Бесчестный рыцарь

      Ледяные струи били по телу. Френ сидела под душем и плакала. Ей с трудом удалось уложить Альфреда спать, а потом прийти сюда, чтобы поплакать.       Она не чувствовала холода. Ребра, голова и шея, кажется, перестали болеть, только руки сильно тряслись. Она не могла даже мыло взять в руки. Внезапно вода перестала идти. Френ почувствовала, что замерзает, обхватила колени руками и запищала, прикусывая губу до крови, чтобы не закричать на весь дом. Боль… Физическая и моральная — всё смешалось в кучу.       — Ты… ты заболеть можешь. Выходи, — Найл так заботливо положил на её плечи мягкое тёплое полотенце, будто не он час назад её душил в спальне.       — Тебе легче будет, если я сдохну, — злобно, с ненавистью выплюнула Френ, всё же укрываясь полотенцем, сильно дрожа.       — Я просто… Просто новости плохие. Хистория лишила меня титула и забрала ферму. Дала месяц на сборы.       — И… куда ты собираешься податься? Вернуться к Эрвину, как побитая собачонка? — поднялась на ноги Френ, укутываясь в полотенце.       — Я не знаю, что делать. Я думал, ты придумаешь.       — Да пошёл ты.       Она натянула на себя платье и закрылась в спальне, а он взял две бутылки рома и закрылся в библиотеке.       

***

             Френ продала почти все свои украшения, купила дом недалеко от дома Микасы, с помощью Жана перевезла туда детей с их личнымм вещами, а потом помогла Микасе и Эрену с Энни собраться. Последние уезжали к родителям Эрена, думать, что делать дальше.       Загрузив повозки личными вещами, Жан усадил Микасу с Моной и Лаурой в карету, а сам поехал верхом вместе с Френ. Найла никто не видел после этого во вменяемом состоянии, а Френ было глубоко плевать на него. Вкусы в алкоголе у них были разные, пить они любили в гордом одиночестве и ферма теперь была изъята за долги, а вместе с ней и дом. Большой, красивый и светлый.       Микаса видела, что Френ страдает, но радовалась, что та не пила. Молча собирала вещи, неуклюже пытаясь закрыть опухшее лицо вуалью.       Френис поселилась через два дома от Кирштейнов. Микаса взяла её в помощницы в пекарню, но Френ помогала без настроения.

Прошло полгода

      Микаса и Жан ходили по рынку, покупая продукты домой. Кирштейн нёс сумки, авоськи, а девушка лишь выбирала и расплачивалась. Жану нравилось просыпаться в собственном доме, видеть за столом свою семью и жить так. Даже к Моне он питал тёплые отцовские чувства, но не такие сильные, как к Лауре. Мать его любила только родную внучку, а к Моне относилась нейтрально.       — Не знаешь, дома клубника ещё есть? — спросила Микаса, рассматривая малюсенькие корзинки с красивой красной клубникой.       — Купи. Лаура её любит, быстро потаскает, — улыбнулся Жан, обвешанный продуктовыми сумками.       — А Моне куплю тогда груш. Она их любит.       Набрав ещё две сумки фруктов, Жан и Микаса пошли домой. Аккерман с грустью признала, что ей нравится такая жизнь, походы по магазинам и… жизнь с Жаном. Леви совсем померк в её воспоминаниях, а чувства к нему, кажется, окончательно замёрзли и разлетелись на осколки. Почти шесть лет она его не видела и ничего не слышала о нём. К Эрвину он приезжал, но провёл в графстве год, а потом уехал неизвестно куда. Ханджи пропала примерно в это же время. Микаса понимала, что они скорее всего живут где-то вместе, возможно, даже счастливы. Что ж… Микаса рада за них. Она не осталась одна, у неё есть Жан, Лаура, Мона…       — Мама! Папа! — кинулась разбирать сумки Лаура. — Вкусняшки купили?       — Да, где вкусненькое? — Мона тоже примчалась в кухню.       — Девочки, осторожнее! Помнёте клубнику! — пожурила дочек Микаса.       