Александр

      Небо на востоке светлело. Робкое солнце с осторожностью выглядывало из-за горизонта, украдкой осматривая сонную столицу. В городе все еще царила ночная тишина, и лишь теплый весенний ветер позволял себе изредка наводить шум, шелестя кроны высоких деревьев. В такие минуты кажется, что ночь будет длиться вечность, однако, как показывает жизнь, даже после самой кромешной тьмы всегда наступает рассвет. Первые лучи македонского солнца, самые отважные из всех, медленно начали разрывать оковы мрака и, бороздя темное небо, изо всех сил пытались вдохнуть жизнь в новый день. Сначала они делали это украдкой, едва касаясь чего-то живого: то стрекозы вихрем взлетали со спящих листьев, то птицы впервые за долгое время подавали голоса. Потом же, набравшись храбрости, свет лучей касался и деревьев. Они, словно пики, пытались пронзить широкие лиственные кроны, и когда же им это, наконец, удалось, лучи достигли своей истинной цели — каменных стен города. Дремлющая столица никогда не отличалась особым дружелюбием, и в то время, пока всё вокруг радовалось утру, ее остывшие за ночь стены пожирали первые солнечные лучи, словно гидра свою добычу. Пелла никогда и никому не позволяла нарушать свой утренний покой, и даже если ее ранним гостем было само солнце, ему приходилось прикладывать немало усилий, чтобы город позволил ему войти внутрь. В это же утро столица была неприступной, как никогда прежде. Складывалось впечатление, что именно сегодня выложенные вдоль города каменные глыбы охраняли нечто особенно важное. На теплоту лучей они отвечали холодом, на яркий свет — темнотой своих трещин. Стены, казалось, выросли вдвое, и сколько бы ни прошло времени, солнцу никак не удавалось коснуться их вершин. Многовековые деревья, что в жаркий сезон своей тенью спасали местных жителей, меркли в сравнении с тем величием, что сейчас представлял собой город. Изрезанные лучами каменные стены продолжали сдерживать, казалось бы, немыслимое — само солнце, и сколько бы небесное светило ни пыталось, оно не могло прорваться внутрь. Жители не знали, что наступил новый день, жители не знали, что утро уже расцвело. Мрачность ночи все еще слепила глаза, и, выглянув в окно, люди не увидели бы ничего, кроме кромешной тьмы. Македонцы не знали, что в это самое время стены их родного города боролись за то, чтобы оттянуть время неизбежного — время рассвета.       То утро перед походом навсегда отпечаталось в памяти каждого жителя Объединенной Греции. В разреженном воздухе витал запах сомнений, а затянувшаяся ночь все больше усиливала дурные предчувствия. Несмотря на то, что лучи солнца до сих пор не осветили столицу, большая часть солдат уже заканчивали последние приготовления. Те, кто рвался в бой, с нетерпением натягивали панцири и наспех шнуровали ботинки, а те, кто не рвался, продолжали натирать шлемы до блеска, с грустью глядя на своих любимых. Женщины в ту ночь не спали вовсе. Впервые в поход уходило столько мужчин, что, казалось, государство рухнет, едва те пересекут границу. Тысячи матерей, сестер, жен были молчаливыми свидетелями последних сборов, и лишь их поджатые губы выдавали все то отчаяние, что они сейчас испытывали. Безысходность сковала их, и всё, что им оставалось - это молиться о том, чтобы рассвет никогда не наступил. После сезона свадеб большая часть молодых девушек уже носили под сердцем будущее поколение Македонии. Каково же было им, едва обретя семью, отпускать любимых в неизвестность? Всё это не проходило бесследно, как и шепот стариков, что эхом отзывался в ночи. Они шептались об Александре и его планах, о Дарии, Персии, битвах и бесконечных смертях, что будут неизбежны в этом походе. — Он ведет наших солдат на верную смерть, — говорили одни. — Но он сын Филиппа, — отвечали другие. И спор этот, казалось, не имел конца. На каждое новое высказывание находилось свое «но». Они говорили и говорили, ведь только в ту ночь они могли себе позволить такую роскошь, ибо в последующие годы всё, что им останется - это молиться об ушедших. Время шло, солдаты стали прощаться, и город погрузился еще в большую тьму.

***

«Опаздывает», — сурово нахмурив брови, заметил про себя высокий македонец. Он уже более получаса стоял в тускло освещенном коридоре и молча наблюдал за играми в догонялки света и тени. Блики от догорающих факелов создавали тени, и едва им удавалось коснуться стен, как перед юношей вырастало множество фигур. Он всматривался в них и был бы рад обмануться, однако мертвецкая тишина в коридоре не позволяла ему этой роскоши. Даже крысы, что бегали из угла в угол, казалось, бежали тише, лишь бы не попасться на глаза стоящему среди колонн македонцу. Когда очередная фигура исчезла перед юношей так же быстро, как и появилась, он едва слышно выдохнул. — И долго нам его ждать? — раздалось в глухом коридоре, эхом отразившись от каменных стен. — Нам было велено явиться как можно раньше. — Без тебя знаю, — ответил македонец, медленно потянувшись к рукояти своего меча, — но мы не уйдем отсюда, пока не дождемся. — Александр будет недоволен. — Если мы придем вдвоем, он тоже будет недоволен, — юноша крепче обхватил свой меч, — я сказал, ждем, Деметрий. Деметрий протяжно выдохнул, но больше не стал спорить. Он оперся своим огромным телом на стену и, задрав голову кверху, принялся разглядывать осыпающуюся с потолка лепнину. Казалось, все вернулось в привычное русло, однако царившая до этого тишина исчезла — по коридору эхом разносились глухие удары пальцев по рукоятке меча. Спустя некоторое время и пару недовольных вздохов Деметрий опустил голову и повернулся в сторону друга. Он долго всматривался ему в спину, после чего едва слышно произнес: — Если тебе есть, что мне сказать, то говори. Стоящий к нему спиной македонец ничего не ответил, однако замер, тут же перестав барабанить пальцами. — Если же нечего, то перестань со мной себя так вести, будто я враг народа, — высокий македонец нахмурил брови. — Пердикка, я ведь не сделал ничего такого. — Ничего такого?! — тут же обернулся брюнет, давя голос, прозвучавший слишком громко в тишине. — Александр столько сил потратил на эту подготовку, а ты все разрушил! Стоила ли твоя похоть того, чтобы все командиры из-за тебя переругались в последний день перед походом?! Обуреваемый гневом македонец стал прожигать взглядом друга, но в ответ не увидел ни намека на раскаяние. Деметрий стоял перед ним, скрестив руки, и безучастно смотрел в его сторону. — Да ты издеваешься? — сквозь зубы проговорил Пердикка, узнавая этот взгляд. — Неужели не понимаешь, к чему могла привести твоя выходка? — Это был их выбор. Я их, в конце концов, не заставлял. — Ты… — округлив глаза от возмущения и гнева, брюнет практически потерял дар речи. Как можно было быть настолько легкомысленным? Как можно было вообще допустить подобное? Обуреваемый гневом Пердикка уже был готов оставить пост и ринуться к другу, как вдруг позади него раздался шорох. Македонцы одновременно обернулись и, схватившись за ножны, замерли, точно статуи. В следующее мгновение их силуэты растворились в темноте, словно призраки. Служанка спешила по коридору и, стараясь не оглядываться назад, несла впереди себя корзину с бельем. — О Великие Боги, — молилась себе под нос девушка, — дайте мне храбрости. Поджав от страха губы, она пронеслась вдоль колонн и исчезла за ближайшим поворотом так быстро, словно ее и не было. — Если мы простоим тут еще столько же, Александр точно придет в бешенство, — вытаскивая свою огромную фигуру из тьмы, едва слышно произнес Деметрий, — нужно идти. — Нам было велено прийти втроем, — не унимался Пердикка, выйдя на свет, — я не знаю, что там могло задержать Леонната, но мы дождемся его, чего бы нам этого ни стоило. Услышав это, Деметрий скривился в надменной усмешке. — То есть, когда дела касаются меня, ты строишь из себя праведника и отчитываешь, а когда Леонната — готов закрыть на всё глаза? Так, получается? — Следи за языком, — оскалился Пердикка, — не из-за него сейчас половина армии готова перегрызть друг другу глотки. Высокий македонец шагнул вперед и, наклонившись, взглянул юноше прямо в глаза. — Может быть, я и трахаюсь со всеми, кто держит меч, но ты хотя бы можешь быть спокоен, что от меня не понесут. А ведь кто знает, будь я по женщинам, может, и мне бы понарожали детей, например, — Деметрий прищурился, — какие-нибудь царские особы. После произнесенных слов в коридоре вновь воцарилось гробовое молчание. Догоравшие факелы продолжали играть тенями на стенах, и лишь два силуэта оставались неподвижны. В один момент Пердикка сумел прийти в чувство и уже было открыл рот, как позади вновь раздался едва уловимый шорох. Будь на их месте любой другой человек, он бы даже не обернулся, но Александр не зря выбрал их своими телохранителями. В долю секунды оба схватились за мечи и, вынув их из ножен, направили в сторону шума. Оба меча мгновенно встретили на своем пути точно такой же в ответ. — Я, конечно, задержался, но не настолько, чтобы меня убивать. Выросший перед македонцами Леоннат опустил меч и, смахнув с лица медные пряди, устало улыбнулся. — Мы уже думали, что ты не придешь, — возвращая меч в ножны, с недовольством ответил Пердикка. Юноша развернулся и решительно шагнул вперед. — Идемте, у нас совсем не осталось времени. Юноши двинулись по коридору в полном молчании, и только лишь когда они дошли до царских покоев, Деметрий позволил нарушить царившую среди друзей тишину. — Удивительно, что ты пришел, — шепнул он на ухо Леоннату. — Мы не ослушиваемся приказов, — сухо ответил тот. — Даже ради любви? — Деметрий протянул руку и убрал с плеча Леонната длинный волнистый волос. — И это меня еще обвиняют в легкомысленности?

