спину, гулко ударившись затылком. Искательница врезала ему по челюсти и схватила за горло, маг впился в ее руки, с которых сорвалась тусклая молния – завязалась короткая, на пару ударов сердца потасовка. Симпентар не видел, как схлынул ее барьер – только краем глаза заметил, как притухло радужное свечение. Зато услышал булькавший в горле хрип тевинтерца, отметил в мыслях с злорадным довольством, что красный лириум мог жрать рассудок Искательницы месяцами, но ее сила осталась при ней. Долиец тоже не медлил, бросившись в другой угол сторожки, к стрелку. Тевинтерцы не ждали, видно, такого напора: лучник успел выпустить две стрелы, но первая промазала, вторая увязла в барьере, а третью Симпентар вырвал из ладони охранника и всадил тому в горло, упав на рухнувшее тело и на всякий случай приложив его виском о пол со всех сил. Остальную троицу, оставшуюся без прикрытия своего мага, разметал Катастрос, швырнув нехитрым жестом ком пламени. Жар затрещал в воздухе, опалил спину, спекая прочной коркой и без того загустевшую в ранах зараженную кровь, и растаял без следа: один тевинтерец рухнул сразу, двое других, визжа и пытаясь сбить огонь с волос и одежды, бросились вслепую вперед, напоролись на невидимую стену перед Дорианом и упали, когда едва заметная фиолетовая дымка окутала их, щедро вливаясь в распахнутые криком рты. Все закончилось, едва успев начаться. Катастрос еще ошарашенно тряс головой – волна от пламенного взрыва ударила ему по ушам, – а Дориан, привалившись к косяку, приходил в себя после странного заклинания, когда Кассандра успела придушить мага до потери сознания, подняться на ноги, подобрать его посох и с такой силой врезать шиповатым навершием по голове, что та лопнула: брызнула кровь, нос вмялся внутрь, а крошево зубов забелело в распахнутом месиве рта. Дориан присвистнул. – Venhedis! Искательница, ты с ума сошла бросаться на людей голыми руками! – Надо было дождаться, пока он поджарит нас первым? – огрызнулась Кассандра, пинком перевернув один из трупов лицом вверх, присела рядом, завозилась с прядками перевязи, отстегивая ножны. – И так повезло, что охрана обленилась за столько времени без происшествий. Они ждали нас. Если бы на каждом был барьер, а по комнате – рунные ловушки, вы бы успели?.. – Успели! – рявкнул, вмешавшись, Катастрос, тягуче выдохнул сквозь зубы, обводя взглядом побоище и трупы. – Вы – два идиота, нахрена, спрашивается, было вытаскивать вас из-за решетки? Чтобы в первой же драке дать вам благородно и тупо превратиться в мясо? Кассандра успокоилась также быстро, как и вспылила: много больше спора ее занимал клинок, снятый с тела охранника. Первый меч, у которого рукоять оплыла от жара, она забраковала, но второй подобранный клинок оказался вполне подходящим – Кассандра взмахнула им на пробу, повела кистью, описав серебристую дугу в воздухе, и удовлетворенно вздохнула. – Да, именно для этого, – кивнула она безразлично, сощурилась, прикидывая, что еще может понадобиться, и принялась стаскивать сапоги с самого невысокого охранника. – Мы и дальше пойдем впереди, и беспокоиться о нас не стоит вовсе. – Я сам решу, о ком мне беспокоиться и как! – Нет, lethallin, – оборвал его Симпентар, дернув уголком рта, хотя ухмылка вышла скорее горькая, чем насмешливая, и вздохнул тяжело. – Чем быстрее ты смиришься, тем будет легче всем нам. Мы с Кассандрой не жильцы. Лучшее, что мы можем – отвести удар на себя. Катастросу этого не хватило, конечно же. Взбеленившись, он уже не подбирал выражения помягче, костерил их на чем свет стоит, обещая в лучшем случае продержать за спиной под охранными чарами весь путь, а в худшем – прямо сейчас вернуть обратно в тюрьму и запереть понадежнее. Слушал его Симпентар краем уха – знал, что брату надо выговориться. Пока Кассандра сдирала с трупа сапоги и отстегивала от его спины так и не пригодившийся щит, он склонился над стрелком, отстегнул перевязь с колчаном и перчатку, прикрывавшую от удара тетивы, затянул все ремешки, проверив дважды, не давят ли они на оставшиеся под кожей лириумные осколки, и, наконец, взялся за лук. Тот был короткий – пятьдесят фунтов натяжения от силы, к тому же из местного редклифского ясеня, – но трепет все равно объял долийца. Симпентар погладил изгиб плеча, и древесина показалась теплой, хотя кончиками пальцев, кажется, он давно разучился отличать тепло тела от холода тюремного гранита – лириум притупил одни чувства и обострил другие, мир казался… Не таким, как раньше. Но как бы не шелестели странно звуки, как бы ни расплывался образ перед глазами, словно прикрытый розовой прозрачной тканью, какими бы черными и глубокими не казались даже самые крохотные тени, одно осталось неизменным: даже в таком измененном мире приятно было снова держать в руках лук и чувствовать тяжесть полного колчана, хлопавшего по бедру. Словно все встало на свои места. Бывшие пленники переглянулись, Кассандра, перехватив удобнее ремни щита – Симпентар тоже не мог выпустить лук, хотя и забрал себе перевязь вместе с налучем, – скосила взгляд на притороченные к поясу ножны и едва заметно, ему одному улыбнулась. Долиец кивнул: они научились понимать друг друга по одному лишь шелесту дыхания и молчанию, так что взгляда Искательницы хватило с лихвой. Столько времени спустя – снова при оружии, при деле, с надеждой, что хотя бы что-то они еще могут спасти… Наверное, даже Варрик не смог бы подобрать слов, чтобы описать это чувство. Оно просто было – в каждом нерве, каждой мышце, владело каждой мыслью, – и было настолько огромным, что другим ощущениям не осталось места в крохотной, стиснутой благоговейным спазмом груди. – …вы вообще слушаете? – взбеленился Катастрос. Вспышка гнева выбелила лицо, зажгла взгляд, искрами осветила рисунок рун на посохе – Симпентар покосился на брата почти со снисходительным сожалением, качая головой. Если бы Катастрос мог почувствовать то же, что и он. Дышать через жжение заразы в пересушенном горле, смотреть через пелену подступавшего багрового безумия, не слышать рокота собственной сгущенной крови в ушах, но слушать беспрестанно шепот и песнь лириума, ощущать то, о чем не рассказывал никто из живых. После годового заключения он не должен был двигаться так легко и вряд ли смог бы даже лестницу преодолеть, не запыхавшись – но ему удалось без особого труда сбить человека с ног, а Кассандра так вовсе задушила тевинтерца голыми руками. Она права. Изменения слишком сильны, и даже если они выживут в драке – им нельзя возвращаться вместе с Вестником обратно в его время и еще дальше разносить заразу. – Да, слушаем, – кивнул Симпентар, ладонью пригладив оперение стрел жестом, который забыл за столько месяцев – но который не забыло тело. Трепет, предвкушение