Жан улыбнулся и поставил чайник, помогая раскладывать покупки по полкам.       Лаура утащила клубнику, а Мона пару груш. Микаса поставила бульон для супа, а Жан начал чистить картошку, помогая любимой во всём. Ему так хотелось стать с Микасой единым целым, мужем и женой, чтобы она просыпалась с ним, целовала его и любила.       Дела в пекарни шли хорошо. Она приносила доход, а главное — Микаса занималась любимым делом.       Дома здесь все были построены по одному плану: два этажа, на втором три спальни, на первом все остальные помещения: кухня, столовая, кладовка, гостиная с камином, гостевая, ванна с туалетом и комнатка для хранения продуктов. На втором этаже был балкон, где помещался небольшой столик и четыре стула. Дома были выстроены из коричневого кирпича, а крыши покрыты бордовой кровлей. Участки возле дома были небольшими и одинаковыми у всех. Входная дверь выходила сразу на дорогу, где напротив располагались лавки с различными товарами. Там и ювелир был, и врач, и ветеринар, и швея, и повариха, и несколько гувернанток. В конце улицы жил частный детектив, между домом Френ и домом Микасы жила семья: пьющие родители и шестеро вечно голодных детей, бегающих босыми по дворам. Микаса подкармливала их по доброте душевной, а они повадились бегать к ней в пекарню, выпрашивая по три пирожка с картошкой на каждого. Если сначала Жан относился к этому терпеливо, то последнее время начал возмущаться, почему он всех должен кормить из своего кармана?       Терпеть он это попрошайничество не собирался, поэтому пожаловался на соседей в приют. Детей забрали, и Жан выдохнул с облегчением. Мало того эти побирушки едят за чужой счёт, так ещё бегают грязные, могут Лауру заразить невесть чем. Зачем рисковать? С тех самых пор Микаса чуть настороженно начала относиться к Жану, боясь, что он и Мону отвезёт в приют. Зачем ему чужой ребёнок, когда есть свой? Но у Кирштейна не было даже таких мыслей. Ему не мешала Мона, и он был готов дальше растить её, а потом отправить их с Лаурой в институт благородных девиц, только сейчас нужно развить бизнес, открыть ещё одну пекарню, потом ещё и ещё и стать богатыми людьми. Только на открытие ещё одной пекарни нужны были деньги…       — Нет, мы не можем открыть новую пекарню! — Микаса мариновала мясо к обеду, выслушивая идеи Жана.       — Денег лишних нет, но я могу… — было видно, что Жан что-то скрывает. Он метался по кухне, покусывал свои губы и заметно нервничал.       — Не дай бог ты свяжешься с наркотиками или чем-нибудь запрещённым! — насторожилась Микаса. Один раз с криминалом свяжешься — хрен потом отвяжешься. Лучше не лезть туда.       — Нет! — Жан убежал куда-то.       Микаса разнервничалась, убрала миску с мясом и начала чистить картошку. Нечаянно порезав палец, начала промывать его, а потом перемотала пластырем.       Жан прибежал радостный, но постоянно озирался по сторонам. В руках у него был меч. Рыцарский меч в его родных ножнах с гравировкой и печатью королевских войск. За такую «игрушку» коллекционеры могли отдать целое состояние, а если мечом убивали, то ему приписывались ещё и мистические способности, что только подогревало интерес к нему.       Микаса вздрогнула, смотря на меч. Как Жан мог украсть его?       — Ты что… Украл?       — Нет. Мы когда вещи Френ уносили из спальни, я меч увидел в шкафу, решил, что Найл всё равно продаст его, а деньги пропьёт, вот и решил, что лучше пусть будет у меня! — Жан вытащил меч из ножен. Лезвие было затуплено, а на рукояти красовалась красивая надпись с именем владельца.       — Ох… Я помню времена, когда Найл не расставался с этим мечом. Он постоянно болтался у него на поясе! — Микаса взяла меч в руки, рассматривая его. Она впервые держала подобные вещи в руках, особенно зная стоимость этого меча.       — Продадим подороже и откроем сразу две пекарни. Я уверен, что денег более чем хватит! — говорил Жан, чувствуя, как от нервов пересохло в горле. Он был готов бежать хоть сейчас искать покупателя, интересуясь последний месяц как бы толкнуть меч подороже, пусть даже на чёрном рынке.       — Нет. Мы должны отдать его Френ. Пусть она сама решит, как поступить с ним. Он не наш, и мы не имеем права его продавать. Тут ещё надпись есть, нас могут наказать за продажу вещей, обвинив нас в краже! — Микаса спрятала меч в ножны и ещё раз посмотрела на него. Он был тяжёлым, красивым и навевал старые воспоминания. Аккерман вспомнила плен, как попала к графу Эрвину, пытаясь понравится ему, как работала в служанках у Энни… Она вспоминала так много, провела рукой по животу, вспомнила Леви, его влажные настойчивые поцелуи, их умершего сына, их… развод. Нет, это слишком больно вспоминать. Леви больше нет в её жизни, он никогда не вернётся.       Зато есть Жан. Живой, заботливый, добрый. Микаса посмотрела на меч, улыбнулась и заплакала.       — Нет… Она же тоже алкоголичка… Нам нужнее! — Жан приводил аргументы, почему они должны оставить меч себе, но Микаса их не слушала, отвергая их заранее. Она прижалась к Кирштейну, тяжело вздохнув, и сказала:       — Если ты вернёшь меч Френ, то я выйду за тебя и буду такой женой, о какой ты всегда мечтал!       Жан замолчал, приоткрывая рот от удивления. Он не ожидал такого расклада: на одной чаше весов долгожданное счастье с любимой женщиной, а на другой — быстрое увеличение бизнеса. Выбор очевиден. Микаса второй раз на такое не решится, а другие пекарни они откроют, но чуть позже.       — Хорошо. Ты права, я отнесу завтра Френ меч, — целуя любимую в макушку, сказал Жан.       — Вместе отнесём, — Микаса несмело поцеловала Жана в губы. — И объявим ей о своей скорой свадьбе.       Аккерман вдруг почувствовала острую потребность любить и быть любимой. Она вспомнила Леви, поняла, что ей не хватает совместного пробуждения, нелепых поцелуев, хихиканий, крепких объятий, неторопливых занятий любовью и ощущения, что тебя любят.       Леви можно ждать до конца своих дней, и не факт, что он вернётся, а Микаса не хочет продолжать ждать его. Она хочет быть настоящей полноценной женщиной, чувствовать, что любимый тебя любит.       «Жан хороший и привлекательный. Я смогу быть с ним счастлива. Его любви хватит на нас обоих, — думала Микаса. — Может, заведём ещё одного ребёнка, будем счастливы. Господи, как я устала от этих душевных мук и терзаний. Господи, прости меня грешную, я согрешила, изменив мужу, который находился на грани жизни и смерти, но я родила от этой порочной связи Лауру. Если бы не она, то я бы так и жила с Леви. Но я её очень люблю… Я запуталась! Запуталась в себе…»       Чужая душа — потёмки. Микаса со своей-то душой не могла разобраться, куда ей было в чужих копаться?       — Я люблю тебя! — Жан впился в губы Микасы страстным поцелуем, подхватывая девушку за задницу, сажая на стол. — Люблю! — целуя в шею, нежно сжимая грудь… Он не знал, с чего начать. Такое любимое и желанное тело наконец-то может принадлежать ему.       Микаса растрепала Жана, обнимая и прижимая к себе, он был так нежен с ней, осыпая бесчисленным количеством поцелуев. Она обхватила его шею руками и прослезилась.       «Почему не Леви? Почему здесь и сейчас не ты? Жив ли ты вообще и где ты?»       