***

      Время шло, а за окнами все еще царила кромешная тьма. Взволнованные люди выглядывали наружу, но сколько бы раз они этого ни делали, снаружи не было и намека на рассвет. Даже собаки, что обычно заливались лаем, стоило им учуять новый день, молчали. По городу гулял лишь ветер, изредка зазывающий заждавшихся воинов на улицы. — Аккуратней, — понизив голос до хрипоты, сурово проговорил мужчина, — вы господина одеваете, а не какого-то новобранца-оборванца! — Все в порядке, Менелай. Они знают свою работу. Мужчина замолк, но продолжил сверлить взглядом оруженосцев, туго затягивающих ремни на панцире молодого македонца. Когда же спустя время они закончили, Менелаю хватило одного взгляда, чтобы понять, что «работа» их была сделана плохо. Мужчина отослал оруженосцев, после чего, подойдя к юноше, принялся лично затягивать ему ремни. И только когда тот потерял всякую возможность дышать, управляющий одобрительно кивнул и отошел в сторону. — Вы не обязаны делать то, что приказывают другим, — Менелаю пришлось сделать два шага назад, чтобы разглядеть высокого македонца целиком, — вы, прежде всего, уважаемый господин и только потом - воин. — Только не в Македонии, — прерывисто хватая ртом воздух, произнес Птолемей, — я дал обещание Александру, и я его сдержу. — Вашему отцу не так важны победы, как достоинство, что вы обязаны сохранить. «Наверное, поэтому он не нашел времени меня проводить» — подумал Птолемей, коснувшись рукой груди. Панцирь с такой силой сдавливал его грудную клетку, что, казалось, еще немного, и она точно лопнет. — Последний раз я получал от него письмо год назад. У него со дня на день должен был родиться ребенок. — Ваш отец далеко не молод. Нет ничего удивительно в том, что ему захотелось иметь еще детей, — Менелай не сводил глаз с юноши, внимательно разглядывая каждую деталь его обмундирования. Заметив след от пальцев на панцире, мужчина шагнул к юноше и, взяв тряпку со стола, принялся усиленно его оттирать. — Благо, этот ребенок - девочка, и вы, господин, остаетесь единственным законным наследником своего отца. Птолемей промолчал и, попытавшись сделать неглубокий вздох, медленно перевел взгляд на идущую в их сторону женщину. Уж кого-кого, а её в это утро македонец ждал меньше всего. — Какой же ты красивый, — разведя руки в стороны, македонка едва не пролила все содержимое бокала в своей руке, — дай-ка я на тебя погляжу. Она принялась обходить юношу со всех сторон, игриво касаясь то его накаченных рук, то торса. Женщина то дергала его за ремни, то расправляла тунику, в общем, делала всё, чтобы показать свое восхищение. Менелай к тому времени отошел от македонца и молча наблюдал за происходящим. Эта сцена напомнила ему давно забытую легенду о кукушке, что впервые встретила своего птенца. Как же Птолемей ему сейчас напоминал этого бедного птенца. — Госпожа, позвольте, — Менелай учтиво протянул руку женщине, предложив тем самым забрать у нее бокал вина. Но македонка лишь рассмеялась и залпом допила опьяняющий напиток. — Ты словно снизошел до нас из сказаний Гомера, — вынесла свой вердикт Арсиноя, протягивая мужчине пустой бокал. Она придвинулась вплотную к сыну, а после, неожиданно для всех, обхватила его лицо руками и, притянув к себе, смачно поцеловала в губы. Сбитый с толку одновременно и выходкой матери, и витающим в воздухе запахом алкоголя, Птолемей тут же схватил женщину за плечи, резко отодвинув ее от себя. В ответ на его обескураженное выражение лица Арсиноя только громко рассмеялась, откинув голову назад. — Матушка, — чувствуя, как мать обмякает в его руках, взмолился Птолемей, — прошу вас, отправляйтесь в покои. Уже очень поздно. — Какие глупости, — македонка всплеснула руками. — Мы ведь только начали веселиться, разве нет? — Нет… — прошептал Птолемей в ответ, почувствовав, как от веса матери в его руках ремни панциря натянулись до упора. Боль стала такой сильной, что он едва мог говорить. В этот момент Менелай подозвал слуг и те, скоро окружив женщину, высвободили ее из рук сына. Македонец выпрямился, но даже после этого боль никуда не делась. Он молча смотрел на мать, пока та то замолкала, то начинала вновь заливаться смехом. — Так куда ты собрался, мой мальчик? — вдруг спросила она, запрокинув голову и глядя в потолок. — Неужто в поход? — Господин Птолемей назначен командиром отряда, госпожа, — выпрямив спину, гордо произнес Менелай, словно это была его заслуга, — он на хорошем счету у нашего царя. Услышав это, Арсиноя опустила голову и, опираясь на слуг, пристально уставилась на сына. — Царя, говоришь? — низким голосом произнесла она. — Да что вы вообще можете об этом знать… ещё вина! - толкнув одного из слуг, женщина фыркнула. — Вы только и делаете, что болтаете, тогда как на самом деле не замечаете даже того, что происходит у вас под носом. Арсиное принесли бокал с вином, и едва она сделала глоток, как мысли женщины тотчас спутались. — Слепцы! — вдруг закричала македонка, неожиданно залившись смехом. — Какие же вы все слепцы! Вы только взгляните на него! Взгляните на моего сына! Арсиноя указала пальцем на Птолемея, и все, кто в тот момент находился в зале — Менелай, слуги и несколько гостей, что до этого бродили по коридорам, невольно уставились на юношу. Никто не понимал, что Арсиноя имела в виду, но, взглянув на ее сына, все еще раз убедились в том, насколько сильно он походил на свою мать. У него были ее серые глаза и светлые волосы, прямой нос и тонкие губы. Вытянутое лицо заканчивалось острым подбородком, а после переходило в длинную шею. Кожа у них была светлой, и пусть они оба не отличались знатным происхождением, это служило сигналом для окружающих, что заниматься изнурительным трудом им никогда не приходилось. Спустя время молчаливое разглядывание Птолемея нарушила сама Арсиноя. — Вот что значит быть на хорошем счету у царя, — произнесла женщина, глядя на сына. Она высоко подняла бокал, затем кивнула, словно в чем-то убедившись, а затем залпом допила бокал. — Идиоты! — заключила македонка, а после вновь громко засмеялась во весь голос. К ней тут же бросились слуги, так как от смеха она начала заваливаться назад. Они схватили ее под руки и медленно опустились с ней на пол. — Как же меня любят Боги, — сквозь смех кричала она, — как любят! — Госпожа, прошу вас, успокойтесь, — Менелай подал знак слугам, и те осторожно забрали у нее бокал с вином, — уже очень поздно. Услышав это, Арсиноя еще громче разразилась смехом. — Будь ты проклят, шут! — бросила она Менелаю. — Вы все слепы, как кроты! Неужели ты не видишь, как меня любят Боги?! Взгляни, взгляни на моего сына! — женщина указала пальцем на Птолемея. — Он ведь похож на меня! На меня! Будь это не так, мы бы уже оба не снесли головы! Арсиноя продолжала смеяться, и когда ее смех окончательно перерос в истерику, управляющий дома лично подошел к женщине и с помощью слуг поднял ее с пола. Он уважительно кивнул Птолемею на прощанье, а после двинулся с госпожой в сторону выхода. Едва их силуэты скрылись за дверью, как Птолемей едва не рухнул на пол, закрыв голову руками. Смех в его ушах никак не стихал, и сколько бы юноша ни зажимал их, он все продолжал разноситься у него в голове, воскрешая давно позабытые воспоминания. Недавняя боль от впивающихся в кожу ремней исчезла, и вместо нее накатила неистовая разрастающаяся боль внутри. Птолемей снова вспомнил дворцовые слухи, косые взгляды и свое одинокое детство, воспоминания о котором он хотел похоронить в себе навсегда. Сумев кое-как найти в себе силы, македонец глубоко выдохнул, а после поднял голову. Его губы были белы, как мел, но, несмотря на это, не дрожали. Птолемей сделал еще один вдох, после чего вновь постарался закопать воспоминания глубоко внутри. — Господин! — вдруг окликнули македонца, отчего он тут же встрепенулся. К нему бросился мальчишка-оруженосец, что совсем недавно был отправлен Менелаем прочь за плохую работу. — Вы где-то поранились? — взволнованно спросил он, подставив Птолемею плечо. — С чего ты взял? — с удивлением прохрипел юноша. В ответ мальчик молча указал пальцем на белую тунику македонца. Птолемей медленно повернул голову и, подняв руку, внимательно осмотрел свой бок — торчащая из-под панциря туника была вся исполосована ярко-бордовыми полосами. Увидев это, он тяжело вздохнул и позволил оруженосцу отвести себя до скамьи. — Принеси мне другую тунику. — Да, господин! - мальчик коротко поклонился и выбежал из комнаты. Проводив его взглядом, Птолемей провел кончиками пальцев по кровавым полосам и грустно усмехнулся. — Похоже, не получится, — тихо прошептал юноша. На этот раз его детским воспоминаниям все же суждено было просочиться наружу.