скорой схватки – шепоту понравилось, как хлынула на руки кровь из пробитого горла, как захрипел, умирая, тевинтерец, – свобода, радость, что брат жив, надежда… Все смешалось. Этого было слишком много для одного долийца – для кого угодно, – и Катастрос… Симпентар смотрел на брата и не знал, как упросить его в последний раз прислушаться к старшему и смириться с неизбежным. Хорошо, что у Кассандры был лучше подвешен язык – она провела ладонью по плоскости лезвия, приглядываясь, нет ли зазубрин или царапин, и взгляд ее блеснул тусклой отраженной сталью, когда Искательница фыркнула, независимо тряхнув головой, и спрятала клинок в ножны. – Дослушаем внимательно по дороге, если тебе так угодно. А сейчас шевелимся, скоро сюда сбегутся патрули со всех этажей. Первый ничуть не изменился. То есть – спохватился Симпентар, – и не должен был, это ему странно (и немного, совсем немного горько) было видеть, как сощурился Катастрос, скривился зло, собираясь возразить, но его мягким жестом остановил Дориан. – Ведите, – кивнул он бывшим пленникам. – Мы прикроем. Те переглянулись – что ж, победа ничем не хуже выигранной стычки с охраной, – и первыми скользнули в тесную полутьму коридора. Изменения замечались не сразу. Наверное, Симпентар все еще не мог поверить, что он действительно свободен – и пока ему мерещилось, что в любой миг он очнется от кошмара в своей камере, дважды разбитый тем, что брат так и не ожил, совсем неважным казался ни грохот водопада, ни щекотавшие ноздри запахи сырости. Они шли вперед, ныряя в сплетение тюремных коридоров – после побега пленников загнали на самый дальний этаж, – и постепенно Симпентар начинал понимать, насколько же сильно изменился и он сам, и замок. Потолки казались низко нависшими, воздух гудел от шепота лириума и шелеста черных, маслянистых в отсветах кристаллов вод, и вместе с тем он понимал, что никакой воды здесь не должно было быть. Но коридор провонял сыростью – долиец легко мог отличить в ней запахи плесени, пыли, затхлого разложения и влажной штукатурки, которой заделывали трещины в стенах. Без труда слышал водопадный грохот так, будто воды Каленхада источили стены замка в соседней комнате, а не затопили по колено нижний ярус. И ориентироваться в потемневших, потерявших все великолепие коридорах было слишком легко – как будто он смог бы продолжить путь даже с закрытыми глазами, если бы пришлось. Чем больше Симпентар вслушивался, тем больше понимал, что от эльфа в нем осталось много меньше, чем от калеченного лириумом чудовища. Ни один охотник клана не ступал бы так легко, не чувствовал бы малейшее шевеление сквозняка, не вскидывался на каждый шорох – эхом докатившийся через десятки ярдов коридоров, – но Симпентар ощущал замок именно так. Словно если бы он коснулся стен, то сросся с ними, и лириумные жилы в теле, влившись в такие же жилы, источившие камень, стали бы единым целым. Это заметили и маги – Кассандра ткнула задумавшегося долийца в плечо и кивнула назад, показывая на приотставших спутников. Они едва шевелили губами, и все же, Симпентар мог бы даже сквозь лириумный гул различить каждое слово, благо, понимал лишь отдельные обрывки фраз: – Ты тоже чувствуешь?.. – Ага. Резерв восстановился моментально. Никогда так не бывало… – Это подтверждает пару крайне интересных гипотез… Хм, крайне любопытно, если Завеса… – Слишком тонкая – хотя этого мало. Воспользуемся? Кассандра поморщилась, повела плечом, едва сдержавшись от того, чтобы не садануть щитом по стене и сбить с нее розетку алых кристаллов. Редкие осколки хрупали под ногами, розоватая пыль припорошила разлохмаченную кайму штанов ниже колен, в натекших по углам лужах блестели багряные сочные блики – Симпентар скашивал на них взгляд, встречаясь с собственным отражением, и не находил сил ни пугаться, ни любопытствовать, почему так мало изменился внешне за время заключения. По ощущениям, изнутри он насквозь оброс заразой, стал липкий и угловатый, а на деле только язв на руках прибавилось от обломанных кристаллов, запали почти как у черепа скулы да волосы поседели еще сильнее – стал мастью не серый, а тускло-пепельный. Мать удивилась бы, наверное. Если бы увидела. Хотя, вряд ли, клан – все кланы, – наверняка давно погибли. Если небо еще зимой было затянуто Брешью на треть, то сейчас… – Мне же не мерещится? – опять поморщилась, заиграв желваками, Кассандра. Симпентар дернулся, оборачиваясь на замершую Искательницу, чутко прислушивавшуюся то ли к себе, то ли к лириумному гулу. Действительно, здесь шепот… звучал словно бы по-другому? – Что встали? – буркнул Катастрос, как только они поравнялись. – Сами сказали, надо шевелиться… – Да тихо ты, – отмахнулся, вскинув ладонь и принюхиваясь, Симпентар. Он не мог понять, что именно изменилось, и это пугало сильнее, чем сам факт перемены. Пахло все так же сыростью, водопад едва слышно шелестел внизу, лириум гудел, рассыпая по стенам алые блики – по лицам магов скользили тревожные тени, пока они вглядывались в спутников и крепче стискивали посохи. Все то же самое, но жар в сгнивших венах на миг будто сменился колючим холодком, и почти сладко – он ведь столько недель не чувствовал ничего подобного, теряя рассудок, – засосало под ложечкой. Шумно, в зубы выдохнула Кассандра, маги зашептались – это не мешало. Голос звучал не в ушах, да и голоса никакого не было – звериное необъяснимое чутье. – Опасность, – медленно, словно пробуя слово на вкус, пробормотал Симпентар, опуская ладонь и нащупывая в колчане стрелу. – Там что-то неладное. Лириум звучит по-другому… – Вы его понимаете? – ошарашено – еще каплей больше удивления, и выпучились бы глаза, – уставился Дориан, но Кассандра только мимолетно дернула уголком губ: – Там центральный коридор и лестница на следующий этаж. Обход – через половину замка, надо идти. Она так решительно выставила щит перед собой, сведя брови к переносице, что даже Катастрос промолчал. Дориан слово сдержал: по мановению руки всех окутала пленка защитных чар, Кассандра дернула плечами, словно привыкала к заклятью как к настоящему плащу, вынула меч, пригнулась и выскочила из-за поворота, готовая отразить хоть стрелу, хоть брошенный ком пламени. Но никто их не атаковал. И Симпентар зря торопился за ней, отстав лишь на шаг и в движении вскинув лук: пустой коридор был залит алым свечением густым, как пролитый сироп, по углам блестели крохотные друзы, у подножья лестницы высились две лириумные глыбы – только и всего. – О нет, – одними губами прошептал Симпентар, опуская лук, и метнулся вперед, в этот момент согласный проснуться даже если при пробуждении оказалось бы, что Катастрос никогда не возвращался: в глыбах угадывались очертания фигур, чем ближе, тем отчетливее. Одна была