Бесчестный рыцарь

      Не было теперь ни дня, чтобы Жан не бегал вокруг Микасы со своими овощами и фруктами, крича, что ей нужно правильно питаться.       Микасе было не слишком приятно такое внимание, а ещё у неё появился по утрам токсикоз, но состояние было удовлетворительным. Ничего не мешало ей работать помощницей кухарок, чтобы не сидеть ни у кого на шее. Только Жан постоянно ходил вокруг, помогая таскать корзинки с овощами или мешки с мукой. Вообще Кирштейн был очень заботлив и внимателен. Микасе это нравилось, только она каждый день вспоминала слова Леви, что он рано или поздно вернётся к ней, поэтому всеми силами показывала Жану, что их связывает только ребёнок и ничего больше, поэтому разрешала Жану только носить тяжести и кормить витаминами.       Леви, уезжая, попросил Ханджи не спускать с Микасы глаз и принять у неё роды. Теперь Зое частенько осматривала азиатку и давала ей советы.       Однажды Микаса увидела в доме викария. Он долгое время провел в библиотеке, прежде, чем уйти. Френ вышла за ним, но ничего не говорила, не желая ни с кем ничего обсуждать, а следом вышел Равви, две доярки и Найл, сующий пожилому викарию небольшой, но увесистый мешочек с вознаграждением.       Френ каждое утро пила кофе, листала амбарную книгу и ездила к рабочим, раздавала деньги и игрушки для их детей.       Энни чувствовала себя ущемлённо-неполноценной, узнав, что Микаса беременна. Даже с диагнозом бесплодие азиатка смогла залететь, а Энни с нормальным здоровьем не можем выносить детей и уже потеряла двоих.       Работать Энни нравилось, а цветы её успокаивали. Роджерс принёс клубни, которые нужно было посадить чтобы через пару месяцев выросли прекрасные фиолетовые цветы. Энни надела садовые перчатки, взяла садовые инструменты и начала подготавливать почву для посадки.       Микаса пила чай с утра с вкусными ватрушками, которые испекла сама. Френ подсела к ней присоединяясь к завтраку.       Опять резко полили дожди. Микаса пекла сдобные пальчики с вареньем внутри, в основном с абрикосовым, но так же с малиновым и черничным. Пятый месяц оставался позади, и теперь Аккерман стала скованной и стеснительной, передвигалась тихо и сторонилась людей. Но Жан был назойлив и приставуч. По несколько раз спрашивал у Микасы о её самочувствии, просил Ханджи осмотреть её, пичкал витаминами и укрывал пледом, когда она сидела в гостиной.       Дома было холодно. Юноны нигде не было с утра, поэтому пришлось Энни разжигать камины. Микасе с утра нездоровилось, поэтому она осталась в своей комнате, а Жан сидел у неё, притащив целый поднос еды и Ханджи для осмотра.       — Со мной всё хорошо, Жан. — Микасе стало неудобно и неуютно. Опять Кирштейн крутится рядом с подносами еды и трогает живот.       — Точно? — обеспокоенно спросил Жан.       — Точно, — кивнула Микаса. — Но за овсянку и ягоды спасибо.       Она перемешивала ягоды с кашей. Внутри было пусто и одиноко, сегодня болела поясница и появилась отёчность на ногах, а платья становились малы из-за округлившейся фигуры, но Микаса боялась даже заикнуться о новой одежде. Френ и Жан сошьют ей кучу новых платьев.       «Господи, оставьте меня все в покое!»       Микаса доела кашу, выпила тёплое молоко и задремала, а проснулась ближе к обеду, спустилась в гостиную, потому что вдруг почувствовала сильный голод, а желудок очень громко урчал, требуя пищи.       За столом сидела Френ, подперев голову рукой, и всхлипывала. Её глаза были красными и слегка опухшими, что насторожило Микасу.       — Привет, Френ… Почему ты плачешь?       — Привет, — она мимолётно улыбнулась, качая головой. — Я не плачу, просто… Слегка приболела, но это ничего страшного. Не волнуйся! Лучше расскажи о своём самочувствие, — Френ сжала руки подруги, стараясь поддержать её.       — Я в норме. Френ, прошу расскажи, что случилось. Он опять посмел поднять на тебя руку? — Аккерман почувствовала, что злиться, но сейчас она напоминала злого пушистого хомячка.       — Нет… Нет… Нет, всё хорошо. Просто я немного думала о своей жизни, прошлом… Понимаешь? — пыталась вывернуться из ситуации Френ.       Микаса сделала вид, что поверила, понимая, что из подруги сейчас ничего не вытянешь. Останется подождать, пока она сама не решится рассказать.       Желудок опять заявил о себе, пропев жалобную и громкую песнь китов.       Микаса смутилась, а Френ приказала накрыть на стол.       Поели. Френ уехала кататься на лошади и пропала. Её начали искать, оказалось, что Велизарий выкрал её, хотел изнасиловать и убить, но потерял голову раньше, чем смог причинить девушке вред. Микаса тогда несколько дней сидела возле кровати Френ, которая боялась любого звука и шороха в доме.       Прошло пять лет. В жизнях каждого прошли крутые перемены. Энни и Эрен поженились, родили девочку, которую назвали Мария, ей было два года. У Микасы родилась здоровая девочка в положенный срок, она назвала её Лаурой. У Френ родился сын Альфред, которому было четыре с половиной и дочка Тереза, которой исполнилось три года.       Леви так и не вернулся, а после того, как Микаса родила, Ханджи внезапно пропала.       Руби в прошлом году заболела и умерла. Юнона сошла с ума после смерти Велизария и была отправлена в лечебницу. Равви вырос, окреп, стал главным конюхом и взял в жёны Ирму, служанку Френ. Садовник Роджерс тоже умер, и Энни стала главной по цветочкам.       Жан обожал Лауру. Души в ней не чаял. Микаса тоже любила дочь, хоть и не хотела её видеть в первые дни после рождения, каталась по подушке и звала Леви, клялась ему в любви и чуть не сошла с ума. А теперь она почти забыла про бывшего мужа, решив посвятить себя дочерям. Жана, как и других мужчин, Микаса к себе не подпускала.       Детей теперь в доме было много, они бегали друг за другом, кричали и игрались в игрушки. За домом были качели, песочница и небольшая горка. Дети обожали гулять там. Иногда с ними гуляла Несса. А вот Дамир с матерью переехал в собственный дом, Весте улыбнулась удача, и она вышла замуж за рыбака — хорошего и доброго мужчину, который Дамира принял, как родного.       Утро было солнечным и тёплым. Микаса с Френ разбудили детей, подготовили их к завтраку и спустились вниз. Микаса смотрела на подругу и желала её, потому что понимала (надеялась, что понимала) какого жить с мужчиной без любви, да ещё и рожать ему детей.       Мона ревновала мать к Лауре, потому что Микаса, сама того не замечая, родную дочь любила больше, чем приёмную, хоть Лаура и была внешне похожа на отца, а Мона очень сильно была похожа почему-то на Леви.       — Сегодня опять ехать к работникам. Доярки жалуются, что коровы болеют, — вздохнула Френ, чувствуя, что на ферме творится что-то плохое. Животные умирают, а одним огородом потерю денег от продажи животных не компенсируешь.       — Свиней много умерло, — сказала Мона. — Мне тетя Дарси рассказала, — зачерпнув ложку овсянки, девочка смотрела на мать.       — Всего пятнадцать штук осталось. С двухсот пятидесяти, — загрустила Френ. Если так дальше пойдёт, то у её детей наследство будет состоять лишь из трупов животных.       — Надеюсь, Найл вернётся от Её Величества с хорошими новостями, — сказала Микаса. Ей нравилось на ферме. Не будет фермы, ей придётся просить помощи у Жана. Он, конечно, не откажет, но Микаса будет чувствовать себя перед ним в долгу. Она не хочет этого.       После завтрака Френ повела детей на площадку, где ей всегда помогала Ирма, потому что Эрен тоже всегда приводил свою дочь на площадку, пока работал, а уследить за таким большим количеством детей Френ физически не могла. Тут хотя бы за егозой Терезой с коричневыми кудряшками, перевязанные синей лентой, уследить. Альфред послушный, Мона — тоже. А Мария и Лаура избалованы чрезмерно любящими родителями.       