***

      Тем временем, пока один македонец в предрассветном мраке все глубже погружался в безысходность от своего одиночества, другой отдал бы многое, чтобы поскорее остаться один. Все его нутро сгорало от нетерпения, и ему едва хватало сил, чтобы, не дождавшись заветной полоски света, броситься во мрак ночи. Увидев, что и на этот раз небо не посветлело ни на тон, македонец тяжело выдохнул и отвернулся от окна. Похоже, сегодня Зевс окончательно решил проверить его терпение на прочность. — А когда ты вернешься? — в очередной раз спросил македонца один из его братьев, едва тот повернулся. — Ты же собираешься к нам вернуться? Юноша, не опуская головы, почувствовал, как шаловливая рука младшего тянется к рукоятке его меча. — Разумеется, я вернусь, — повторил уже ставшую привычной за сегодняшнее утро фразу Кассандр. Он посмотрел вниз и резко хлопнул брата по руке. — Вернусь и надеру всем вам уши! — Интересно, а тебе тоже глаз выбьют? — вынырнул другой брат и стал всматриваться в начищенный матерью до блеска панцирь. — Будешь у нас Кассандр Одноглазый. Как тебе? По-моему, звучит! — Звучит! Еще как! — поддержал первый. — А еще, если тебе оторвут руку… — Скорее я сама вам что-нибудь оторву! — вдруг позади подростков раздался суровый голос. — Раз уж в головах пусто, то хоть бы за языками следили! А ну пошли отсюда! - за спинами мальчишек выросла фигура матери, и прежде чем они успели удрать, оба успели отхватить от нее хороших подзатыльников. — Ух, я вас! — пригрозила Лаодика убегающим от нее сыновьям. Пышнотелая македонка недовольно фыркнула, а после перевела взгляд на старшего сына. Несмотря на то, что в ее лице все еще читалась суровость, едва она увидела Кассандра в доспехах, как на ее губах непроизвольно заиграла улыбка. Она медленно подошла к сыну и протянула ему начищенный до блеска шлем. К удивлению македонца, он был украшен большими серыми перьями с едва заметными черными полосками. Кассандру хватило одного взгляда на него, чтобы понять, что перьев в нем было куда больше, чем ему полагалось по статусу. — М-а-а-а-м, — с укором протянул юноша, беря в руки шлем. — Ничего не знаю, — пожала плечами македонка, — сделала все по указаниям. — А если заметят? — Скажешь, что у тебя был неопытный оруженосец, — окончательно разулыбавшись, ответила мать. Она с нежностью смотрела на старшего сына, а поймав его улыбку в ответ, не сумела сдержать обуреваемых ее эмоций. Женщина бросилась на Кассандра, со всей силы сжав его в объятиях — в тот момент ему не помогла даже вся его амуниция. — Какой же ты у меня красивый, — причитала мать, — какой замечательный! Как же я буду по тебе скучать, дорогой! Каждый день! Лаодика целовала сына в волосы, лоб и щеки, ни на минуту не выпуская его из своих крепких рук. Кассандр тонул в ее любви, словно мальчишка, но даже несмотря на свои раскрасневшиеся щеки, позволил ей напоследок насладиться им вдоволь. — Не забывай хорошо питаться, — поучительно произнесла она, ненадолго оторвавшись от сына. — Война войной, но я не смогу спать по ночам, если не буду уверена, что ты вовремя отобедал, — женщина нежно убрала со лба юноши растрепавшиеся черные пряди. — Обещаю, матушка, — продолжая тонуть в объятиях матери, выдавил из себя македонец, — теперь отпустишь? — Да, да. Конечно… Улыбавшаяся до этого Лаодика незаметно утерла выступившие слезы и выпустила сына из объятий. — Братик, — снова раздалось близ Кассандра, отчего юноша, покачнувшись, молча закрыл глаза. Едва ему показалось, что Зевс закончил свои пытки, как оказалось, что нет — он все продолжал его испытывать точно так же, как делал это последние пять часов… а впрочем, если быть точнее, последние лет пятнадцать. Когда младший брат потянул юношу за тунику так сильно, что едва ее не порвал, Кассандр набрал полные легкие воздуха. В этот момент в его голове невольно пронеслась мысль, что поход еще не начался, а он уже невыносимо устал. Как бы было хорошо отправиться далеко-далеко… туда, где не было его многочисленных братьев. В это время средние братья в очередной раз что-то не поделили, и едва их спор перерос в драку, как Лаодика, отбросив всякую грусть, метнулась разнимать подростков. Несмотря на свои формы, она быстро пронеслась через комнату и, поймав обоих за туники, принялась громко их отчитывать. Открыв глаза, Кассандр взглянул сначала на тянущего его за тунику младшего брата, а после перевел взгляд на мать. «Похоже, рассвет в этом доме не наступит никогда», — тяжело выдохнув, подумал про себя Кассандр и снова закрыл глаза. — А я смотрю, у вас все по-старому, — вдруг раздалось в комнате, оглушенной шумным семейством. На гостя никто не обратил внимания, за исключением Кассандра, который, едва услышав голос, тут же открыл глаза и обернулся в его сторону. — Что ты тут забыл, Иолай? — даже не пытаясь скрыть плохого настроения, спросил брюнет. Уж кого-кого, а сводного брата он меньше всего сейчас хотел видеть. — Мимо проходил, — пожав плечами, ухмыльнулся юноша. Его позабавило, как Кассандр машинально отодвинул младшего брата, пряча его за спиной, — или мне нельзя здесь появляться? Насколько мне память не изменяет, это наш общий дом, - произнося последнюю фразу, Иолай обвел взглядом комнату и остановился на отчитывающей сыновей Лаодике. Он некоторое время рассматривал ее, после чего качнул головой и презрительно фыркнул. Это не осталось незамеченным Кассандром. — Так что, — Иолай вновь перевел свое внимание на брюнета, — ты уже слышал новость? Отец назначил дату свадьбы. Как и ожидалось, они поженятся сразу после праздника Диониса. Кассандр промолчал, чувствуя, как гнев все сильнее заставляет сжимать его кулаки. — Как думаешь, она уже беременная? — Не имею ни малейшего понятия, — сухо отрезал Кассандр. Отвернувшись от ненавистного брата, юноша подтолкнул маленького Полистарха рукой, чтобы тот не слышал разговора старших. Мальчик сначала лишь робко шагнул вперед, но, поймав на себе взгляд Иолая, бегом помчался в сторону матери. Едва он вцепился в ее тунику, как женщина тут же обернулась. Увидев Иолая, Лаодика сначала замерла, но уже через мгновение кивнула ему в знак приветствия. Юноша же, в свою очередь, ее проигнорировал. Поджав губы, македонка отвернулась и вновь принялась учить уму-разуму подростков, правда, теперь уже значительно тише. — Слышал, она родственница Филы, — продолжил Иолай, скрестив руки на груди, — молодая, богатая. Словом, отличная партия. Кассандр вновь промолчал. Его мало интересовали как сама невеста, так и все связанные с ней обстоятельства. Буквально через неделю после назначения Антипатр объявил, что женится, и не нужно было быть провидцем, чтобы понять, для чего ему это было нужно. Выбор невесты также был очевиден — будучи регентом, советник решил хоть как-то связать себя с правящим родом. Единственное, что вызывало в Кассандре хоть какие-то эмоции касательно этого союза — это возраст невесты. На момент помолвки девушке едва исполнилось шестнадцать. Иолай, поняв, что ему не удается вытянуть брата на разговор, нервно забарабанил пальцами по локтю. Выдавать истинную причину своего прихода было еще рано, но дать Кассандру отмалчиваться было тоже выше его сил. Почувствовав, как желчь подступает к горлу, Иолай вновь скривил губы. Он взглянул на начищенный шлем в руках Кассандра, а затем, приметив количество перьев, презрительно фыркнул. — Наверное, она все-таки не беременна, — переведя взгляд на Лаодику, нарушил молчание Иолай. — Она ведь из знатного рода. А как показывает практика, наиболее плодовитыми являются именно простолюдинки. Сжав шлем до боли в пальцах, Кассандр медленно повернулся на Иолая. — Что? — Ммм? — не скрывая ехидства, македонец встретился взглядом со старшим братом. — А разве я не прав? Ведь все знают, что, выживи хоть один из моих братьев в младенчестве, отец никогда бы не женился на твоей матери. Едва услышав эти слова, Кассандр вспомнил, как сильно он умеет ненавидеть. Его плотно сжатые губы побелели от гнева, а уставшие глаза наполнились яростью. Боль в пальцах отошла на второй план, ведь охватившая тело злоба напрочь лишила юношу всяких других чувств. Кассандр стиснул кулаки и принялся глубоко дышать. Единственным, что сейчас могло вернуть ему спокойствие, был рассвет — рассвет, который в то утро напрочь отказывался наступать. Когда, ища спасения, юноша поймал взглядом окно, к его огромному сожалению, в нем все также царил мрак. Македонец тяжело выдохнул и принялся про себя молиться. — Уходи, — сквозь зубы прорычал Кассандр Иолаю. Его гнев все еще не утих, и потому он старался не смотреть сводному брату в глаза. К его удивлению, Иолай не то что не ушел — он, наоборот, подошел ближе, встав к юноше практически вплотную. — А зачем мне уходить? — приподняв бровь, поинтересовался сводный брат. — Я-то думал, мы пойдем вместе. — Что? — недоуменно уставился на македонца Кассандр. — Зачем? Иолай театрально наклонил голову. — Как "зачем"? Я ведь тоже отправляюсь в поход. Ты что, не знал? - юноша выжидательно смотрел на брата и, увидев, как побелело его лицо, понял, что тот действительно этого не знал. Почувствовав, как от происходящего сладость разливается по всему его телу, Иолай расплылся в своей самой ехидной улыбке. — Я теперь царский виночерпий, — словно прыская ядом, пояснил он, — отец теперь так мной гордится. Не каждому в мои годы могут доверить столь важную работу. Наблюдая за тем, как от услышанного глаза Кассандра округлились и юноша буквально потерял дар речи, Иолай не сумел сдержаться и громко засмеялся. Услышав его злобный смех, Лаодика и ее сыновья тотчас обернулись на них. — Даже удивительно, что ты не знал, — заключил юноша, наконец перестав смеяться. Качнув головой, он подошел к Кассандру вплотную и, положив одну руку на его плечо, прошептал ему на ухо. — Или, быть может, вы не такие близкие друзья, как ты думаешь, а? Ведь кому нужен в окружении сын простолюдинки? Это стало для Кассандра последней каплей. Отбросив все оцепенение, он одной рукой дёрнул Иолая за тунику и подтянул его к себе. Начищенный матерью шлем с грохотом упал на пол. — Закрой свой рот! — закричал Кассандр македонцу в лицо. — Заткнись! Лицо Кассандра пылало. Он со всей силы сжимал чужую тунику, проклиная взглядом человека, что сейчас отчаянно пытался вырваться из его крепкой хватки. Еще мгновение, и македонец бы точно совершил непоправимое. — Кассандр! — вдруг закричала Лаодика. Женщина стояла посреди комнаты и крепко прижимала к себе троих младших сыновей. К счастью, ей не потребовалось звать своего первенца дважды, ведь едва он услышал ее взволнованный голос, как сразу же обернулся. Его пылающие ненавистью глаза встретились с ее беспокойством, и Кассандр, будучи раздавленным такой несправедливостью, едва сумел отыскать в себе силы, чтобы спрятать свою боль. Крепче сжав зубы, он со всей силы отшвырнул от себя ненавистного сводного брата. — Убирайся! — прорычал юноша упавшему на пол македонцу. Ошарашенный такой выходкой Иолай уставился на него. Пара секунд — и его шок сменился яростью. — Да как ты смеешь?! — крикнул он запальчиво, сжимая кулаки. — Я расскажу все отцу…! Но, поймав на себе все тот же пылающий гневом взгляд, Иолай резко замолк. Он медленно поднялся с пола и, бросив напоследок еще пару угроз, зашагал в сторону выхода. Лишь Полистарх, что из-за любопытства внимательно наблюдал за Иолаем, заметил, как перед самой дверью на лице юноши расплылась улыбка. Едва её заметив, мальчик быстро отвернулся, спрятав лицо в материнской тунике. В тот момент Полистарху показалось, что он увидел самую страшную улыбку в своей жизни. Когда Иолай вышел из комнаты, в воздухе повисло молчание. Кассандр молча смотрел себе под ноги, Лаодика, прикрыв рот рукой, глядела на сына, а трое мальчиков вжались в мать и боялись пошевелиться. Никто не знал, чем могла закончиться стычка братьев, если бы в нужный момент не вмешалась Лаодика. Кассандр одновременно благодарил ее и злился, ведь именно она была единственной причиной, почему он за все эти годы до сих пор не сбежал из дома. Постояв в тишине некоторое время, македонец едва поднял голову, как ему на глаза тут же попался блестящий шлем. Кассандр медленно подошел к нему и, взяв в руки, бережно провел по нему пальцами. — Я могу снова его почистить, — дрожащим голосом, выдавила из себя Лаодика. — Не нужно, — крепче сжав шлем, прошептал Кассандр. Юноша сел на пол и под пристальные взгляды присутствующих принялся вырывать из шлема перья. — Кассандр… — взмолилась мать, но в этот раз ее любимый сын не обернулся. Его полностью поглотило отчаяние. Отчаяние от осознания, что ему никогда не удастся прыгнуть выше своей головы.