широкоплечей, высокой и увенчанной целой короной кристаллов, наросших на развесистых рогах, вторая застыла коленопреклоненной и сгорбленной, ладонями зажав уши – там, по крайней мере, где они должны были быть. Блики плясали на кристальных гранях, ломкие отражения двоились и троились, но все-таки под игрой лучей и ломанных линий можно было узнать фигуры Быка и Соласа. По крайней мере, если подойти достаточно близко и разглядеть скрытое масками лириума страдание на их лицах. – Hagren… ga tu-ma… ir abelas… [Наставник, что же они сделали с тобой… я сожалею…] Паузы были длиннее слов, а последних не хватало. Симпентар вскинул ладонь – коснуться статуи, убедиться, что ему не кажется, что источаемые лириумом ужас и отчаяние, будто прижали к загривку холодную сталь, действительно существуют, а не звучат шепотом только в его голове. – Hagren! – воскликнул, выглянув из коридора, Катастрос. Дориан не успел одернуть его – а может, не стал, сообразив, что схватки не предвидится. Первый перемахнул десяток ярдов через широкий коридор так, будто это был всего лишь шаг, застыл, как статуя, исподлобья уставившись на ссутулившиеся плечи Быка – алые отражения в зрачках плясали искорками, словно костры. – Hagren, – процедил он, переведя взгляд с кунари на Соласа, и ноздри затрепетали на вдохе, будто Первый собирался выдохнуть пламя вместо воздуха. – Ir dirthavaren… ar tu ga-din! [Я обещаю… я убью их!] Ужас кололся мурашками в загривке. Кассандра смотрела широко распахнутыми глазами, в зрачках не было видно ничего, кроме лириумных искр – Симпентару не надо было спрашивать, о чем она думает, чтобы знать ответ. Такую судьбу и им уготовил Алексиус? – Дыхание Создателя, – наконец совладала с чувствами Кассандра и дернулась, будто продрогла на сквозняке; губы презрительно скривились, пальцы стиснулись на рукояти меча – страх уступал место гневу. Зачем тевинтерцы оставили их тут? Как напоминание? Как угрозу? Как… украшение? Симпентар не мог отвести взгляд от багровых бельм Соласа и превратившихся в когтистые кристаллы пальцев, впившихся в виски. В узорах лириума отчетливо видел он теперь струйки крови, стекающей из ушей и разодранной кожи, как видел воронку распахнутого, заросшего обломками рта. Бык выглядел смертельно усталым, а вот Солас кричал от боли, когда умирал. Крик этот еще жил в воздухе, в памяти лириума, гудел так отчетливо, что слышен был даже из коридора – вот почему он почувствовал опасность. Даже мертвый Солас их предупреждал… – Никогда не думал, что у Алексиуса настолько дурной вкус, – тихо фыркнул, догнав их, Дориан, застыл в нескольких шагах от Быка, с брезгливым интересом разглядывая наросты на рогах. Разумная осторожность – лучше бы магам держаться подальше от лириума; Симпентар хотел напомнить об этом и брату, но Катастрос сам отшатнулся, резко обернувшись на спутника. – Замолчи. – Что? – поперхнулся Дориан, вскинув бровь. – Я не прав? Разве это не выглядит… – Просто заткнись, пожалуйста, – процедил Первый и снова уставился на статуи исподлобья – алые искорки отражений горели в его глазах первородным неукротимым гневом. Симпентар смотрел на брата, стискивавшего кулаки, и думал, что ярость его понимал прекрасно, хотя ощущал едва ли вполовину также сильно. Лириум обострил чутье, но притупил чувства: мысленное обещание расквитаться с тевинтерцами звучало холодно и отстраненно, будто зачитывали его на бумаге, будто охотник не мог больше испытать, каково это – не видеть перед собой ничего, потому что глаза застилает гнев. Или гнев – лириумные багровые бельма, от которых тени по углам странно кривились, а узор прожилок на статуях словно светился изнутри, – так давно был с ним, что Симпентар уже не чувствовал его, как не чувствовал бы, например, руку, пока не задумался о ней? Или наоборот, было что-то кроме гнева? Он вспомнил, что успел услышать от магов, тихо выдохнул в зубы, пытаясь отвести от Соласа взгляд – и понимая, что даже если отвернется, никогда не забудет о выточенном в лириуме призыве мстить. Солас и Бык тут. И они с Кассандрой. И еще… – Вы говорили, что пришли из левого крыла. Видели Фиону, – Симпентар едва прошептал, так и не решив, чего хотел больше, обернуться на спутников или не увидеть их лица, когда они поймут вопрос. – Неужели, никого больше не осталось? – Никого, – обрубил Катастрос, и на вдохе его ноздри раздулись, будто внутренности Первого превращались в кузнечные меха. – Только лириум. Столько лириума, сколько… Он не договорил – оборвал и без того очевидное окончание, встряхнулся от потрясения, выпрямился, приходя в себя, и стукнул пяткой посоха по полу: – Нужно попробовать узнать про Старшего и лириум как можно больше, прежде чем идти к Алексиусу. Кто-то же должен был выжить кроме вас, – Катастрос задумался, сведя брови к переносице. – Кого бы они посчитали достаточно ценным, чтобы не пустить в расход? Вопрос был, наверное, из разряда тех самых, риторических, которые задают самому себе, чтобы мысль тронулась с места, но бывшие пленники переглянулись и практически одновременно произнесли: «Лелиана». – Ее на нашей памяти не возвращали в камеры, держали только в допросной, – пояснила чуть больше Кассандра, когда Дориан хмыкнул, в вежливом несогласии с таким решением приподняв бровь. – Все равно почти по пути, может проверить. Если и там никого не будет… – Ясно, – опять перебил Катастрос, – значит, пошевеливаемся. И не сдвинулся с места, словно статуи кутало незримое магическое поле. Солас как раз мог призывать такие, сплетать Завесу в притягивавшие врагов комки энергии или заставлять ее распускаться взрывом, сбивая неприятеля с ног. Может, даже сейчас он еще мог сделать что-то с Завесой, превратить ее в густой пар, в котором почти невозможно было пошевелиться и тем более – ступить хоть на шаг в сторону, отводя взгляд от погибших напарников. Погибших ли? – Они точно… Мы точно ничего не можем сделать? – спросил Катастрос, вытянув руку – ему оставалось сделать пару шагов, чтобы коснуться кончиками пальцев оттопыренного локтя Быка, и всего шаг, чтобы почувствовать кожей, как вибрирует крик Соласа, застывший в недвижном кристалле. Кассандра порывисто шагнула вперед, готовая чуть что оттолкнуть Вестника, Симпентар только качнул головой, понадеявшись, что судорога на лице не выдаст его ложь: – Нет, lethallin, ничего. Это просто тела в лириуме. Воздух дрожал и рябил криком, который едва ли могли слышать маги. Симпентар помнил, что в руинах Храма тоже слышал какой-то шепот, но теперь понимал, что то был лишь отголосок, эхо, калька с истинного положения вещей: тогда он едва мог разбирать слова, а теперь слов было так много, что шепотки и шелесты сплетались воедино, лишались смысла, превращаясь в музыку. У нее был