Жан уткнулся лицом во влажные волосы Микасы, чувствуя, что дыхание сбилось и у неё. Он был так счастлив, что хотелось орать во всё горло, а она — наоборот. Да, с Жаном было хорошо, возможно, даже лучше, чем с Леви, но сердце Микасы до сих пор принадлежало тому странному французскому рыцарю со смешным акцентом и нетипичными взглядами на жизни.       «Господи! Что я наделала? Опять изменила?»       Микаса ругала себя за это, чувствуя беспокойство и чувство вины.       «Я просто хочу, чтобы меня любили. Я обычная женщина, Господи, прости меня и дай сил наладить свою жизнь и полюбить Жана хотя бы на четверть того, как он меня любит!»       — Мне нужно закончить готовку, а ты сходи в пекарню, узнай, как там твоя мать и девочки. Хорошо? — Микаса опять обняла Жана за шею и поцеловала.       Чмокающие звуки заполнили всю кухню, но Кирштейн активно держал любимую за талию и целовал её, будто не мог насытиться её губами. Такими сладкими, родными, желанными…       — Иди-иди, а то я не успею накрыть на стол! — постаралась улыбнуться Аккерман. Кое-как Микасе удалось спровадить Жана прочь из дома. Она начала рыдать, начищая картошку, смотреть на меч, вспоминать Леви и опять рыдать, громко вздыхая.       Ночь они провели в одной кровати. Жан крепко обнимал её, будто боялся, что она исчезнет, если он хоть на чуть-чуть расцепит руки. Микаса, как ни странно, спала крепко и сладко. Сны были хорошие, а с утра девушка почувствовала себя отдохнувшей и будто заново родившейся.       Жан поцеловал её и принёс чашку кофе с бутербродами в постель.       — Никогда я не спал так хорошо и не чувствовал себя настолько бодрым с утра! — Жан радостно бродил по спальне, застёгивая свою рубашку на ходу. Улыбка не слезала с его лица, кажется, мужчина светился от радости.       — Я тоже выспалась. — Микаса перекусила, надела светло-фиолетовое платье по щиколотку, обула красивые босоножки на невысоком каблучке и решила пойти к Френ.       Френ налила себе второй бокал вина, стоя у плиты, переворачивая котлеты. Тереза сидела на пушистом мягком ковре, переодевая свою красивую фарфоровую куклу. Альфред сидел рядом, но в руках у него был альбом и краски, мальчик рисовал себя, маму, сестру. Иногда рисовал своих подруг Мону и Лауру. Лошадку и пони. Тётю Хезер, соседку, которая часто приходила к Френ посидеть с детьми, пока та работала в пекарне. Своих детей у Хезер не было, поэтому она помогала безвозмездно.       Выпив второй бокал вина, Френ подогрела пюре, оставшееся со вчерашнего дня и накрыла котлеты крышкой, а сама потянулась к бутылке вина, чтобы налить ещё бокал, но в дверь постучали. Френ вздрогнула, спрятала бутылку и бокал в шкаф и пошла открывать.       Микаса кинулась на шею, обнимая подругу, говоря что-то о свадьбе через месяц. Френ пригласила друзей в кухню, накрывая на стол.       — Сейчас сходим в церковь. Думаю, что через месяц получится пожениться, — светился от счастья Жан.       — Рада за вас, — улыбнулась Френ, нарезая огурцы. Микаса помогала ей порезать помидоры и сделать салат из свежей капусты.       — Кстати, Френ, мы с Микасой подумали и решили, что, — Жан посмотрел на Микасу, сомневаясь в этом решении, — это должно быть у тебя, — протягивая ей меч, мужчина тяжело вздохнул. Он сейчас отдаёт Френ, возможно, две пекарни, которые они могут открыть.       — А, — Годвин так посмотрела на меч, будто Жан передавал ей раскалённые угли. Сама Френ была в каком-то непонятном голубом платье с открытыми плечами на резинке, с розовым поясом на талии. Волосы были зачёсаны и заплетены в неровную косу. Лицо было какое-то припухшее, а глаза уставшие и блёклые, будто прежний изумрудный цвет выгорел на солнце.       