***

      В часы перед рассветом ночь всегда кажется особенно темной. Поначалу никто не обращает на это внимания, ведь за долгие часы все живое привыкает к тени, однако, стоит новому дню напомнить о себе, как все вокруг наполняется надеждой. Начинают разгоняться светлые облака на мутном небе, разреженный воздух становится мягче, природа обретает очертания. Волновавшийся ветер — и тот сдает свои позиции, уступая место звукам жизни: журчанию ручьев, шелесту листьев, пению птиц. Крохотная надежда перерождается в томное ожидание, и, глядя на горизонт, вся природа замирает в преддверии рассвета. Проходит минута, вторая… и в одно мгновение весь мир погружается в кромешный мрак. Больше не видно ни облаков, ни деревьев. Даже звуки, кажется, исчезают в столь страшный миг. Темнота застилает небо, превращая его в бескрайний черный океан. Надежда рушится, жизнь останавливается, а вокруг царит лишь леденящий холод.       Аминтор стоял под раскидистым деревом оливы, молча разглядывая ночное небо. Бессонница была для него далеко не редкой гостьей, но почему-то именно этой ночью она истязала его особенно сильно. Его вытянутое лицо было бледным, а глаза впали и больше походили на пустые глазницы мертвеца. Несмотря на холодный ветер, он стоял в одной тунике и лишь изредка вздрагивал, когда ледяной поток в очередной раз проходился по его голой шее. В ногах у него лежало два пса, что, понурив головы, также молча, как и хозяин, затаились в ожидании неизвестного. Время шло, ночь становилась все темнее, а Аминтору так и не удавалось отыскать ни единой звезды на небе, которая могла бы вселить в него хоть каплю надежды. — Аминтор, — донес гетайру холодный ветер, отчего тот с неохотой оторвал взгляд от неба. Собаки под ним тут же подняли головы. — Я слушаю тебя, Пелей. — Я все подготовил, — пытаясь разглядеть в ночи фигуру господина, произнес мужчина, — как ты и просил. Аминтор тяжело выдохнул и, словно пробудившийся от долгого сна титан, медленным шагом побрел в сторону тускло освещенной тропы. Собаки поплелись за ним. Он молча дошел до Пелея, а после уже вместе с ним двинулся вдоль тропинки. На его лице не было ни радости, ни скорби. Он превратился в пустую оболочку некогда красивого мужчины. Мужчины, чья жизнь, казалось, закончилась еще до смерти. — Вот и он, — придавая голосу живости, попытался привлечь внимание господина Пелей, — каков красавец. Во всей Греции не отыскать более великолепного коня, чем твой. Аминтор поднял голову, и впервые за долгое время в его глазах блеснул живой огонек. Перед ним стоял конюх, который держал за поводья роскошного белого коня с переливающейся в тусклом свете факелов гривой. Ноги его были тонкими, тело подтянутым. Будучи в полной амуниции, конь источал поистине царские изящество и грацию. Пелей нисколько не обманул, сказав, что это самый великолепный конь в Греции. Ведь так оно и было. Пелей махнул рукой, и конюх осторожно подвел коня прямо к Аминтору. Мужчина сначала долго вглядывался в глаза своему любимцу, а после поднял руку и нежно коснулся пальцами его головы. — Ты прекрасен, Эрифрей, — с трепетом произнес гетайр, проводя рукой по шелковистой гриве коня, — как всегда прекрасен. — Ты не изменил своего решения? — поинтересовался Пелей, увидев, как губы Аминтора дрогнули в слабой улыбке. — Мы можем подготовить и другого коня. Время еще есть. — Нет, — покачав головой, ответил македонец. — Только ему одному я могу доверить жизнь своего сына. — Гефестион знает, как ты любишь своего коня. — Значит, оценит этот подарок по достоинству, — продолжая наглаживать коня, подытожил Аминтор. — Пускай Эрифрей прошел со мной немного битв, но я знаю, на что он способен. Он успеет унести Гефестиона даже от самого Аида. Услышав эти слова, Пелей молча сдался. Это была его последняя попытка сохранить в жизни его благодетеля хоть какую-то радость, но и она оказалась тщетной. Нельзя было сохранить радость жизни того, у кого и жизни-то уже толком не было. Пелей с жалостью наблюдал, как хозяин прощался со своим любимцем, и чувствовал, что это был последний раз, когда он видел его улыбку. — Тириму я также велел подготовиться, — пряча погрустневшие глаза, напоследок сказал Пелей, — пускай юный господин его и не жалует, но я уверен, он станет ему хорошим слугой. — Спасибо, — едва слышно прошептал Аминтор в ответ. Поджав губы, управляющий дома учтиво поклонился. Это было последним, что он мог сделать для своего покровителя. Пока Аминтор продолжал прощаться с Эрифреем, ночь в Пелле становилась все темнее. Небо затянулось пеленой, и двух факелов, которых обычно хватало для освещения всего заднего двора, сегодня было критически мало. Вокруг дома заиграли тени, и было непонятно, то ли это призраки прошлого, мелькавшие среди деревьев, то ли живые люди, потерявшие дорогу. В какой-то момент сидящие около гетайра собаки засуетились — они то замирали, навострив уши, то с любопытством вытягивали шеи, прижимая уши к голове. Заметив такое поведение животных, Пелей с осторожностью осмотрелся по сторонам. — Там кто-то есть? — спросил мужчина, глядя вдаль. Ему показалось, что одна из теней уж слишком походила на человеческий силуэт. Ответа не последовало, однако спустя какое-то время из мрака ночи действительно вышел человек. Мужчина шел по тропинке, прямиком ведущей в их сторону. — Кто идет? — нахмурив брови, громко спросил Пелей. Он уже был готов позвать охрану, как вдруг вившиеся вокруг Аминтора собаки, завиляв хвостами, резко бросились в сторону незваного гостя. Подбежав к нему, они несколько раз покружились вокруг него, а после наперебой стали требовать ласки. Увидев это, Пелей облегченно выдохнул. — Рассвет уже совсем скоро, — сказал выросший из ночи мужчина. Он подошел к македонцам практически вплотную и устремил взгляд на мирно гладившего коня Аминтора. — Так удосужься мне объяснить, почему ты до сих пор не одет? Словно не слыша вопроса, стоящий напротив него гетайр даже не обернулся. — Аминтор! — гаркнул мужчина, так и не дождавшись ответа. — Я с тобой разговариваю! Протяжно выдохнув, Аминтор в последний раз провел пальцами по белоснежной гриве коня, а после бросил многозначительный взгляд на Пелея. Управляющий дома быстро махнул конюху, и уже через мгновение их фигуры скрылись из виду. Эрифрея они также забрали с собой. — Я не иду в поход, — стоило им остаться наедине, тихо признался мужчине Аминтор. Гетайр вскинул голову, позволив холодному ветру трепетать ему волосы. Услышав это, стоящий напротив македонец слышно втянул воздух. — И как это понимать? — сквозь зубы спросил он. — Пускай этот щенок и не блещет умом, но даже он не настолько глуп, чтобы не взять в этот поход лучшего из гетайров. — Ох… думай, что хочешь, Клит, — немного погодя, ответил Аминтор, прикрыв глаза. У него сейчас не было сил ни ругаться, ни объяснять, каким образом ему удалось получить от Александра согласие остаться в столице. Все, о чем сейчас думал мужчина — так это о том, чтобы все это поскорее закончилось. Терпеть дальше у него уже попросту не было сил. Тем временем Клит, гнев которого уже практически был готов выйти наружу, замер в оцепенении. Он долго всматривался в мрачную фигуру Аминтора, желая отыскать правду, но чем ближе она к нему была, тем сильнее дрожали его губы. В момент, когда мужчина окончательно все осознал, на смену его пылающему гневу в ту же секунду пришло леденящую душу отчаяние. Клит ринулся к Аминтору и, схватив его за руку, резко развернул к себе лицом. — Ты не можешь меня бросить! — закричал гетайр, глядя другу в глаза. — Ты мне обещал! — Прости меня, Клит, — опустив голову, выдавил из себя брюнет. — Я не смогу быть с тобой в этот раз. — Почему? — цепляясь за его руку все крепче, взмолился Клит. Гнев мешался с отчаянием, и мужчина то кричал, то говорил шепотом. — Ты ведь знаешь, что я не смогу без тебя. Прошу… Ты мне нужен, Аминтор! — Прости… - Аминтор хотел было высвободить руку и уйти, но Клит продолжал цепляться за него, словно это было для него вопросом жизни и смерти. — Клит, пусти меня. — Нет! — в отчаянии закричал Клит. Мужчина приблизился к другу, стараясь в темноте разглядеть глаза дорогого ему человека. — Аминтор, я умоляю тебя! Я буду молить сколько угодно, только не оставляй меня! Только не ты… В этот момент в теле безразличного ко всему Аминтора что-то неожиданно щелкнуло. Его блуждающий взгляд сконцентрировался, а приоткрытый рот сомкнулся. — Да что ты хочешь от меня, Клит?! — вдруг закричал он, со всей силы вырвав руку. — Сколько ты еще будешь меня мучить? Неужели ты не видишь, как мне плохо? Неужели не видишь, как я страдаю? Я едва сдерживаюсь, потому что должен проститься с единственным человеком, которого люблю, а ты хочешь, чтобы я лично увидел его смерть! Этого ты мне желаешь? Скажи! — О чем ты говоришь? — Клит попытался обхватить друга за плечи, но тот не дался. — Аминтор… — Довольно, — прервал его гетайр. Мужчина отвернулся, встав к другу спиной. — За свою жизнь я потерял всех, кого любил — свою жену, тебя… У меня остался один только сын, но и ему суждено умереть. Аминтор почувствовал, как по его холодным щекам предательски потекли слезы. Клит хотел было подойти, но мужчина выставил руку назад, не позволив ему этого сделать. — Мой сын рожден под Аресом, — утирая слезы, через плечо бросил македонец другу, — я знаю, что он не погибнет на поле боя. Но вот то, что будет происходить вне его… — Аминтор обернулся, взглянув на Клита полными горя глазами, — я проклинаю себя каждый день за то, что привез Гефестиона в Пеллу. Не проведи я его тогда во дворец и не встреть он Александра, мой мальчик был бы жив. Это моя вина, Клит. Это я во всем виноват. Клит пытался найти слова утешения, пытался подойти к нему и обнять, но Аминтор воздвиг нерушимую стену — в этом горе он будет жить один. Утерев в очередной раз слезы, мужчина обернулся. Он медленно подошел к македонцу и, протянув руку, нежно коснулся его щеки рукой. — Я люблю тебя Клит, — безжизненным голосом произнес он, глядя гетайру в глаза. — Но если вы не хотите лишиться своего царя раньше времени, мне лучше находиться поодаль. Я не смогу молча смотреть на то, как он погубит моего единственного сына. Клит положил свое руку поверх руки Аминтора и крепко ее сжал. — Пообещай мне, что присмотришь за ним, — попросил напоследок гетайр друга. В ответ Клит сразу же отрицательно покачал головой, но Аминтора это уже не заботило. — Присмотришь, — утвердительно сказал он, — я знаю, что ты обещал Филиппу, и потому прошу сделать для меня то же самое. Ты единственный, кому я могу доверять. Аминтор постарался выдавить что-то наподобие улыбки, но вместо нее на его лице отразилась бесконечная скорбь. Стоило Клиту увидеть это, как его сердце сжалось от боли. Он ослабил хватку, и Аминтор тотчас убрал руку от его лица. Македонцы постояли еще некоторое время в тишине, а после Аминтор развернулся и медленно побрел по тропинке обратно к оливковому дереву. Вслед за ним ушли и верные ему собаки. — Прощай, — донес Клиту холодный весенний ветер. Македонец вскинул голову, но друга уже не увидел. На город опустилась кромешная тьма.