нежный мотив, тревожное послевкусие и десятки голосов, обещавших знание, возвращение утраченного, месть и силу ярости настоящих элвен. И был там голос Соласа – надрывный, едва различимый крик, захлебывавшийся отчаянием. Слов Симпентар не мог разобрать – а может, не хотел, может, сознание еще могло отгородиться от самой страшной боли, заключенной в этом крике, боли существа, в жилах которого кристаллами стыла зараженная кровь. И может как раз то, что он не разбирал слов, позволило его лжи звучать убедительно. Катастрос бросил на статуи последний взгляд, скрипнул зубами и молча развернулся на каблуках, заторопился по лестнице, высекая на ступенях искры и дробный перестук своей ярости. За ним сразу двинулся Дориан, Кассандра же будто ждала, пока тевинтерец уйдет – хмуро, излишне сосредоточенно покосилась на охотника и замялась, подбирая слова. – Надо ему рассказать, – буркнула она наконец, отведя взгляд. Можно было подумать, речь шла о лжи, или Соласе, или лириуме, но Симпентар сообразил верно – его тоже не отпускала мысль, что выжили только они вдвоем да Фиона, и то начавшая превращаться в кристалл. Наверное, ее уберегла устойчивость бывшего Стража, а может, какая-то малоизвестная магия… Как та, что спасла их жизни благодаря Лито. – Уверена? – уже на ходу спросил охотник, когда они поспешили догнать магов. Кассандра пожала плечами – скорее раздраженно, чем равнодушно, – и промолчала так, что это было красноречивее настоящего ответа. Вряд ли они могли располагать такой привилегией, как уверенность. Симпентар кивнул, немо соглашаясь, нахмурился, уставившись под ноги: на широкой лестнице разминуться смогли бы двое конных, Кассандра ушла вперед, чтобы показывать дорогу, а он слишком задумался, чтобы следовать с ней плечом к плечу. Как давно они поднимались этим же путем в надежде вырваться на свободу? Ведь тогда они правда верили, что это возможно, потому что вела их Лито – неприметная, косившая под эльфийку служанка, которая единственная смогла состряпать хоть сколько-то пригодный план побега и дать им протянуть до тех времен. Даже больше; после увиденного Симпентар не сомневался, что если бы не примененные Лито чары, они с Кассандрой давно обратились такими же краснолириумными статуями. Быть может, даже стояли бы в таком же коридоре в качестве назидания всем остальным. Или украшения. Интересно, если Алексиус был не против пялиться на эльфийского отступника и кунари при каждом подъеме на верхние этажи, побрезговал бы он при этом или нет охотником и Искательницей? – Lethallin, надо рассказать тебе кое-что важное, – Симпентар, собравшись с мыслями, ускорился и почти поравнялся с магами, следуя разве что на ступень ниже, чтобы не сбивать подобие боевого порядка. – Когда все началось, Лелиана послала нескольких агентов шпионить из замка. Одна из них, Лито, устроила наш побег… – Погоди, погоди… Лито? – Катастрос прикусил губу, припоминая, нахмурился. – Которая Алерион? У нее валласлин как у тирашанских кланов? «Хуже, валласлин Забытых», – подумал Симпентар, сразу вспомнив все их с эльфийкой долгие разговоры через решетку, пока ее ладонь сжимала его запястье, а кровомажьи чары, горячие и плавкие, как внутренности жертвенных животных, текли по жилам. Но промолчал – не это было важно, да и Дориан его поддержал: – Разве важно, какая именно? – Вообще-то да, – огрызнулся Катастрос. – Я не припомню, чтобы она водилась в шпионках, у нее назначение в скауты под командованием какого-то Мор… Мар… А, к демонам! Но меня напрягает, что разведчица и достаточно слабая магичка получила столь важное задание, и еще… – Она не предавала, если ты об этом, – перебил Симпентар. Оставался последний пролет лестницы до коридора, в котором находилась допросная, и он боялся не успеть. – У нее не получилось, потому что мы пытались вытащить заодно Лелиану и потеряли время, пока патрули нас не заметили. Но еще она исцеляла наше заражение, пока могла, магией крови, и поэтому… – Безумие! – выпалил Дориан, распахнув широко глаза. – Магия крови не исцеляет, закон сохранений маны гласит, что… Симпентар нервно дернул щекой: половина пролета, и наверху слышалось бормотание на тевене, а Кассандра притормозила на предпоследней ступени, оглянулась и приложила палец к губам, состроив настороженную гримасу: – Но мы пока живы с Кассандрой, а Солас нет, – едва слышным шепотом закончил Симпентар, пригладил оперение в колчане и вынул наугад стрелу, накладывая на тетиву. Даже Дориан промолчал, хотя ему – судя по тому, как альтус закатил глаза и шевельнул беззвучными губами «Kaffas», – было, что сказать. Они сгрудились на верхних ступенях: приближались жилые этажи, поэтому брошенный на лестницу ковер, пусть поистертый местами до нитей основы, приглушал шаги. «Сколько?» – жестом спросил Катастрос, перехватив посох лезвием книзу и запалив в ладони молочно-перламутровый отблеск барьера. Кассандра и Симпентар переглянулись, прислушались – для обостренного лириумом восприятия не оставалось никаких тайн, они различали дыхание, голоса и шаги каждого из охранников. Наконец, охотник выбросил веером пальцы одной ладони – пятеро, Кассандра, сощурившись, показала на посох Катастроса и нарисовала в воздухе знак вопроса – почти наверняка с патрулем был маг. По крайней мере, в прошлый раз точно был, и они потеряли Лизетту, вызвавшуюся прикрыть их отход, чтобы миновать этот этаж. Странное дело: Симпентар ни на день, ни на час не забывал о дне, когда они рискнули бежать, но в его мыслях так часто всплывал финальный огрызок крепостной стены с падающим в бездну Гарольдом и так редко – все остальное, что сейчас он будто впервые вспомнил вопль храмовницы, бросившейся в атаку. Надо не забыть потом и о ней рассказать Катастросу; не в этой жизни – так может там, в прошлом, когда все еще можно было исправить, у Вестника будет шанс отблагодарить Лизетту за благородную и бессмысленную жертву… Симпентар единственный услышал, как завибрировал яростью воздух вокруг Кассандры: лириумная песнь приходила в восторг и звучала громче, если ее сосуды жаждали крови, и в ушах охотника тоже вызревал, словно готовый вот-вот лопнуть спелый плод, ликующий металлический гул. Он облизнул губы и к той стреле, что уже лежала на тетиве, достал еще две, одну в зубы, другую – зажать меж мизинцем и безымянным пальцем. Катастрос кивнул, принимая предупреждение о маге, смахнул с ладони дымку свечения – барьеры опутали Кассандру и Симпентара, Дориан, перехватив посох обеими руками, тоже беззвучно шевельнул губами, подготавливая первое заклинание. Все переглянулись; Катастрос указал на дальний угол альтусу, потом дождался от всех кивка по очереди – готовы, – и махнул вперед, в чернеющий зев коридора. Симпентар осклабился