Postman

Декабрь в Хельсинки такой же мерзкий, как и ноябрь: снегом и не пахнет, а день такой короткий, что Юнги успевает только проснуться, сделать себе кофе — и всё, уже темно. Мысли тоскливые и противные, как и декабрь, хочется поскорее сделать работу и уехать, но до конца контракта ещё четыре месяца, и Юнги погуглил: январь, февраль, март и апрель тут тоже не очень. Уныние и печаль. Теперь у него нет и Чарли, хотя технически его никогда и не было, но не иметь возможность хотя бы видеть его, совсем выедает душу изнутри. А ещё его кровный враг — почтальон — тоже пропал, и если сначала Юнги думал, что он успокоился и понял, что шутка слишком затянулась, и отстал, то через пару дней осознал, что не приходят не только листочки, но и письма с корреспонденцией. Лишь сегодня утром он всё-таки решил, что нужно посёрфить Интернет и прочитать финские новости, вдруг там есть статья о том, что задержан почтальон-извращенец. Но нет, всё оказалось куда прозаичней: работники почты устроили забастовку, и когда это закончится — не ясно. На сайте местных новостей написано, что обязательную корреспонденцию, типа медицинских и коммунальных платежей, будут доставлять, но больше ничего, а ему коммуналку оплачивать только в следующем месяце, а значит — никакого почтальона ещё тридцать дней. Это радует, хотя кому он врёт — расстраивает просто жуть как. Он потерял смысл жизни, охота на этого засранца была каким-никаким развлечением, хотя ему и не нравились чужие приколы. Да, не нравились, но записки он почему-то всё равно сохранял, кладя их рядом с коллекцией использованных стаканчиков из-под кофе. Этакий алтарь: один — в память о его любви, другой — в память о ненависти. На носу были рождественские каникулы, все ребята с работы обсуждали, что кто будет делать, а Юнги делать было ровным счётом нечего. Где-то, в далёкой родной Корее, мама будет готовить кучу вкусняшек, его друзья устроят попойку, а он будет одиноко куковать тут, в далёких холодных Хельсинках. Нужно закупиться алкоголем и напиться с горя. Сигареты горчат на языке: он тушит бычок, открывает дверь ведущую из пихи в квартиру, и слышит уже успевший позабыться звук из преисподней, означающий, что ему пришло письмо. Но как? Почта же бастует. Есть только одна мысль — его враг взялся за старое, невзирая на обстоятельства собственной работы. Юнги прикрывает дверь и бежит по улице, огибая здание; он надеется перехватить гадёныша, когда тот выедет на подъездную дорожку. Юнги пробегает парковку, чувствуя, как колет бок: всё-таки спорт — не его, даже такой кратковременный, как сейчас. И, о чудо! Оранжевый так чётко выделяется на фоне чёрной ночи. Почтальон перекидывает ногу через велосипед и, оттолкнувшись, начинает ехать. Юнги, как в замедленной съёмке, отрывается от земли и в прыжке сносит того с транспорта. Они оба падают на, слава богу, мягкий жухлый газон и, перекувырнувшись, угождают в кусты. Велосипед путается в их ногах, а Юнги кровожадно улыбается: теперь болит не только бок, но и руки, на которые он приземлился — под ним протяжно стонут от боли. Юнги нравится этот звук, звук повергнутого врага; он сдёргивает дурацкую оранжевую кепку и впадает в ступор. Чарли, это же его Чарли! Ну, точнее, технически, не его, но это определённо точно Чарли, у которого кровь идёт носом, а на щеке ссадина. Он смотрит с обидой и непониманием: господи, ну какой же ты придурок, Мин Юнги! Ну вот почему из всех людей на Земле, кого ты мог покалечить, это оказался твой собственный краш? Эмоции сменяют друг друга: страх, что причинил боль, ненависть к себе, радость, что видит его снова — все они проносятся со скоростью местного ветра. Он нехотя встаёт с чужого тела и снова слышит стон. Теперь опять страшно, а что, если он сломал Чарли? — Ты в-в-в-в по-рядке? — здравствуйте, давно не виделись, его любимые дефекты речи. Хочется сфейспалмить, но, вроде как, ситуация неподходящая, да и вопрос дурацкий. Конечно, парень не в порядке — у него кровь и ему больно шевелиться. — О боже, прости меня, дай помогу, — он поднимает его, давая опереться о себя, а Чарли снова стонет и хнычет от болезненных ощущений в теле. — Кажется, я что-то сломал. — Прости, пожалуйста, прости! — нет, вот чем он думал? Даже если бы это оказался не Чарли, он же реально покалечил человека. Что за помутнение рассудка на фоне ненависти? — Давай зайдём ко мне, я обработаю тебе раны, дам чистую куртку и мы съездим в госпиталь? — ему кивают в ответ, после чего Юнги в отчаянии хватается за голову. — Я такой осел, — Юнги бормочет это себе под нос на корейском и аж дышать перестаёт, когда слышит: — Даже спорить не стану, — тоже на корейском. Он бы обрадовался, он же так мечтал, чтобы его Чарли (всё ещё не его) оказался корейцем, но какая теперь разница? Юнги буквально покалечил человека, с которым мечтал построить семью и завести двух собак. На этих планах теперь смело можно ставить крест, и неважно, гей ли Чарли, свободен или нет — это всё уже не имеет никакого значения. Вряд ли парень согласится пойти с ним на свидание после такого…