Postman

Юнги будит мерзкий звонок в дверь: он, кстати, и не знал, что тот вообще существует, и лишь позже обнаружил, что звонок механический и похож на велосипедный — и да, звук такой же бесячий. На пороге стоит та самая соседка, держащая в одной руке его вчерашний стикер, а в другой — телефон с открытым переводчиком. Набранный текст гласит: «Что бы вы ни делали, прекратите это, я не хочу жить рядом с извращенцем, иначе мне придётся вызвать полицию». Обидно, однако, и вот как теперь объяснить, что это не он извращенец, а их почтальон? Да никак, она всё равно по-английски не говорит, а он по-фински умеет только здороваться. Можно, конечно, прибегнуть к тому же переводчику, но не хочется; он обиделся, а потому злобно бурчит: — Ок, — и захлопывает дверь прямо перед её носом. Из списка странных желаний можно смело вычеркнуть «Стать бабкой в следующей жизни». Юнги всегда думал, что это идеальный вариант реинкарнации: сидишь на пенсии, ничего не делаешь, печёшь пироги и осуждаешь всех соседей подряд, но теперь он передумал: обидно, когда тебя называют извращенцем, и не важно, что ты сам проебался и повесил этот стикер. Не подумал, что кто-то может решить, что это ему, а не почтальону. Тот же теперь из ранга «раздражает» переходит в ранг «враг до конца жизни». Юнги берёт работу на дом, решая в течение недели выследить злоумышленника и настучать ему по его оранжевой кепке. … И, как назло, работы действительно становится завал: они решили переписать три аранжировки и добавить новый трек. Юнги ест, спит и живёт за своим компьютерным столом, прерываясь только на туалет и покурить. Даже его враг понимающе притихает, переставая носить ему почту и оскорбительные розовые листочки. Одно плохо — сил ходить на заправку больше нет, и духовной подпитки в виде чужого божественно прекрасного лица, соответственно, тоже. В те самые минуты, когда он может с упоением страдать, сидя на туалете или выпуская белый дым в небо, Юнги жалеет себя и тоскует: где-то там его Чарли наливает кофе кому-то другому, смеётся и обворожительно хлопает своими ресницами для кого-то другого — и это разбивает сердце. В итоге он не выдерживает и, еле стоящий на ногах, уставший и спавший последний раз он уже не помнит когда, упрямо прётся на заправку, с трудом побеждая злой ветер, который пытается его опрокинуть. Заправка всё там же, товары на местах, все на местах, кроме Чарли. Вместо него — белокурая девчонка, облокотившись на прилавок, читает журнал, отрываясь от него лишь чтобы отпить кофе из стаканчика. — Здравствуйте, можно мне, пожалуйста, сигареты Мальборо голд, — ну надо же, вот когда не надо, он умеет говорить по-человечески, а когда надо… Девушка послушно открывает шкаф, достаёт нужную пачку и, пробив её, протягивает вместе с чеком, спрашивая, не хочет ли он что-нибудь ещё. Юнги хочет, одного безумно красивого парнишку, работающего тут обычно, но попросить не решается. Уже подойдя к электронным дверям, он останавливается и сам себя пугает дурными мыслями. А что если Чарли заболел, если с ним что-то случилось? Нужно спросить: это, конечно, мало что изменит, но у него больше нет никакой информации о нем, чтобы помочь, а незнание точно убьёт его раньше, чем тоска или беспомощность. — Простите, тут обычно работает парень, Чарли, мы с ним вроде как сдружились, — врун ты, Мин Юнги. — Он не заболел? Кассирша хлопает глазами и через минуту отвечает: — Он здесь больше не работает, — и что-то горькое и жгучее затапливает изнутри. — А у вас нет его номера телефона? — Простите, нет. Потерял, не успев обрести; его муза, его влюблённость упорхнула из рук, а он, кретин тупой, не мог предвидеть такой поворот событий раньше, и, вместо вечных сбеганий, попытаться поговорить, подружиться. Сам же и разрушил своё счастье. Дорога домой получается самой грустной: киношной походкой в стиле дешёвых мелодрам он шаркает кроссовками, отказываясь высоко поднимать ноги — на это просто нет сил. Сигареты сменяются одна за другой в надежде, что дым сможет притупить внутреннюю печаль, а в глазах стоят скупые мужские слёзы. Он больше не увидит своего Чарли.