бы, выпуская первую стрелу, если бы не стискивал зубы на смолистом занозистом древке. Он целил намеренно в молоко: люди ничем не отличаются от неразумного зверья, если из них годами не выбивать муштрой природные порывы, поэтому все пятеро, даже маг и лучник, обернулись не в сторону сокрытого тенью стрелка, но вглубь коридора, где звякнул о каменную кладку наконечник. Вторая стрела впилась в затылок ближайшего охранника, одновременно рванула в бой Кассандра, низко пригнувшаяся под прикрытием щита, и удушливая, мутная волна дориановского заклинания. Увы, тевинтерский маг успел осознать ошибку: он еще не обернулся толком, но уже набросил на напарников барьеры, окрашенные мыльно-сиреневыми грозовыми разводами, и что выпад Кассандры, что третья стрела, что некромансткое проклятье увязли в защитном сиянии. – Осторожно! – рявкнул Катастрос, спуская с ладоней огненный поток. Кассандра увернулась, прижавшись близко к стене, шипящее и плюющееся искрами пламя коконом окутало тевинтерцев, выжигая их барьер подчистую. Вражеский маг выругался, спешно вливая ману в слабеющие чары, ответил сдвоенным молниевым залпом: вспышки хвостами щелкнули по Кассандре, но барьер и вскинутый щит уберегли ее. Все ту же фиолетовую дымку наколдовал Дориан; маг прикрылся от нее серебристым куполом, под который случайно попал и один из щитников, лучник, сделав неосторожный вдох, выпучил глаза и захрипел, оседая на колени, остальные бросились вперед сквозь облако, окончательно растеряв барьеры, но оказавшись на расстоянии клинка от магов. Пока длился обмен заклинаниями, Симпентар успел спустить несколько стрел, все лупили по барьеру без толку, и только последняя добила лучника. Потом продуманная тактика полетела к демонам, каждый оказался втянут в безобразную потасовку, где свои мешали своим же из-за тесноты коридора и путавшего всех свечения заклинаний. Кассандра кружилась вокруг мага, пытаясь пробиться через барьер, но клинок, лишенный рун и зачарования, соскальзывал со светящейся пленки, пока маг пытался поддеть Искательницу макушкой посоха под коленями. Одно хорошо – не колдовал, слишком занятый ее кружением, так что щитники остались без поддержки. Первый насел на Дориана, второй выбрал целью охотника. Симпентар выстрелил трижды; трижды стрелы чиркали по барьеру, но не оставляли даже царапин. Он извернулся от удара клинка, пинком попытался попасть по колену тевинтерца, но тот вовремя прикрылся щитом. Они закружились друг против друга, внимательно наблюдая за шагами соперника; щитник совершил ложный выпад, Симпентар вовремя метнулся в противоположную сторону, не поведшись на обманку, и клинок, закончив описывать полукруг, вспорол воздух на том месте, где миг назад стоял охотник. Одна беда – он оказался прижат к стене, тевинтерец сощурился, глядя поверх кромки щита, и попер вперед, не собираясь терять преимущество. Один выпад Симпентар принял на вскинутый лук, удерживаемый обеими ладонями: клинок разрубил древесину, но замедлился достаточно, чтобы долиец успел отпрянуть и обойтись разве что царапиной острия вдоль предплечья. Запахло гнилой оскверненной кровью, песнь лириума вспышкой взорвалась в голове, ослепляя на миг тревожным набатным перезвоном – опасность, опасность, не время для игр. Тевинтерец воспользовался мигом замешательства, врезал щитом под дых так, что дыхание выбило напрочь, а во рту стало солоно и тухло от прокушенной щеки. Где-то грохнуло, воздух помутнел от пыли. Симпентар сплюнул вязкую кровь прямо в лицо тевинтерца, вжался спиной в стену и использовал ее как опору, чтобы, вцепившись в щит обеими руками, достать-таки пяткой колено соперника. Тот не ожидал, что охотник придет в себя так быстро. Быть может, удар взаправду сломал долийцу пару ребер, но после всех пережитых кошмаров такая рана могла разве что подпортить настроение: Симпентар пнул еще раз, хрустнул выбитый сустав, тевинтерец взвыл, отшатываясь от слишком ретивой добычи, и пал от удара Катастроса – Первый, не мудрствуя лукаво, окатил клинок посоха пламенем и разрубил и барьер тевинтерца, и его хребет. Почему так долго, Симпентар спрашивать не стал – Дориан, расставив ноги в боевой уверенной стойке над трупом первого щитника, держал защитный купол, прикрывавший обоих долийцев от бушевавшей вокруг бури. Сырой воздух трещал, мерцал белесыми вспышками и одурительно вкусно пах грозовой свежестью. Сквозь разряды виднелись рытвины в стенах, оставленные ударами «каменных кулаков» – видимо, срикошетивших от барьера Дориана и чудом не врезавшихся в долийцев. Кассандре пришлось держаться против тевинтерца в одиночку – она кружилась за его спиной, и маг, вынужденный следить одновременно и за эльфами с альтусом, и за Искательницей, не смог продержать бурю дольше десятка секунд. Когда он отвернулся, пытаясь посохом сбить Кассандру с ног, Катастрос швырнул в спину огненный шар. Барьер впитал его целиком, маг завертелся волчком, очерчивая макушкой посоха окружность вокруг себя. Воздух снова забурлил вспышками и молнией; кровь, облаком взметнувшаяся над трупом лучника, превратилась в блестевший алыми переливами хлыст, и Кассандре пришлось отступить, прикрываясь щитом. Симпентар вновь почувствовал на плечах прохладу барьера, подобрался комком мышц и рванул вперед, к телу стрелка, в шаге от которого валялся нетронутый лук. Маг среагировал, ударил плетью молнии, Катастрос ответил ему новой пламенной вспышкой. Они обменялись еще парой ударов; Симпентар успел подхватить брошенное оружие и, перепрыгнув лужу расплескавшейся по ковру крови, оказался плечом к плечу рядом с Кассандрой. Защелкала тетива; стрелы вызывали разве что рябь по барьеру, но отвлекали мага, который снова завертелся волчком, колдуя новую бурю. Кассандра пошла в атаку с выставленным над щитом клинком, маг отвлекся на него – и сдвоенная атака Дориана и Катастроса, ком пламени поверху с миной, расцветшей под ногами мага, сбила с него защиту. Ударили все четверо одновременно. Клинок вошел под ребра, стрела – в открывшееся горло, фиолетовая дымка вползла в распахнутый рот, а после рухнувшего на колени мага объяла вспышка пламени, через считанные мгновенья превратившая его из человека в неопознаваемый обугленный труп. – Что ж так долго-то, – прохрипела Кассандра, пытаясь выровнять загнанное дыхание. – Одного мага… Так долго… Дориан оскорбленно вскинулся, оперев пятку посоха о пол: – Здесь, чтобы ты знала, аномально истонченная завеса. Резерв восстанавливается за считанные мгновенья, именно поэтому нам удается так долго держать на вас барьеры… – Так же, как и этим сучьим задницам, – Катастрос фыркнул, сдув с лица пару прилипших волосинок, и дернул щекой, пристальным ненавистным взглядом уставившись на дверь в конце