***

       После продолжительной битвы света и тени стены столицы пали. Шагами истинного победителя небесное светило вошло в город - озарилось розовым цветом, ветер донес ликующий шелест листьев, а над домами пролетели первые птицы. Немного погодя, навстречу победителю вышли и побежденные. Послышался лай собак, скрипы дверей и, впервые за долгое время, живые человеческие голоса. Почувствовав уверенность, огонь солнца разгорался все ярче, поднимаясь все выше, и уже через мгновение, набравшись сил, осмелился выйти за линию горизонта. Пелла с замиранием сердца наблюдала за этим моментом, глубоко вдохнула весенний воздух и окончательно сдалась. Склонив каменные стены, город с достоинством признал свое поражение - в Македонии взошло солнце.

***

— Все готово, — раздалось позади Александра, и царь медленно приоткрыл веки. Вот уже больше часа он был вынужден стоять неподвижно, пока слуги хлопотали вокруг него, обряжая в царские одежды, зашнуровывая его сапоги и затягивая ремни. С каждым новым предметом, надетым на него, он все отчетливее ощущал тяжесть, и чем больше их становилось, тем яснее было для Александра, что этот день, наконец, настал. Затаив дыхание, юноша поднял глаза и взглянул в зеркало. Перед ним стоял не кто иной, как царь Македонии, правитель объединенной Греции и главнокомандующий самой большой армии Запада. Расшитый белый хитон с длинными рукавами подчеркивал его царское происхождение, а натертый до блеска панцирь с изображением головы льва буквально кричал о доблести и предстоящих победах. Белый гиматий, фалдами свисающий до самого пола, был закреплен золотой пряжкой на правом плече, а на ногах были традиционные македонские сапоги, плотно зашнурованные от носка до коленей. На левом боку, как это было принято у воинов, в ножнах, подвешенных на правой портупее, красовался повидавший немало битв копис. Этот смертоносный клинок некогда был излюбленным оружием Филиппа и был отдан после его смерти Александру Парменионом в качестве утешения. Оглядев себя с головы до ног еще раз, Александр едва заметно выдохнул. Он медленно развернулся вполоборота и протянул руку к стоящим позади него людям — Гефестиону, что держал лавровый венок, и Архелаю, в руках которого красовался позолоченный царский шлем с двумя большими красными перьями. Подумав, Александр все же выбрал венок и, взяв его, снова повернулся к зеркалу. Глядя прямо перед собой, юноша медленно опустил лавровый венок себе на голову. Как только золото коснулось пшеничных волос, образ царя был завершен окончательно. Именно в этот момент жизнь сына Филиппа разделилась на «до» и «после». Закончилось его счастливое детство, его беззаботная юность. Теперь он был настоящим царем, с правом и долгом, готовым вести за собой людей хоть на край света. Александр смотрел в свои золотые глаза и чувствовал, что впервые сумел дотянуться до мечты. Вся его прожитая жизнь была лишь разминкой перед главным забегом. Еще будучи мальчишкой, он знал, что однажды настанет день, когда он с лавровым венком на голове поведет за собой людей на Восток. Восток, о котором царь грезил всю свою жизнь. Александр развернул ладони к зеркалу и сделал глубокий вдох. Он позволил судьбе войти в свое тело, пробежаться по венам и смешаться с кровью. Выдохнув, македонец решительно взглянул на свое отражение в свете сияющего солнца — он был готов.

***

      Когда перед Александром с характерным скрипом открылись двери его покоев, в коридоре его уже ждали его верные телохранители – Пердикка, Леоннат и Деметрий. Едва царь появился перед ними, как замершие до этого македонцы вдруг ожили и с почтением склонили головы. Увидев это, Александр едва заметно ухмыльнулся. В его голове вырос образ Филиппа, который, казалось, еще только вчера точно также покидал свои покои и, окруженный телохранителями, отправлялся в очередной поход. Тогда Александру казалось, что это будет длиться вечно, а ему будет уготована лишь роль зрителя. Завистливого, жадного зрителя. Но, несмотря на все опасения и терпкий вкус зависти на губах, который, как юноше казалось, он чувствовал до сих пор, именно он сегодня вел македонскую армию в поход. И не просто в поход, а на битву с самой Персией. Глубоко выдохнув и в очередной раз осознав свое величие, Александр кивнул в ответ, а затем уверенно двинулся по коридору. Рядом с ним шел Гефестион, позади – трое телохранителей. Архелай остался в покоях, заканчивая последние приготовления. Царь шел по коридору размашистым шагом, с расправленными плечами и высоко поднятой головой и, как бы это ни было странно, ни разу не обернулся. Даже Гефестион, что старался не отставать от Александра и шел с юношей практически вровень, волей-неволей оглядывался, мысленно прощаясь со своим беззаботным детством в стенах этого дворца. Еще вчера они бегали по этим коридорам наперегонки, громко смеялись, прятались от разъяренного Клита, и точно знали, что впереди их ждала целая жизнь. Каменные глыбы вдоль коридора на протяжении многих лет хранили в себе их мечты и грезы, переживания и чувства, и даже несмотря на всю их сырость и холодность, всегда казалось, что именно они придавали юношам сил жить дальше и не сдаваться. Вспоминая об этом, Гефестион шел по коридору с чувством искренней благодарности этому месту и лишь изредка позволял грусти овладеть им. Никто не знал, когда они вновь вернутся в македонский дворец и вернутся ли вообще, и потому горький осадок от неизвестности волей - неволей оседал где - то глубоко внутри.       Александру же ностальгия всегда была чужда. Он шел по коридору все быстрее и быстрее, а на поворотах и вовсе переходил на легкий бег. Мысленно македонец уже давно покинул дворец в Пелле, и потому его убранство и каменные стены юношу больше не прельщали. Царь покидал родной дом с легкостью, совершенно не испытывая при этом тоски. Его македонское сердце, что закалялось именно здесь, уже слишком давно было отдано Персии, и потому золото Вавилона манило его куда больше каких —то там каменных глыб. Ему не нужен был македонский дворец, ему не нужна была Пелла. Все, о чем грезил Александр, была лишь одна Персия, Персия с ее помпезностью и роскошью. И даже несмотря на то, что он никогда не видел ее воочию, он знал, что там его будущее. А Александр, без сомнения, был человеком будущего и никак не прошлого. Набрав в легкие побольше воздуха, Александр с новой силой двинулся вперед. Со стороны казалось, что он летел, ведь даже проходившие мимо них в тот момент слуги едва успевали ловить взглядами его развевающийся от скорости белый гиматий. Когда македонцы прошли два коридора, они, наконец, вышли в главный холл, в конце которого уже виднелась центральная лестница вниз. При взгляде на нее глаза царя тут же загорелись. Снизу уже доносился шум от собравшихся проводить его гостей, а это означало, что уже совсем скоро юноша станет по - настоящему свободным. Свободным от правил, порядков, а самое главное, от давящего на него лаврового венка, ведь истинным его предназначением всегда было одно - слава. Слава, которую он получит любой ценой. Улыбнувшись от переполнявших его эмоций, Александр сделал уверенный шаг вперед. Все было идеальным и, казалось, что ничто не могло испортить этого утра. Ничто и никто. — Повелитель! – Леоннат едва успел схватить царя за руку, прежде чем он, ослепленный своими мечтами, едва не наступил на желтую полоску под ногами. Александр опустил голову и увидел, как прямо перед ним, отблескивая в золотом свете факелов, в сторону дальнего коридора проползла змея. Животное будто намеренно оказалось перед царем, ведь провожая ее взглядом, юноша был вынужден обратить внимание и на большую деревянную дверь в конце коридора. Дверь была закрыта наглухо, а вокруг нее стояла стража. Александр пристально уставился в ту сторону, совершенно забыв, куда шел до этого. Сердце у него бешено заколотилось. — У нас еще есть время, — подал голос Гефестион, заметив, как царь мгновенно изменился в лице, — если ты хочешь попрощаться, то будет правильным сделать это сейчас. В коридоре повисло молчание. Александр продолжал смотреть на дверь, изредка кусая губы. Пускай он и старался не подавать виду, но его друзьям хватило одного взгляда на него, чтобы понять, что сейчас юноша ведет самую страшную битву – битву с самим собой. Головой он ненавидел мать, понимал, что связь с ней приведет его к краху, но вот сердце, сердце предательски тянулось к маме. Он хотел увидеть в ее глазах гордость, на ее лице – улыбку. Он мечтал почувствовать ее поддержку. Александр боялся признаться, что ему ее не хватало, и стоило ему подумать о том, что они могут больше не встретиться, как его сыновье сердце едва не разрывалось на части. Как признаться, что ты любишь того человека, которого любить нельзя? Как признаться, что ты отрезал от себя часть, но она все еще продолжала быть частью тебя? Как найти в себе силы проститься с матерью? С матерью, которую ты так сильно любишь… Александру потребовалось время, прежде чем он сумел дать хоть какой —то внятный ответ. Его лицо больше не сияло от счастья, оно было преисполнено болью. Юноша медленно отвел взгляд от двери, несколько раз сглотнул, а после, наконец, произнес: — Идемте. Нас ждут. Александр… — только и успел произнести Гефестион перед тем, как царь сорвался с места и резко рванул вперед. Вслед за ним ринулись и трое его телохранителей. И пока четверка удалялась все дальше и дальше, лишь сын Аминтора продолжал стоять напротив большой деревянной двери, отчетливо осознавая всю тяжесть последствий, которую им придется вынести из-за столь необдуманного решения Александра. Гефестион был до последнего уверен, что Александр найдет в себе силы простить мать, однако он ошибся. Царь настолько вбил себе в голову, что Олимпиада была ему врагом, что даже в последний момент не позволил чувствам взять над собой вверх. Репутация была ему дороже матери. Осознав, что момент был безвозвратно упущен, Гефестион поднял глаза на большую деревянную дверь. — Простите меня, госпожа, — тяжело выдохнув, произнес брюнет, — даже мне не под силу вразумить его. Стоящая вдоль стен стража бросила на македонца суровые взгляды. — Еще раз простите, — повторил Гефестион, отводя взгляд в сторону. Юноша повернулся и медленно побрел в сторону лестницы. В тот день он решил никому не говорить правды. Даже самому Александру.