Тереза тоже была с косичкой без привычных красивых кудряшек, в серых штанишках брата и голубой майки. Альфред так вообще был не расчёсан и, кажется, одевался сам, потому что майка была надета наизнанку. Чем занимается Френ? Что она творит?       — Хорошо… Хорошо, — взяв меч, Френ замерла на середине кухни, вспоминая своего отца, и мать. Кто-то убил их подобным мечом, лишил девушку всего хорошего в этой жизни и что-то надломил в ней.       — Ух ты! Настоящий? Круть! — Альфред попытался отобрать меч, но Френ отнесла его наверх и спрятала в свой сундук с одеждой, а потом спустилась обратно вниз, присаживаясь за стол.       Ела Годвин прямо в кухне, не видя смысла накрывать в столовой. Микаса заметила полную отрешенность подруги от всего окружающего. Френ ела, но делала это так, будто не чувствовала вкуса еды. Жан весело рассказывал о планах на жизнь, пекарне и дочерях, которых он отправит в институт благородных девиц. Микаса удивилась, услышав от Жана дочерей. Выходит, к Моне он действительно относится хорошо и можно не боятся. Микаса и не предполагала, что скоро объявится родной отец девочки, заявив на Мону свои права.       Френ раз сто поздравила Жана и Микасу с предстоящим замужеством, будто других слов не знала. Тереза рассказывала, что хочет пышное бордовое платье и новую куклу, а Альфред хотел поскорее научиться кататься на лошади.       От Френ Микаса и Жан отправились в церковь, где им разрешили пожениться через месяц. Священник удостоверился, что Микаса разведена, а Жан вообще не женат, значит, запретов для брака не было.       Микасу теперь что-то гложило внутри. Оставаясь одна, она плакала, ощущая, как чувство вины изъедает изнутри. Жан был нежен, наверно, ни один из мужчин не бывает настолько нежным, каким был он.       Микаса попросила у Френ рецепт противозачаточной настойки. Дети им с Жаном пока не нужны. Он был солидарен с ней. Как только они откроют третью пекарню, и их почва под ногами будет более твёрдой, то можно завести ещё одного спиногрыза. Жан в тайне мечтал о сыне, но пока что у них даже вторая пекарня не открыта. Столько дел, ещё и на свадьбу нужно раскошелиться, пригласить самых близких друзей, чтобы всё было как у людей.       Подготовка к свадьбе шла полным ходом. Микаса ходила к портнихе, чтобы та сшила ей белое платье. С собой она таскала Френ, чтобы и ей сшить что-то приличное. Микаса не понимала, почему подруга перестала наряжаться и следить за собой.       После очередной примерки, когда до свадьбы оставалась неделя, Френ сидела дома. За окном хлестал дождь, отчаянно барабаня по крышам. В камине огонь пожирал дрова. Тереза и Альфред спали прямо здесь, на диване, прижавшись к матери, а Френ не хотелось идти в спальню. Ей было так одиноко. Она привыкла, что вокруг всегда люди. Неважно кто они, главное — слышать их шаги в коридоре, пока спишь.       Одиночество угнетало.       Френ смотрела в камин, а потом увидела на нём целую бутылку вина, купленную сегодня днём, потом посмотрела на детей и заплакала. Всё пошло в её жизни через одно место, и как жить дальше Годвин не знала.       Внезапный стук в дверь. Френ подскочила с места, машинально поправляя причёску и чуть смятое платье. Тереза перевернулась на другой бок, поджала под себя ноги и уснула, а Альфред даже не шелохнулся.       Стук повторился, и Френ помчалась открывать трясущимися руками поворачивая ключ в замочной скважине, дёргая три шпингалета, которые закрывались на ночь для безопасности и нажимая на ручку.       — Простите, мне нужна помощь, моя жена…       — Леви?! — Френ разочарованно всхлипнула, увидев на пороге промокшего насквозь Леви Аккермана, придерживающего согнувшуюся напополам Ханджи, стонущую от боли.       — Френ…