коридора. – Пошевеливаемся, мне кажется, я там что-то слышу. Слышал не он один. Симпентар выдернул по пути из колчана павшего лучника пук стрел и догнал столпившихся под дверью напарников: все переглянулись, по взглядам угадывая мысли друг друга, долийцы застыли в паре шагов, готовые стрелой или заклятьем встретить опасность, а Кассандра вздохнула, положила ладонь на ручку двери и рывком распахнула ее, дернув на себя. Вовремя, еще минута – и было бы поздно. Борьба шла насмерть: узник, вцепившись искалеченными пальцами в потолочные кандалы, стискивал коленями шею палача, тот вырывался, вслепую пытаясь ткнуть душителя раскаленной кочергой. Дрогнул наконечник стрелы, покоившейся на тетиве: Симпентар прикончил тевинтерца быстрее даже, чем Катастрос успел бы сплести заклинание. Палач схватился за стрелу в груди обеими ладонями, уронив кочергу с металлическим лязгом, и захрипел, узник качнулся в скрипнувших проржавленных кандалах и пинком толкнул тевинтерца вперед. Он упал сначала на колени, все еще цепляясь за стрелу, потом рухнул носом в пол – звук был такой, будто шмякнулся о каменную кладку куль, только едва слышно хрустнуло, переломившись, древко, палач булькнул скопившейся во рту кровью и издох. Узник со свистом – от ноздрей его остались лишь щели, – втянул в себя пропахший грозой и паленым воздух и обвис в кандалах, уставившись на спасителей. Ни он, ни они не верили своим глазам, наверное – повисло тягучее, мучительное молчание, Катастрос выругался вслух, остальные только ошарашенно сглотнули, медленно осознавая, что именно – кого именно – они успели спасти в последнее мгновенье. Больше всего узник походил на порождение тьмы: ноздри-щели, оплывшие отеком красные глаза, провал беззубого, с ошметками плоти рта, рвань щек, сквозь которые виднелись края изъязвленных десен. Тощая, увитая черными жилами шея. Содранные о кандалы до мяса запястья, ломанные многажды пальцы с кровоточащим мясом вместо ногтей, впалая грудная клетка, испещренная рубцами, ожогами, струпьями и ранами отрезанной груди. Но Симпентар узнал солнечно-рыжую прядь в клочьях седины на изрядно облысевшем черепе, и узнал голос – даже такой, осипший, хрипевший на вдохе и выдохе, сорванный криками невыносимой муки это все еще был вкрадчивый, таивший в себе сотни переливов голос Соловья. – Я знала, что Создатель меня не оставил. – Лелиана, – вздохнула Кассандра, с грохотом уронив щит, и как только молчание лопнуло, замедлившееся течение мгновений сорвалось в цепи, все зашипели друг на друга и забегали, пытаясь справиться сразу с кучей дел одновременно. Катастрос обшарил труп палача в поисках ключей. Вдвоем с Кассандрой они отомкнули лязгнувшие кандалы, Лелиана застонала, когда ее иссушенное – из костей и пергаментной кожи, – тело подхватили бережно в четыре руки и отнесли на кучу тряпья в углу. Бледный как мел Дориан, которому нечем было больше блевать, смахивал со столов все ненужное – пыточные клещи и иглы, записи допросов, обломанные перья, окровавленные заскорузлые бинты, – пока не отыскал кожаную баклагу. Судя по плеску, воды в ней набралось едва ли на треть, но и зелья у тевинтерца оставался всего глоток на дне флакона. Он вылил целебную смесь в воду, взболтал, сам трясясь при этом, как желе, поднес к губам Лелианы – несколько капель пролилось мимо из-за его дрожавших рук, и Кассандра, плечом потеснив тевинтерца, забрала флягу, подложила ладонь под затылок Лелианы и помогла ей напиться укрепляющего настоя. К запахам сырости и грозы добавился острый, пряный привкус трав. Это и близко не походило на аромат настоящего живого леса, но Симпентар почти забыл, как должны пахнуть мох и кора после дождя; он жадно, трепетно дышал полной грудью, с трудом не теряя концентрацию – кто-то должен был дежурить на пороге допросной, если бы появились новые патрули, и поэтому он только порадовался, когда рядом встал Дориан. Альтус тоже глубоко вздохнул, будто собирался спросить, но так и не набрался решимости, махнул рукой и прождал рядом в молчании, пока Катастрос чаровал над Лелианой. Несколько пассов спустя, когда по стенам допросной перестали прыгать блики аквамаринового исцеляющего свечения, она запротестовала окрепшим, царапавшим – как гвоздем по стеклу, – голосом, требуя, чтобы Вестник не тратил понапрасну резерв, Катастрос огрызнулся, но к просьбе прислушался, обойдясь еще лишь парой заклинаний. Никакой маг, даже гениальный духовный целитель уже не поставил бы Соловья на ноги, а то, что она смогла пошевелиться и даже подняться, схватившись за руку Кассандры, было лишь иллюзией спасения. Загнанная галла тоже способна на рывок после многочасового преследования; но после такого рывка ее можно брать голыми руками, и вымотанный зверь на дрожащих ногах покорно пойдет даже за эльфенком – если не падет от усталости замертво. Зелье, чары, надежда – все это было как последний рывок, подмога, чтобы протянуть ближайшие несколько часов, не более. Симпентар знал по себе, а Дориан, вновь попытавшийся наклеить на бледное лицо ухмылку, прочитал это в его взгляде и не стал храбриться понапрасну. Кивнул на немой вопрос. Охотник отдал вахту ему и выскользнул коридор, обойдя трупы, выбрал тот, что пониже, принялся споро распутывать хитрую шнуровку тевинтерских одеяний. Доспешные детали – символический нагрудник и наручи, – на Лелиану бы не сели, но рубаха и сапоги должны были быть ей в пору; с этими подношениями Симпентар и вернулся в допросную. – …точно готова? – прислушавшись, разобрал он шепот склонившегося над Советницей Катастроса. – Не оскорбляйте меня жалостью, Вестник, – то ли закашлялась, то ли закаркала Лелиана, смерив Первого взглядом, который не принадлежал ни живым, ни мертвым, и мог значить что угодно от презрения до снисходительности. Катастрос зашипел, что это вовсе не жалость, а разумная предосторожность – много ли навоюет ходячий труп, – но Лелиана жестом остановила его словоизлияния и благодарно кивнула, принимая дар охотника. Симпентар не смог не вздрогнуть от случайного прикосновения: у нее были руки как лапки ящерицы, сухие, холодные, а струпья, когда-то гнившие заживо, успели почернеть, схватиться плотной коркой и превратиться почти что в чешую. До этого он тоже думал предложить ей подождать в укрытии, пока они разберутся с Алексиусом, но Лелиана так посмотрела – будто прибивала охотника гвоздями к стене, мешая пошевелиться, – что все возражения комом встряли в глотке. – Я рада, что этот вопрос мы решили, – ледяным тоном отрезала Лелиана, нырнув в ворот рубахи, выпуталась из рукавов и принялась подтягивать шнуровку, чтобы ничего ей не мешало. – Теперь к главному. Алексиус безвылазно сидит в главной зале уже третий месяц, вход запечатан ключом, части которого носят самые