***

— Поздравляю с предстоящей свадьбой, — натянув улыбку до самых ушей, Александр положил руку на плечо Антипатра. Юноша был со всех сторон окружен гостями, и потому ему приходилось чуть ли не кричать, чтобы регент мог его расслышать, — надеюсь, что в скором времени ты обрадуешь меня хорошими новостями. В моей армии воины никогда не будут лишними. — На все воля Богов, повелитель, — чуть склонив голову, учтиво отозвался регент. Александр едва сумел сдержать смешок, ведь он впервые увидел такую покорность Антипатра. Сколько он его помнил, мужчина всегда был воплощением гордости и нравственности, но, как оказалось, и ему были не чужды человеческие пороки. Чем дольше он находился в статусе регента, тем вежливей разговаривал с Александром. Мужчина больше его не поучал, не вставлял палки в колеса. Антипатр молча выполнял свою работу регента, и с юноши, наконец —то, была снята столь нежеланная для него ноша. — Теперь я точно могу быть спокойным за Македонию, — продолжил свою речь Александр, переведя взгляд на стоящую в толпе Филу. — Вы теперь родственники. А что может быть лучше, чем, будучи одной семьей, управлять страной, верно? — Верно! – закричали собравшиеся гости. — То —то и оно, — продолжая улыбаться, подытожил Александр. Царь весело кивнул Филе, а та ответила ему поклоном. Он еще некоторое время поговорил с гостями, а после объявил, что ему пора выдвигаться. — Парменион меня уже заждался, — сказал юноша, сделав несколько шагов вперед, — царь ведь не может опоздать на свой первый поход. Гости засмеялись, а после принялись медленно расступаться по сторонам, образуя коридор из людей. Уже через мгновение Александр величественно зашагал перед ними, попутно прощаясь со всеми собравшимися. — Постарайся не растерять всех воинов, пока доберешься до Дария, — прошептала Кинана, приобняв подошедшего к ней попрощаться брата, — а то будешь устраивать битву там, где ее можно было бы избежать. — Хорошо, что ты остаешься в Пелле, — съязвил Александр, — будешь здесь решать, где тебе вести битвы, а где нет. Кинана ухмыльнулась ему в лицо, но это не обмануло юношу. Александр отчетливо увидел в ее глазах зависть. Ухмыльнувшись ей в ответ, царь зашагал дальше. В тот момент он чувствовал себя намного счастливей. Когда македонец подошел попрощаться к младшей сестре, к его удивлению, та выглядела уж слишком опечаленной. — Не слишком ли ты переигрываешь, сестренка? – прошептал царь, склонившись к Клеопатре. — Даже муза трагедии сегодня с тобой не сравнится. — Замолчи уже, — прошипела царица в ответ, — почему ты вообще еще во дворце? — Слава Богам, уже ухожу. Александр отстранился от девушки и расплылся в дежурной улыбке. Та же в ответ же метнула в него молнии из глаз. Лишь тогда македонец окончательно понял, что не он являлся причиной ее грусти. Продолжая улыбаться, царь прошел дальше вперед, а напротив Клеопатры выросли трое его телохранителей. Царица подняла глаза на высоких македонцев и в тот же момент почувствовала, как в ее горле образовался ком. — Берегите себя, госпожа, — едва слышно проговорил Леоннат, выросший прямо перед девушкой, — нам будет гораздо спокойнее спать по ночам, если мы будем знать, что вы в безопасности. — О какой безопасности может идти речь, когда лучшие из лучших уходят в поход? – прошептала Клеопатра в ответ. Их практически никто не слышал, ведь все внимание было устремлено на Александра. — И все же пообещайте мне, что будете себя беречь. Леоннат чуть повернулся и бросил на царицу волнующий взгляд. Поймав его, Клеопатра поджала губы, а спустя некоторое время кивнула. В этот момент Пердикка толкнул рыжеволосого македонца в бок, ведь Александр уже далеко отошел от них, и Леоннату ничего не оставалось, кроме как пойти за царем. Телохранители шагнули вперед, как вдруг Клеопатра почувствовала едва заметное прикосновение к своей руке. Девушка вскинула голову, но македонцы уже ушли. В этот самый момент мирно спящий на руках кормилицы Неоптолем громко расплакался.       Когда Александру все же удалось протиснуться через толпу, у главного входа его уже ждал Аристандр. Провидец стоял, скрестив руки, и молча наблюдал за тем, как молодой царь упивался собственным величием. Ликиец знал, что в будущем будет неоднократным свидетелем подобного зрелища, однако он также и знал, что в стенах родного дома Александр делал это в последний раз. Перед глазами Аристандра встал образ гордого юноши в золотом шлеме с кроваво-красными перьями и с развевающимся за спиной белым гиматием, идущего вперед твердо и неотвратимо. Он сияет ярче Вавилонского дворца, чьи двери покорно раскрываются перед ним. Александр входит победителем снова и снова... однако, чем четче это видение видит Аристандр, тем ярче становится кровь на мече царя.       Александр учтиво со всеми раскланялся и, кивнув задумавшемуся пророку на прощание, наконец, вышел из дворца. Едва лучи солнца коснулись его лица, как македонец тотчас почувствовал, как за его спиной раскинулись мощные крылья. Все было таким нереальным и реальным одновременно, что пульс македонца зашкаливал. Он чувствовал, что еще немного, и он вспорхнет прямо там, с белоснежных ступеней – и сразу в небесную высь, навстречу чарующей Персии... — Брат! — вдруг раздалось позади Александра, отчего юноша вынуждено остановился. Он уже спустился по ступенькам и стоял на дороге, как вдруг из толпы, вышедшей за ним из дворца, выскочила девочка. Она пробежала по ступенькам и бросилась к Александру, со всей силы обхватив его своими руками. — Брат! Братик! — кричала она, заливаясь горьким слезами. Тело девочки на фоне взрослого македонца в полном обмундировании казалось невероятно маленьким, но, несмотря на это, ей удалось не только его удержать, но и склонить к себе. — Брат, останься, прошу! Александр поначалу растерялся, ведь мыслями он был уже давно за пределами Пеллы, но едва его взгляд поймал головку с иссиня - черными волосами, как его сердце дрогнуло. — Фессалоника… — прошептал он, наклонившись к девочке. Юноша хотел было посмотреть ей в лицо, но та вцепилась в него насмерть. — Фессалоника, посмотри на меня. Девочка отрицательно закачала головой, но после недолгих уговоров всё же взглянула на Александра. Щеки маленькой македонки горели, а из глаз безостановочно текли слезы. — Послушай меня, — начал юноша, глубоко вдохнув. Несмотря на то, что Александра вышли провожать сотни людей, в тот миг ему казалось, что лишь одна Фессалоника заслуживала того, чтобы он с ней попрощался. Царь медленно опустился перед ней на колено и, осторожно убрав со лба черные прядки, внимательно посмотрел ей в глаза. — Я обязательно вернусь. Пускай это будет не так скоро, как ты надеешься, но… Обещаю тебе. — Поклянись, — как истинная македонка, потребовала Фессалоника, шмыгнув носом, — поклянись Зевсом! Губы Александра тут же распылись в улыбке. — Давай придумаем кое - что получше, — едва слышно прошептал он, приблизившись к девочке, — придумаем игру. — Игру? — Да, — оживленно закивал головой македонец. — Когда я буду далеко —далеко, ты приходи всякий раз и спрашивай: «Жив ли царь Александр?». Если ответом тебе будет: «Он живёт, царствует и побеждает мир!», то обязательно угости таких людей чем —нибудь вкусным. Благодаря им ты будешь знать, что я жив и скоро буду дома. — А если нет? — нахмурила черные брови девочка. — Значит, со всей силы ударь их по ноге, — обхватив девочку за плечи, рассмеялся Александр. Фессалоника сначала выпучила глаза на брата, а после, как и он, рассмеялась. — Не переживай, — насмеявшись, царь наклонился к девочке, позволив их лбам соприкоснуться, — я обязательно вернусь, обещаю. Фессалоника смотрела на него некоторое время исподлобья, а после кивнула. Договор был заключен. Александр поднялся на ноги и, посмотрев на сестру в последний раз, зашагал в сторону уже заждавшегося его Аристандра. Гефестион же, проходя мимо девочки, нежно провел рукой по ее волосам. Фессалоника посмотрела им вслед, навсегда запечатлев в памяти их удаляющиеся спины.