Микаса же готовила обед. Сегодня запечённый картофель с индейкой, облитый сливочным соусом и мясной пирог, а ещё мармелад и шоколадные конфеты, обсыпанные кокосовой стружкой. Лаура обожает эти конфеты, а Микаса не может ей ни в чём отказать.       Жан видел и чувствовал, что грядёт конец фермы, а дочь оставить на улице он не мог. Мать его сейчас была на пенсии и прокормить всех была не в состоянии, поэтому Кирштейн купил в большом городе пекарню и большой дом, куда перёз мать. Теперь осталось предложить Микасе уехать с детьми туда.       Осторожно зашёл в кухню. Микаса как раз убрала в духовку основное блюда и месила тесто для пирога. Жан откашлялся и сказал:       — Я купил пекарню и дом в двух суток езды отсюда. Если ферма будет продана, то вы с Лаурой и Моной можете переехать туда.       Микаса нахмурилась. Она предчувствовала, что это случится, но надеялась, что всё обойдется и ферма сможет продолжить своё существование. Ведь Лаурочке так нравится здесь…       — Спасибо, Жан. Я буду иметь ввиду, — монотонно (как и всегда) ответила Микаса.       — Это мой долг, как отца, — позаботиться о моей дочурке.       — Ты хороший отец. Лаура обожает тебя, — слегка улыбнулась Аккерман, и голос немного стал эмоциональным. Жану это понравилось.       — Я тогда сбегаю на площадку и покатаю её качелях?       — Иди. Она будет рада!       Жан всегда говорил Микасе, как он проведёт досуг с Лаурой и какой вкусняшкой он её угостил. Ей нравилась эта отчётность и то, с какой любовью он относился к малышке.       Сунув сырой пирог в духовку, Микаса выпила чашку кофе, продолжила готовить и думать о своей жизни.       Воспоминания о Леви меркли с каждым днем. Думать о нём она стала всё реже и реже, потому что теперь все её мысли были направлены на дочь и её благополучие. Остальное стало не столь важно.       Приготовив обед, Микаса сказала накрывать прислуге на стол, а сама пошла искать дочурку, чтобы обнять. Жан как раз мыл дочке руки и лицо, перепачканные в песке. Он заботливо смывал с хорошенького личика пыль с песком, а потом вытер насухо мягким полотенцем и поцеловал дочку в щёки и улыбался, наблюдая, как Микаса приближается к ним.       — Мама, песок невкусный. Я поела немножко, — лепетала Лаура, обнимая отца за шею.       — Она ела песок? Как ты позволил? — пожурила Жана Микаса, забирая из рук дочурку. Что, что, а вот уколоть Кирштейна в каком-нибудь промахе Аккерман никогда не оставляла возможности.       «Сучий характер, — выругался в мыслях Жан. — Привязывается на пустом месте. Лучше бы чёртов коротышка забрал её, а Лауру я бы прекрасно воспитал сам без этих отчиток!»       Жан смотрел на удаляющуюся Микасу, держащую Лауру на руках. Дочка махала отцу рукой, выглядывая из-за материнского плеча.       Микаса сама не понимала, почему последнее время постоянно цепляется к Жану, но считала, что так и надо. Усадив дочку за стол, Микаса присела рядом, слушая рассказ девочки о том, как она погуляла, сколько куличиков налепила и что Мона обсыпала её песком.       Микаса поняла, что вечером придётся основательно промыть голову дочери, вымыть из густых волос весь песок, а потом накрутить на ночь волосы на лоскутки, чтобы с утра были кудряшки. Микаса обожала делать дочурке красивые модные причёски. Волосы у Лауры были послушные и податливые, в отличие от тёмной шевелюры Моны. Старшую дочь Микаса подстригала по плечи, чтобы не заморачиваться с волосами. Мона из-за этого, видя, как мать часами копается в волосах сестры, чувствовала себя нелюбимой и страдала.       Френ пришлось помыть остальных детей. Сначала — Альфреда и Терезу, потом Мону и Марию, Ирма постоянно отмахивалась от водных процедур, ссылаясь на то, что Мона вертлявая, а Мария потом плачет, когда ей сильно натрут лицо, а из-за этого Энни кричит на бедную Ирму, отчитывая её.       