верные его приспешники. Надо раздобыть все кусочки… – Довольно будет и одной, – перебил ее Дориан, шагая внутрь допросной, а когда три недоуменных взгляда и один обжигающий впились в его фигуру, вздохнул раздраженно и пожал плечами. – Я смогу обмануть замок, если у меня будет образец. Вряд ли мы выдержим… Сколько там частей, четыре, пять? Так вот, вряд ли мы выдержим все пять схваток и не спугнем самого Алексиуса, даже если его доверенные лишь вполовину сильны как маг, с которым мы только что столкнулись. Я чудом успел поставить «зеркало» прежде, чем он закончил призыв демона, так что… – «Зеркало»? – переспросил Катастрос. – Демон? Фен’Харел жри мою печень, это осложняет дело… – И сожрет, – кивнул альтус, нахмурился, что его перебили. – Демонов может остановить твоя Метка, но хотя бы один зашитый разрыв вызовет колебания Завесы, и тварей набежит еще больше. Чем больше мы деремся – тем больше мы деремся, поэтому… – Поэтому надо торопиться, – за всех подвела итог Лелиана и разогнулась, закончив затягивать шнуровку сапог. – Вы наверняка уже изрядно всех всполошили, если дрались хотя бы вполовину также громко, как я слышала. Идемте, остальное расскажу по пути. У магов на лицах так и было написано, как много еще вопросов они хотят задать, но молчание Лелианы выглядело и оставалось непреклонным. Допросная больше походила на хламовник, чем пыточную, на одном столе были свалены инструменты, на другом – оружие, в ящиках грудой навалили битые флаконы и тряпье. Пока Катастрос спешно перебирал разметанные по полу заметки, Лелиана сняла с крюка на стене лук, проверила ослабшую, но пока пригодную тетиву, молча уставилась на Симпентара – тот, не задавая уже лишних вопросов, сходил к трупу забрать колчан и отдал Соловью вместе с половиной своих стрел. Больше в допросной забирать было нечего. На ходу Лелиана затянула все ремни на поясе и бедре, подтянула тетиву, запевшую от касания почти также звонко, как если бы она была новая, и как только они ступили на лестницу, без всяких вопросов заговорила: – Я так понимаю, Алексиус вам нужен из-за амулета. План рискованный, но лучше ничего нет, соглашусь. Дориан, как далеко ты сможешь отправить вас с Вестником назад? – А как далеко простирается назад время? Семь тысяч лет, десять? – пожал плечами Дориан. – Теоретически возможно все, но я не рискну отправлять нас дальше, чем в момент, когда мы переместились. А до появления Бреши даже пытаться не буду, стабильная Завеса затрудняет перемещение, а источник энергии – надо ли говорить, что, аналогичное огромной разрастающейся прорехе в небесах, может дать… – Кажется, Лелиана не об этом спросила, – перебил Катастрос. Дориан закатил глаза, вздохнув. «Южане», – так и читалось в беззвучном шевелении губ, хотя даже тевинтерец явно был способен признать, что сейчас не лучшее время для теоретических выкладок. – А о чем тогда? – справившись с мгновенным приступом раздражения, почти миролюбиво уточнил он, оглянувшись на Лелиану, но та не удостоила его и взглядом. – Ровно о том, о чем спросила. Чем раньше вы вернетесь, тем лучше: судя по всему, Старший начал действовать еще до Конклава, следы тянутся в осень сорокового. Если вы сможете накрыть его еще там… От Симпентара не укрылось, как резко вдохнула Кассандра и коротко оглянулась через плечо. Они шли впереди, занятые больше слежкой за коридором и мыслями о предстоящей драке, но Искательница все же прислушивалась краем уха к разговору; и Симпентару после многочасовых бесед обо всем подряд, после общих на двоих лириумных кошмаров потребовалось лишь парой секунд больше, чтобы догадаться, что именно Кассандру так встревожило. Если бы маги могли вернуться в осень сорокового и остановить Старшего еще там, если бы не допустили взрыва и появления Бреши! Бывшие пленники переглянулись, домысливая каждый за другого. Если бы не было взрыва, осталась бы жива Джустиния, а Первый Лавеллан никогда не получил бы Метки, что сделала из него спасителя и желанную для многих добычу одновременно. Когда-то холодными ночами в Убежище Симпентар мечтал об этом, зажмуривался и загадывал, чтобы все – пробуждение в церковной темнице, кошмары брата, свалившийся на него долг, – оказалось сном, и когда-то ведь правда был способен искренне молить Диртамена о милости… Это осталось в прошлом вместе со многими другими надеждами. Даже мысль, что маги, куда бы они ни вернулись, сотрут, вычеркнут из жизни последний год, полный шепота и страданий, казалась на ходу сочиненной байкой, пригодной лишь скрасить еще час ожидания за тюремной решеткой. Симпентар боялся, что если моргнет неудачно или отвлечется слишком от разговора – то проснется снова в камере, с лириумным кристаллом, прорастающим острием к сердцу, и без капли надежды, и по взгляду Кассандры без труда читал, что она боялась того же самого. Если бы только не случился взрыв, из-за которого весь Тедас покатился кувырком… – Решительно невозможно, – тряхнул головой Дориан и для большей убедительности стукнул пяткой посоха по полу. – Ты не слушаешь меня! Это откровенный бред! Мы не смогли осилить перемещение раньше, потому что Завеса препятствовала перемещениям, и Брешь ослабила ее, но не уничтожила вовсе. Любое отклонение от уже проторенных путей, от уже проложенных временных коридоров – это как бросать в Тень ученика-первогодку. Мы не имеем и шанса предсказать, когда именно он вернется и вернется ли вообще! И к тому же, ты предлагаешь отменить целый год событий, которые совершились, а в такие игры играет разве что Создатель. Никто не знает, как поведет себя время, если обманывать его столь… – Алексиус уже сделал это! – процедила Лелиана, опять не дав Дориану договорить, и они замедлили шаг, настороженно вглядываясь друг в друга. – Пока мы возились на Перекрестке, Алексиус уже вычеркнул месяц из жизни Редклифа, если не больше, и время не сломалось, и мир остался цел. Скажи проще, ты не можешь или просто не хочешь делать это? Они застыли совсем – как раз закончился лестничный пролет и показалась крошечная, шага три в диаметре площадка. Симпентар подавил желание пригладить перья в колчане, Кассандра сглотнула, качнув рукой с навешенным на ней щитом – никто не собирался нападать на своих, но напряжение, бурлившее в окрашенном лириумными полутонами воздухе, вязкой патокой сгущалось не только меж спутниками, но и в мыслях. Дориан гневно вдохнул – трепетнули породистые точеные ноздри, – Лелиана, поджав губы и непримиримо уставившись на него, больше напоминала демона, чем человека: такая ненависть полыхала в ее глазах. Симпентар поймал себя на мысли, что из-за бликов лириума не может сказать, какого они стали цвета после стольких мучений; хотя, подумал долиец, он не удивился бы, обнаружив вместо