***

      Быка вывели не сразу. Это было крупное животное, гораздо крупнее тех, что обычно использовались для жертвоприношений. Его огромные копыта размером с два человеческих кулака бороздили рыхлую землю, а хвост, напоминавший змею, хлестал из стороны в сторону резко, словно плеть. Тело было жилистым, упругим, а большая голова висела на толстой шее, которая вдоль и поперек была покрыта вздувшимися венами. Быка тянули вчетвером. Когда животное все же удалось приволочь в нужное место, собравшиеся на площади македонцы ахнули в один голос. До сего дня они никогда не видели столь огромного быка, и даже сам Александр, что с нетерпением ждал обряд жертвоприношения, замер, едва увидев его голову размером с пятилетнего ребенка. Лишь Аристандр, что стоял в самом центре площади, оставался абсолютно спокойным и не прервал своей молитвы даже в тот момент, когда тяжело дышащее животное выросло прямо перед ним. Бык продолжал вырываться, и помощникам провидца пришлось натянуть канаты до упора, чтобы иметь возможность хоть как—то обездвижить будущую жертву. — Сегодня великий день, — опустив руки, Аристандр обратился к собравшимся. – День, когда Боги ниспошлют нам свое благословение, день, когда Боги сделают свой выбор, — провидец выдохнул, а после развернулся и указал рукой на Александра. — Наш правитель рожден под звездой царя. Александр есть царь Македонии, царь Греции, и именно ему суждено бросить вызов величайшему врагу нашего народа. Правильным ли было это решение, нам скажут время и… Боги. Александр, прошу тебя, подойди. Собравшиеся командиры и военачальники, все как один, устремили свои взгляды на царя. Александр стоял в нескольких метрах от провидца и не сводил глаз с вырывающегося и ревущего быка. — Не переживай, все получится, — подбодрил македонца стоящий рядом Парменион. Мужчина несколько раз хлопнул юношу по плечу, а после крепко его сжал. — Главное, не мешкай. Сделай все быстро. — Но все же…— подался чуть вперед Гефестион, — почему он такой огромный? Не припоминаю, чтобы Филиппу хоть раз выводили такого быка. — Кто знает, — покачал головой военачальник, — поди разбери этих провидцев. Но ты, — Парменион вновь обратился к Александру, — ни в чем не сомневайся. Представь, что здесь нет этой толпы. Бей уверенно. Понял? Александр понял. Он кивнул головой, а после, глубоко выдохнув, вышел вперед на площадь. Толпа командиров тут же взорвалась боевым кличем. — Час настал! – прервал крики Аристандр, подняв высоко перед собой кинжал, спрятанный в кожаных ножнах. — Этот кинжал был символом сотен побед. Он благословлен самим Аресом, и, только пронзив им быка, можно узнать, каким будет исход битвы. Готов ли ты, Александр, царь Греции, принять эту судьбу? Александр, не раздумывая, кивнул. Тогда Аристандр снял с кинжала ножны и, бросив их наземь, протянул священное оружие в руки македонца. Юноша медленно обхватил белую рукоять и повернулся к быку. В тот момент перед его глазами снова появился Филипп. — Во имя Зевса, Посейдона, Ареса, Геры, Деметры, Аида, Гестии, Афины, Персефоны, Афродиты, Гефеста, Гермеса, Аполлона, Артемиды и Диониса, — подняв руки высоко к небу, взмолился Аристандр, — милостиво просим благословить этот поход! Да услышат Боги наши молитвы! Да будет милость их безгранична! Благословите, благословите! Ликиец подал знак Александру, и тот, крепче сжав рукоять кинжала, медленно двинулся в сторону быка. Когда царь вырос перед ним, животное словно охватила агония. Бык принялся метаться из стороны в сторону так сильно, что держащим его юношам пришлось сесть на землю, чтобы хоть как-то сдержать его. В тот же момент к ним выбежало еще двое помощников — они схватили быка за рога, на время заставив его замереть. Почувствовав неладное, Александр оглянулся и увидел, как глаза его воинов наполнились сомнением. Македонцы слишком часто ходили в походы, чтобы за столько лет не научиться понимать язык Богов так же хорошо, как свой собственный. Им хватило одного взгляда на быка, чтобы понять, что что-то идет не так. И это что-то явно настигнет их и в походе. В толпе шептались. Люди нервно переглядывались между собой, склоняли друг к другу головы и едва слышно обсуждали происходящее, боясь не то гнева царя, не то гнева богов. Их взгляды метались между гигантским бешенным животным и крохотной на его фоне фигурой Александра. Воздух звенел от напряжения и непонимания, но никто не осмеливался повысить голос, попросить ответа на зависший над всеми ними вопрос. Сердце Александра колотилось так, словно готовилось выпрыгнуть из груди. Но даже сквозь гулкий шум крови в ушах он отчетливо слышал все разговоры так, будто люди кричали свои обвинения ему прямо в лицо. Юноша быстро пробежался взглядом по македонцам – и ни в одном из лиц он не находил воодушевления, веры в него. Лишь Аристандр выглядел сосредоточенным, глядя на него в упор и шепча очередную молитву. Все в груди юноши закипело, подобно лаве, от едва сдерживаемого гнева. Александр резко отвернулся от толпы и со всей злостью взглянул на быка. Золотые глаза встретились с красными, и между ними будто пронеслась молния. Никто из них не хотел проигрывать, и потому оба цеплялись за надежду из последних сил. Животное ревело как дикое, а царь все крепче сжимал рукоять священного кинжала. — Ударь его, — раздался громкий голос позади юноши, — бей в самое горло! Александр! Александр не разобрал, кто это был, но это хорошо его подстегнуло. Он сделал уверенный шаг вперед. До сегодняшнего дня македонец ни разу не перерезал горло быку. Он тысячу раз видел, как это делал отец, но сам ни разу не участвовал в этом. Ему нужна была ловкость и ему нужна была невероятная сила, чтобы вонзить кинжал в тело быка, пробив толстую жилистую шею. Когда помощники ликийца в очередной раз обездвижили быка, Александр больше не мешкал. Резким ударом он со всей силы вонзил животному кинжал в горло, а после, повернув лезвие, провел его поперек шеи. Кровь хлынула фонтаном так сильно, что ее капли обрызгали даже стоявшую напротив толпу. Сам же Александр едва успел отскочить, и потому в крови испачкалась лишь его рука. На площади тут же воцарилось гробовое молчание. — Что это значит? — разволновавшись, тихо спросил Гефестион. Юноша провел рукой по щеке, а после взглянул на пальцы – подушечки были красными от крови. — Не знаю, — нахмурил брови Парменион, — никогда раньше такого не видел. Александр под пристальным взглядом присутствующих стоял в луже крови и, продолжая сжимать в своей руке окровавленный кинжал, не сводил глаз с Аристандра. Что там говорить – слов провидца ждали все. — Битв будет много, — глядя в свое кровавое отражение, спустя некоторое время начал озвучивать свое пророчество Аристандр, — слишком много. Вы будете биться днями и ночами. Реки крови зальют все вокруг, и вы не будете видеть ничего, кроме этой крови… — провидец медленно поднял голову и взглянул на побледневшего Александра, — но… это будет не ваша кровь. Это будет кровь врага. На площади повисла такая тишина, что было слышно даже щебетание птиц за стенами Пеллы. Александр смотрел на провидца во все глаза и не мог поверить собственным ушам. Лишь когда Аристандр кивнул ему, царь почувствовал, как у него ушла земля из—под ног. Он повернулся и взглянул на распластавшегося на земле быка. — Ты и есть сама Персия, — прошептал македонец, глядя на величественное животное, что лежало в луже собственной крови, пока его белоснежная шерсть окрашивалась в багряный, — а это значит, что у вас одинаковая судьба… пасть от моего меча, – Александр еще некоторое время смотрел на убитого быка, а после повернулся и поднял кинжал высоко над собой. — За победу! – крикнул он в толпу. — За победу! – хором отозвалась толпа в ответ. – За Александра! Солдаты ликовали, а командиры и военачальники поздравляли друг друга. Пускай это была всего лишь традиция, но для македонцев она играла большую роль. В то утро даже те, у кого до сих пор оставались сомнения, поверили в предстоящую победу Александра. Они доверились ему и, самое главное, Богам, которые на протяжении десятков лет оберегали их от бед. Тем временем, Парменион, вспомнив что-то, обернулся. Они принялся высматривать кого-то в толпе, однако человек, которого он искал, уже давно протиснулся между радостными людьми и, ворча себе под нос, двинулся вдоль дороги обратно во дворец. Заметив его, Парменион сначала замер, а после с усмешкой покачал головой. «Ты неисправим, Антипатр — подумал военачальник. — Хоть бы раз признался, как сильно за него переживаешь. Он ведь нам обоим стал как сын». После этого Парменион отвернулся и принялся с гордостью наблюдать, как Александр уверенной походкой шагал по площади. Юноша сделал несколько кругов, после чего отдал кинжал Аристандру и спустя некоторое время вернулся обратно на свое место. — Ох и напугал же ты меня, — потрепал Парменион царя по голове так, что у того едва не слетел его лавровый венок, — сказал же тебе не мешкать! — Так он и не мешкал, — вмешался стоящий позади Пердикка, — он просто выжидал момент. Верно? Александр кивнул. В этот момент его приобнял Гефестион, и царь почувствовал, как к нему снова вернулись все силы. — Что же, пора выдвигаться, — скомандовал Парменион, подав знак конюхам, — еще немного, и совсем расцветет! Ну, пора по коням! Конюхи вывели лошадей, а солдаты принялись строиться. Александру показалось, что совсем недавно время остановилось, а сейчас оно снова летит, сломя голову. Когда Буцефал вырос перед ним, гордо демонстрируя свою красоту, юноша снова поймал себя на мысли, что сегодня был один из самых лучших дней в его жизни.