Энни и Эрен подоспели к обеду, целуя дочь по очереди и помогая ей есть. Дети галдели наперебой, о чём-то рассказывая родителям, а потом Альфред, набив карманы мармеладом и конфетами, помчался наверх, играть в свои игрушки. Тереза предпочитала бегать по гостиной, залазить в камин, измазываясь золой, а потом измазывая золой всё вокруг. Френ миллиард раз ругала слуг, когда они не вычищали камин.       — Тереза, никуда не ходи! Ты вся грязная! — пыталась поймать дочку Френ, подол бежевого платья был испачкан золой.       — Нет! Я буду бегать! — хохоча, Тереза помчалась, пачкая светлый ковёр, выкрашенные в персиковый стены, служанок и стулья, на которые она умудрялась забираться.       — Тереза, солнышко, подойди ко мне. Я переодену тебя в красивое платье. Иди сюда!       Микаса улыбалась, допивая чай. Лаура сидела на ковре, пытаясь заглянуть кукле под парик. Альфред сказал, что там интересно, вот девочка и отрывала паричок золотистых волос, наклеенных на фарфоровую голову.       Мария сидела рядом с Лаурой, протягивая ручонки к кукле, теряющей парик.       — Мама, смотри! — закричала Мона, просунув голову между двумя железными прутьями в перилах.       — Господи, Мона! — Микаса помчалась к дочери, а та сначала смеялась, а потом попыталась вылезли обратно, но голова застряла. Началась истерика. Сначала у Моны, застрявшей между перилами, потом у Лауры и Марии, которые оторвали у куклы парик и испугались внутренностей куклы. Все пищат, визжат, а чумазая Тереза смеётся, убегая от матери и от служанок. Кукле в голову она сто раз заглядывала, даже пыталась парички примерить на себя, но они ей были малы.       — Я застряла! Не отпиливайте мне голову! — паниковала Мона.       Эрен побежал на подмогу, сначала попытался отвести прутья в стороны голыми руками, но тщетно. Пришёл Жан с бутылкой масла и начал смазывать прутья, но тоже особо не помогало, а девочка паниковала всё сильнее.       — Что делаешь? Господи… Разберите эту лестницу на кусочки, но освободите Мону, — паниковала Микаса, успокаивая дочь.       — Всё будет хорошо! — Лаура, забыв уже про куклу, сидела рядом с сестрой, гладя её по спине. — Тебе просто отрежут голову, но тут же пришьют обратно и будешь, как новенькая!       — Я не хочу быть новенькой! Мама не отрезай мне голову, я больше не буду баловаться! — зарыдала ещё сильнее Мона.       — Никто не будет тебе ничего отрезать, успокойся! — поддерживала дочку Микаса.       Жан и Эрен думали, что делать, как помочь девочке и освободить её.       — Я принесу инструменты. Отпилим прут, — сказал Жан.       — Я тоже за инструментами, — кивнул Эрен.       Френ поймала Терезу и отнесла её наверх, отмыла хорошенько и уложила спать, а сама ушла поддерживать Мону.       Энни забрала Марию и пошла с ней в сад, сажать цветы, не желая слушать вопли и истерики. Лаура тоже начала рыдать, а Френ принесла стакан воды.       Вернулись Жан и Эрен с инструментами и начали пилить. Мона завизжала, боясь, что ей что-нибудь отпилят.       Френ с грустью наблюдала, как уродуют лестницу, но не сказала ни слова.       Мона была спасена, и Микаса отправилась купать дочек прямо сейчас, а вечером не выпускать на улицу и уложить спать пораньше.       Тереза притихла. Это всегда не к добру, но Френ закрутилась с подсчётами, видя сплошные убытки последнее время.       — Придётся продать ферму, иначе нас ждёт долговая яма, — сказала сама себе Френ, закрывая амбарную книгу, а после направляясь к обеденному столу.       Тереза стояла у стула, была на чём-то сосредоточена, иногда переминаясь с ноги на ногу.       — Солнышко, а что ты там делаешь? — Френ подошла к дочери и побледнела: у Терезы в руках была острая бритва, которой она потрошила мягкую сидушку стула. — Боже милостивый! — Френ отобрала у дочери бритву.       — Ну ма-ам, Фред сказал, что там клад! — топнула ногой Тереза, мечтая получить бритву обратно.       — Ты могла порезаться! Кто тебе вообще дал бритву? — Френ присела на корточки, понимая, что стул, сделанный на заказ, испорчен. Хорошо бы дать Терезе по заднице, но Френ было жалко дочь. Она сразу вспоминала, как били её.       — Фред… Он взял её в шкафчике… Он стул к раковине двигает… Мам, мне надо найти клад…       — Нет. Иди к себе, ты наказана.       — Мам…       — Ты испортила стул. Нельзя так делать.       — Я больше не буду… Мам…       В итоге Френ опять смягчилась, не наказав дочь за проделку, но Альфреда за его выходку наказала, что обманывает сестру и даёт ей в руки опасную бритву.       Микаса хлопотала весь день по кухне, а дочери ходили вокруг неё. Они помогали матери лепить пирожки, с удовольствием разминая тесто руками. Микаса объясняла, что и как, показывала наглядно, а дочери старались повторять.       В кухню пришла Френ, держа в руках новую бутылку вина. Годвин увлеченно искала штопор, пытаясь открыть бутылку, но Микаса спрятала его, считая, что у Френ начинается алкоголизм.       — Слушай, ты штопор не видела? — спокойно спросила Френ, открывая то один ящик, то другой.       — Нет.       — Жаль. — Френ с помощью молотка и обычной ложки вбила пробку в бутылку и выпила почти всю бутылку в одиночку, поднявшись к себе.       Микаса убрала бутылку, где было на донышке вина, укрыла подругу и пошла к Жану, чтобы поговорить.       — Мне кажется, у Френ проблемы с алкоголем. Мы должны что-то сделать!       Жан посмотрел на Микасу, не зная, что ответить. Хозяйские проблемы его мало волновали. Пусть Френ сама со всем разбирается, а у Жана цель: обеспечить свою дочь. Всё.       — Если она не прекратит опустошать бутылки, то мы должны принять меры! — продолжила Микаса.       — Это не наше дело. Если Френ плохо, то пусть пьёт. Мы не вправе в это лезть. — Кирштейн был спокойным, хотя знал о жизни Френ больше, чем Микаса, но трепаться не хотел.       Аккерман неоднозначно посмотрела на Жана, а потом вернулась в кухню, печь пирожки.       Через несколько дней вернулся Найл. Микаса заметила, что он был раздражённым и выпившим. Наорал на конюхов, избил лошадь, на которой приехал, а потом потащил Френ за шкирку наверх. Вообще подобное было для него в порядке вещей. Микаса не сомневалась, что Френ пьёт именно из-за многочисленных рукоприкладств виконта.       — Иди, иди сюда… — весь промокший от дождя и злой непонятно от чего, Найл с силой впихнул Френ в спальню и заметался туда-сюда, что-то бормоча под нос.       Френ стояла молча, не решаясь ни сесть, ни встать. Она с утра выпила пару бокалов вина, после того, как гонец сказал, что хозяин будет дома к обеду.       — Что случилось? — решилась спросить Френ и инстинктивно отошла назад, нервно сглотнув. Ладони вспотели, колени задрожали, а дышать стало трудно от волнения.       — А ничего хорошего! Просто ты… да всё из-за тебя в моей жизни. Господи, пригрел же шлюху на груди! Чем я только думал?       После этого Френ упала на ковёр возле кровати, хватаясь за лицо. Обычно он не бил её по лицу, но сегодня разошёлся. Лицо припухло и покраснело, ребра опять болели, но такое уже стало в порядке вещей, и Френ не сильно боялась этого. Не убьёт, и то хорошо.       — Что ты творишь? Пусти её! — залетевший в спальню Альфред кинулся на Найла, который душил Френ. — Я убью тебя! Убью убью!       — Щенок, как ты смеешь?       Альфред, не издав ни писка, рухнул на пол, хватаясь за покрасневшую щеку.       — Ты чудовище! — закричала Френ, кидаясь к сыну, рассматривая его лицо.       — Да я… — виконт растерялся, не зная, что делать дальше. Альфред появился так внезапно, начал кричать.       — Ненавижу тебя! Ненавижу! Ненавижу! — кричал Альфред, прижимаясь к матери.       — Я же не… я не хотел…       — Пошёл вон… — дрожащим голосом сказала Френ, прижимаясь к сыну, гладя его по голове. Если на себя ей стало плевать, и к руководству она привыкла, то детей бить не позволит никому…