тепло-карих глаз сестры Соловья пепельные бельма порождений тьмы. – Довольно, – первым вмешался Катастрос, и одного его слова – брошенного с хладнокровной спокойной уверенностью, – хватило, чтобы по загривку перестали ползти мурашки жути. – Довольно, мы все в одном аравеле, – повторил Первый, вклинившись меж застывшими спутниками, стиснул переносицу пальцами и тряхнул непримиримо головой, давая понять, что огреет заклятьем первого же спорщика, который помешает ему договорить. – Дориан, про суть временных аномалий я с удовольствием послушаю позже, а сейчас завали, пожалуйста, хлебальник. Лелиана, а ты подумай, блять, каковы будут последствия. Представим, что я и Дориан правда вернемся в сороковой. Где мы окажемся, в Редклифе или в своих телах, где они были в сороковом? Сохранится ли при нас память обо всем произошедшем? Допустим, права Хранительница и я родился со счастливым корешком в жопе, пусть мы не потеряемся и все запомним, а теперь вот скажи честно, ты поверишь, если на порог Великого Собора припрутся тевинтерский альтус с долийцем и расскажут, что еще полгода – и вся Церковь подлетит к ебеням из-за какого-то спятившего фанатика с манией величия похлеще, чем у Мередит? Что-то мне подсказывает, что мы закончим в лучшем случае в приюте для умом обиженных, а в худшем – нас вздернут как ублюдков, баламутящих воду в и без того беспокойные времена… я прав? – Нет, – с недрогнувшим лицом отрезала Лелиана. – Да, – одновременно выдохнула Кассандра с такой же непоколебимой уверенностью. Правая и Левая Руки Джустинии уставились друг на друга, не мигая, каждая при своем мнении, и хотя еще несколько минут назад они подгоняли друг друга торопиться, сейчас время словно застыло. В повисшей тишине Симпентар слышал приглушенный несколькими этажами грохот водопада и нервный, немелодичный звон, с каким Дориан постукивал по посоху пальцами в тяжелых золотых перстнях. – Джустиния была готова выслушать каждого, – первая нарушила молчание Лелиана. Кассандра кивнула: – Верно. Но при ней оставались другие жрицы, лорд-искатель и мы. Даже если Катастрос не прав и его бы не тронули сразу, кто бы ему поверил? – Лелиана дернула щекой, будто собиралась возразить, но Кассандра не дала ей этой возможности. – Вспомни, мы не хотели верить, что конец нам не кажется. Думаешь, слова Катастроса, не подкрепленного доказательствами, хватит, чтобы мы изменили мнение? – Да, – ожесточенно выцедила, почти пророкотала Лелиана, и Кассандра помотала головой: – Я бы не была так уверена. Мы промурыжим его многие месяцы, прежде чем согласимся хотя бы выслушать, и потом… – И потом, – с нажимом произнес Дориан, – вы спорите не о том. Повторяю, я не могу быть уверен даже в том, что удачным будет перенос во времена Бреши, а вы хотите рискнуть всем и попасть в сороковой! – Да! Потому что то, что мы здесь видели, не должно случиться никогда! – рявкнула Лелиана. Она перестала выглядеть взбешенной и стала таковой. Пальцы, изломанные пыткой, побледнели, обвив лучную рукоять, от глаз остались узкие щели, в которых горели алые лириумные искры, пожелтела, еще туже обтянув череп, кожа на вздувшихся желваках. Симпентар не мог представить, что надо сделать с живой плотью, чтобы она выглядела вот так – не искалеченной, не гниющей, не изъязвленной, а будто прошедшей все стадии по очереди и уже много лет как превращенной в ветошь. А сколько боли принесла такая метаморфоза – даже не стал бы попытался бы вообразить. Спор накалился до предельного. Дориан, казалось, не понимал ничего, цепляясь за свои выкладки и знания о перемещениях и не видя, что дело совсем не в этом; Кассандра как раз-таки понимала все, но выжидала, подбирая слова, чтобы Лелиану в этом убедить; побелевший от злости Катастрос готов был вмешаться – как обычно, словесными оплеухами расставив по местам и правых, и виноватых. В споре, где не было ни тех, ни других. Симпентар вздохнул и впервые за долгое время открыл рот: – Дориан, – оглянулся он на тевинтерца бесхитростно. – Ты можешь хотя бы как-то просчитать, каков шанс, что перемещение получится? – Один из десяти? – хмыкнул альтус, и как бы ни старался, в голос закрались визгливые истеричные нотки. – Один из ста? Из тысячи!? Я не знаю, kaffas, и понятия не имею, как узнать точно! Есть всего три проверенных пути отсюда, которыми пользовался Алексиус, за месяц, за несколько дней, когда спал купол с Редклифа, и наше перемещение. Все. Все остальное – мрак за Завесой! – За месяц нельзя, мы вывалимся прямо ему на голову, когда вокруг будет куча его прихлебателей, – вмешался Катастрос. – То же самое, когда он снимал купол, вокруг будут не только приспешники, но и маги Фионы, которые ему подчиняются. А мы для них, – Дориан скривился, – два незнакомца. Так что получается… – Готова ли ты послать их в прошлое, где существует риск, что взрыв случится, Брешь откроется, а Вестник с Меткой так и не вернется из временной петли? – за всех троих закончила Кассандра, посмотрев спокойно и прямо в полыхающие искрами бельма Лелианы. Для других подобный жест считался бы знаком непримиримого противостояния, но Руки, видимо, слишком хорошо знали друг друга – а остальные могли лишь надеяться, что Лелиана не только услышит, но и прислушается к доводам. – Мы тоже прошли через то, что и ты, – мягко, почти ласково добавила Кассандра, успокаивая одним только голосом. Симпентар вздрогнул: он не думал, что Искательница, от которой последние дни (недели, месяцы?) он слышал лишь болезненный вой, проклятья или пугающую тишину, еще способна на такое. Знал, что когда-то она так умела, помнил истории из детства, которые они со смехом – пусть тот бередил заживающие раны и раздражал шепот, – пересказывали друг другу такими же голосами, чтобы не сойти с ума, но сейчас, после драки, после всего, что случилось… – Никто не прошел через то же, что и я, – шепнула Лелиана, отвернувшись. И, в миг справившись с собой, вновь стала тем, кем всегда была: сестрой Соловей, чей взгляд спокоен, а мысль остра. – Тогда каков ваш план? Вернуться в день атаки на Редклиф? – Да. Вернуться в ту же минуту, в которую мы исчезли, – кивнул Катастрос. – Во-первых, Алексиус ни за что не будет нас ждать тогда. Во-вторых, там есть вы, а нам нужно прикрытие от прихлебал и демонов, чтобы справиться с ним. В-третьих, это самый безопасный вариант… – он тоже скрипнул зубами, сглатывая ненавистное, кандалами висящее на его свободолюбивой натуре слово, дернул щекой. – Взрыв не отменить, смирись с этим. Придется работать с тем, что есть. – С тем, что есть… – задумчивым эхом повторила Лелиана, сдержанно кивнула, принимая решение Вестника, и быстрым шагом ступила на следующий пролет лестницы. – Тогда запоминайте, вам придется многое сделать.