***

      Шествие началось прямо от самой площади. Едва Александр и его командиры вышли на дорогу, как перед ними выросли заранее приготовившиеся музыканты и танцоры. Они принялись развлекать собравшуюся в городе публику и под бурные овации двинулись вперед. Следом за ними с площади вышли жрецы. Мужчины осторожно обошли правителя и, неся перед собой несколько подносов со внутренностями жертвенного быка, встали позади музыкантов. Еще через мгновение мимо Александра на черно-белом коне проехал провидец Аристандр. Ликиец держал в руках золотой кубок, до краев наполненный бычьей кровью, и каждый раз, когда эта кровь выплескивалась и падала на землю, взывал к Богам. И уже только после того, когда Аристандр прошел несколько метров вдоль дороги, к шествию присоединился царь и его сподвижники. Александр ехал верхом на Буцефале и с улыбкой махал провожающим его в первый поход людям. Со стороны он казался очень искренним и благодарным, и потому жители Пеллы с улыбками махали ему в ответ. Они не особо верили в Александра, но питали большие надежды на поход. Александр был сыном Филиппа, человека, который достал Македонию из царства Аида и заново возродил. И даже если среди присутствующих были те, кто не верил именно в молодого царя, то не было никого, кто не верил бы в силу крови. Александр был прямым потомком династии аргеадов, он был законным наследником, и в нем текла македонская кровь, пускай хоть и наполовину. Этого было македонцам достаточно, чтобы доверить ему армию, чтобы доверить ему поход в Персию. Они прощались с ним, как подобало прощаться с царем.       По правую сторону от Александра ехал Парменион, по левую – Гефестион на роскошном белом коне. Оба македонца надели на головы позолоченные шлемы с большими красными гребнями. Это одновременно подчеркивало как их высокий статус, так и положение в армии. Следом за ними, словно тени, на одинаковых лошадях ехали трое телохранителей Александра. Их можно было бы не заметить, если бы не их пристальное внимание к толпе – они впивались в махающих людей пронзительными взглядами и за все шествие ни разу не убрали руки с рукояток мечей. И уже после них всех, покинув площадь, к шествию присоединились оставшиеся военачальники и командиры. Некоторые из них все еще не вытерли попавшую на них недавно бычью кровь, но это им не помешало купаться во всеобщей славе. Их провожали как настоящих героев, многие выкрикивали их имена. Македонцы прощались с родным домом, обещая направо и налево, что обязательно вернутся. — И не просто вернемся, — крикнул один из командиров, — а вернемся с победой! Услышав это, толпа взревела еще сильнее. Кто-то свистел, а кто-то кричал. Слово «победа» всегда вызывало у македонцев особые эмоции, и потому даже от только одной мысли о ней у жителей по-настоящему захватывало дух. Атмосфера предстоящей победы заполнила столицу, и люди, сами не заметив как, проводили царя и его сподвижников до самых стен Пеллы.       Как только шествие достигло главных ворот, музыканты и танцоры растворились в толпе также быстро, как и появились до этого. Следом за ними с глаз удалились и жрецы. Держа теперь уже над собой подносы, мужчины встали вдоль стен и принялись громко молиться. Первым, кто пересек ворота, стал Аристандр. Провидец проехал на лошади чуть вперед, а после обернулся на царя. — Да благословят этот поход Боги, — сказал он, а после вылил бычью кровь из кубка, прочертив багровую полосу. Когда последняя капля крови коснулась земли, ликиец поднял глаза на Александра и кивнул. Македонец медленно двинулся к нему навстречу. — Да благословят этот поход Боги, — повторил слова провидца Александр, когда Буцефал ступил на багровую отметину. Утреннее солнце слепило, но это не помешало юноше прочувствовать всю важность этого момента. Как только конь царя перешагнул через кровь – пути назад уже не было. Сжав поводья до боли в пальцах, Александр проехал вперед. Когда он сравнялся с ликийцем, Аристандр одобрительно кивнул и тогда уже царь спокойно выдохнул. Стоило ему проехать дальше, как солнце перестало бить ему прямо в глаза, и перед ним открылась самая прекрасная для него картина - под стенами Пеллы стояла вся его тридцативосьмитысячная армия, полностью готовая к походу в Персию. Едва юноша прошелся взглядом по сотням своих отрядов, как его сердце тут же замерло от восхищения. Никогда за всю историю эллинов на Западе не было такого количества воинов, которое сейчас стояло под стенами Пеллы. Никогда еще греки не имели столь мощную армию. Она поражала всем – количеством, составом, подготовкой. В тот момент Александру казалось, что он владел самой непобедимой армией в мире, и никто, никто, даже сам Дарий не мог сейчас сравниться с ним по силе. Царь смотрел на них с восхищенными глазами, совсем забывая при этом дышать. — Александр? — не сумев сдержать улыбку, обратился к царю подъехавший к нему Парменион. Пока юноша восторгался своим войском и не мог поверить собственному счастью, его верные соратники уже давно покинули стены Пеллы и дожидались его команды. — Нужно отдать приказ о построении. Александр чуть повернул голову в сторону военачальника, но оторвать взгляда от войска так и не смог. Тогда Парменион рассмеялся во весь голос и махнул рукой столпившимся позади них командирам. — Я тоже впервые вижу такое войско под нашими стенами, — наклонив голову к царю, заметил македонец, — и именно тебе выпал шанс вести его в поход. Это большая ответственность. — Я справлюсь, — быстро ответил Александр, со всей силы сжав поводья в руках, — я рожден для этого. Я знаю. Парменион ничего на это не ответил, лишь с нежностью взглянул на желавшего завоевать весь мир юношу. Ему казалось, что он видел перед собой молодого Филиппа, однако мужчина даже представить себе не мог, насколько сильно он тогда ошибался — в отличие от отца, Александр не знал меры.       Тем временем, военачальники и командиры проехали мимо царя, и каждый из них отправился к своему отряду. Первым на место встал Филота, гордо возглавляя отряд тяжелой македонской пехоты, оснащенной щитами, шлемами, поножами, мечами и длинными копьями. Следом за ним шел Никанор, который вел легкую пехоту, воины которой носили широкополые войлочные шляпы и были вооружены короткими копьями. Дальше следовал Клит, который в самый последний момент вновь согласился командовать знатной македонской конницей. Фессалийские войска вел Каласс, а греческими союзниками руководил Антигон. После основных отрядов сразу шли критские лучники, за ними – отряд фракийской кавалерии, всадники которой носили шлемы, украшенные конскими гривами, и латы с кожаной бахромой. В самом конце были видны и другие члены похода, образуя небольшой отряд позади основных войск, не участвовавший в боевых действиях. Всю свою личную канцелярию Александр доверил Эвмену, который, сместив своего отца, стал царским секретарем и поддерживал связь с Македонией и всеми греческими союзниками. В помощники ему Александр дал двух высокообразованных фракийцев – Диадота и Эритрея. Главным интендантом войска, по совету Пармениона, царь оставил Эпимелета. Мужчина много лет отвечал за тыловое обеспечение македонской армии и имел колоссальные знания в этом вопросе. В качестве историографа был назначен Каллисфен. Аристотель дал ему много наставлений перед походом, но все знали, что своенравный юноша все равно будет описывать жизнь по царя по - своему. Пополнением отряда стал Иолай, сын Антипатра, ставший с недавней поры царским виночерпием. И, наконец, здесь присутствовал и Гарпал, что, к удивлению всех и вся, в самый последний момент был назначен казначеем. Помимо них, в этом так называемом отряде были несколько телохранителей и слуг Александра и его ближайших соратников.       Когда все заняли свои места, Александр, наконец, пришел в себя. Он слегка прижал Буцефала бедрами, и конь сделал несколько шагов вперед. Царь сглотнул, а после поднял высоко над собой кулак. — Воины, — обратился он к тридцати восьми тысячам солдатам, — этот день навсегда войдет в историю. Впервые мы бросаем вызов нашему давнему врагу, многоглавой гидре, что смела на протяжении сотни лет грабить и убивать наш народ. Они сжигали наши храмы, сжигали города, а мы все терпели, боясь выйти против них. Теперь мы не боимся. Мы не боимся дать отпор, мы не боимся заявить о себе, а самое главное – вернуть то, что принадлежит нам по праву. Мы вернем наши границы, мы вернем наши города и храмы, мы вернем наше богатство и власть. Мы больше не позволим персам творить зло на нашей земле! Мы вернем все на свои места! – Александр выдержал паузу, а после крикнул. — Персия заплатит за свои злодеяния кровью! Слышите?! Кровью! — Кровью! – эхом отозвалась армия так, что содрогнулась земля. — Кровью! Кровью! От этих криков у Александра закипела кровь в жилах. Македонец несколько раз поднял кулак над собой, и тридцать восемь тысяч солдат залились боевым кличем. Музыканты заиграли торжественный марш, и Александр потянул поводья. Буцефал поднялся на дыбы, громко заржав, и, развернувшись, двинулся навстречу ослепительному солнцу. Молодой царь широко улыбался, гордо расправив плечи, и знал: этот момент, когда он ощутил, как по его венам течет несокрушимая сила, навсегда отпечатается в его памяти. Парменион и Гефестион синхронно двинулись вслед за ним. Александр обернулся и сияющими глазами посмотрел на Гефестиона. Когда-то давно они оба мечтали об этом дне, и сейчас, когда он, наконец, настал, юноши чувствовали себя невероятно счастливыми. Царь протянул руку брюнету, а тот, недолго думая, протянул ему свою в ответ. Они сжали пальцы друг друга так сильно, словно пытались проверить, не сон ли это, а когда убедились, оба расплылись в счастливых улыбках. Тепло родных рук согревало тела и души намного сильнее жаркого утреннего солнца, но еще сильнее юношей грело осознание, что они есть друг у друга.       Александр вновь обернулся на армию и уже хотел отпустить руку Гефестиона и двинуться вперед, как по его шее прошелся нехарактерный для сегодняшнего утра леденящий холод. По коже царя в тот же момент пошли мурашки, улыбка с его лица пропала, а ослабевшие на секунду пальцы снова со всей силы вцепились в пальцы Гефестиона. — Александр? – заметив резкую перемену в македонце, сын Аминтора тут же подался вперед. — Что случилось? Александр ничего не ответил и лишь продолжал цепляться за брюнета, отчаянно старясь понять, что происходит. Когда юноша нашел в себе силы вскинуть голову и стал озираться по сторонам, холод вновь сковал его тело. «Александр…» — вдруг раздалось в голове царя, отчего он моментально сжался. Голос продолжал звать его снова и снова, и Александр едва мог держать лицо, чтобы не приняться искать звавшего его человека, словно полоумный. Когда голос позвал юношу в очередной раз, Александра словно пронзила молния. Он узнал этот голос… Это была его мать. Александр тяжело выдохнул сквозь сцепленные зубы. Он не мог поверить, что даже здесь, за пределами Пеллы, он до сих пор слышал ее голос и, что самое страшное, один ее зов до сих пор вызывал в нем такую бурю эмоций. Сердце юноши бешено заколотилось. В мгновения ока его охватило непреодолимое желание обернуться, встретиться с ее зелеными глазами, попрощаться. Александр почувствовал, как у него залихорадило все тело. Сердце щемило, в груди было больно, как никогда прежде. «Обернись!» — кричал ему внутренний голос,  и юноша уже готов был сдаться… Однако, в тот момент, когда македонец практически обернулся, он в самый последний момент замер. Перед его глазами вдруг появился Филипп. Старый царь смотрел на Александра сверху вниз, и от одного только его взгляда у юноши замерло сердце. Македонец поджал побледневшие губы и повернулся обратно. Он отпустил пальцы Гефестиона и двинулся вперед.  Вслед за Александром двинулась и вся его многотысячная армия.        Тем временем, Аристандр, что остался стоять под стенами Пеллы, молча провожал Александра взглядом. Он, как и юноша, слышал голос жрицы, однако был вынужден оставаться безучастным, так как глас был обращен не к нему. Спустя некоторое время провидец вновь услышал голос Олимпиады, и тогда он уже сам обернулся и взглянул в сторону дворца. Несмотря на то, что ликиец не видел женщину, он знал, что сейчас она, обдуваемая холодным ветром, стояла на балконе и отчаянно молилась за сына, который не нашел в себе сил с ней попрощаться. Покачав головой, Аристандр тяжело выдохнул.  Он шепнул несколько фраз холодному ветру, а после отвернулся и медленно двинулся за уходящей на Восток армией. Из тридцати восьми тысяч человек, шаги которых сотрясали землю, и сотни провожающих, что смотрели им вслед, только он один знал, что Александр никогда не вернется из этого похода.