Дар Роксоланы

Роксолана проснулась в своей спальне в одной из верхних башен, отведённых преподавателям. Сначала её разбудил лёгкий сквозняк — словно воздух на секунду дрогнул где‑то у самого лица. Потом холодный луч света упрямо прорезал густые шторы и лег на подушку. Она медленно потянулась, расправляя плечи, и подошла к окну. Здесь, в башне, было тихо. Здесь она могла просто быть собой: ни фамильных портретов Малфоев, следящих с высоких стен, ни сухих замечаний о позе, одежде или выражении лица. Только утро и тишина Хогвартса. За окном замок утопал в осенней дымке. Ночью, как и ожидалось, прошла гроза; теперь туман мягко обвивал зубчатые башенки, а на стекле поблёскивали крупные капли росы. Роксолана провела рукой по стеклу. Стекло оказалось ледяным, и на ладони осталась влажная, прохладная дорожка. Она ещё немного постояла у окна, вглядываясь во двор. Такая погода её устраивала — в этой серой мягкости было что‑то спокойное, умиротворяющее, будто замок сам дышал ровнее. За дверью, в коридорах, уже начинали просыпаться портреты. До завтрака оставалось немного времени, но привычный шум голосов учеников ещё не добрался до верхних этажей. Вместо этого сквозь каменные стены доносился еле слышный шёпот: старые маги в позолоченных рамах обменивались новостями и сплетнями. Роксолана открыла шкаф и на секунду задумалась, что надеть. Взгляд почти сразу остановился на любимом варианте — мягком синем платье. К нему она выбрала мантию в тон. Когда последняя пуговица на рукаве щёлкнула, на подоконнике уже медленно оседали и исчезали остатки росы. Она подошла к высокому овальному зеркалу у кровати. Отражение смотрело на неё внимательно. В глазах вспыхнуло лёгкое волнение, но за ним чувствовалась тихая, собранная решимость. — Так, Саши… — полушёпотом сказала она, чуть наклоняясь ближе к зеркалу. — Дыши. Это всего лишь первый урок. Имя мягко прозвучало в пустой комнате и на мгновение вернуло то ощущение дома, которое она давно потеряла. Когда был жив Тёмный Лорд и он с сообщниками свободно бродил по коридорам Малфой‑мэнора, её называли иначе. Чаще всего — Рокси. Прозвище придумал сам Тёмный Лорд, увидев её ещё совсем маленькой. «Малышка Рокси», — сказал он тогда, лениво, с той снисходительностью, которая только притворяется лаской. В их устах это слово всегда звучало чуть насмешливо, как лёгкий, почти незаметный удар по щеке — вроде бы шутка, но каждый раз напоминание о том, где именно её место. Люциус, как и их отец Абраксас, всегда предпочитал полную форму её имени — Роксолана. Он произносил его медленно, с той подчеркнутой чёткостью, с какой обычно называют фамилии на семейных приёмах. В этом звучала не нежность, а скорее холодная торжественность. Особенно отчётливо имя звучало тогда, когда он сердился или был чем‑то недоволен — будто намеренно игнорируя первую, более мягкую его часть. — Александра, — так называла её только мама. Это имя звучало совсем иначе. Тише, мягче, словно шёпотом. А иногда и вовсе — «Саши». Так по‑детски, по‑домашнему, что это слово будто принадлежало только им двоим. Роксолана никогда не позволяла никому другому так себя называть. Теперь же она была профессор Александра Роксолана Малфой. И именно ей предстояло преподавать историю магии. Когда‑то она сама сидела за последними партами, отчаянно борясь со сном, пока профессор Бинс монотонно тянул очередную лекцию. Тогда история казалась ей бесконечной цепочкой дат и имён, которые нужно запомнить лишь для того, чтобы благополучно сдать экзамен на пятом курсе. Со временем она поняла, что всё было иначе. История никогда не была просто списком событий. Это были люди. Их решения, ошибки, страхи и амбиции — всё то, что незаметно формировало настоящее. Роксолана подошла к комоду и открыла верхний ящик. Внутри лежал хрустальный амулет. Гладкий, прозрачный, с едва заметным переливом внутри. Она осторожно коснулась его поверхности большим пальцем. В глубине камня что‑то тихо дрогнуло. На мгновение в прозрачной глубине вспыхнули образы: чужие лица, узкие улицы, движение толпы, отдалённый гул голосов — словно далёкое прошлое на секунду приоткрыло глаза. Она закрыла ладонь, пряча амулет от света. Потом убрала его в карман мантии. На несколько секунд Роксолана замерла, прислушиваясь к тишине комнаты. Эта тишина была спокойной, почти уютной — последней перед тем, как всё снова начнёт двигаться. Она глубоко вдохнула, и, собравшись, вышла из спальни.

***

Роксолана вошла в класс ровно за минуту до звонка. Время было выверено точно: ни раньше, ни позже. По комнате прокатился лёгкий, чуть разочарованный шёпот. Несколько учеников переглянулись. Кто‑то отстранил от себя учебник, уже мысленно списав вчерашнее объявление Дамблдора на очередную странность директора. Но новая преподавательница оказалась вполне настоящей. Десятки взглядов одновременно поднялись на неё. Кто‑то с любопытством наклонился вперёд, кто‑то наоборот — откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. В некоторых лицах читалась откровенная настороженность. Роксолана уже раскрыла рот, готовясь приветствовать класс, когда сквозь стену, как обычно, медленно проплыл профессор Бинс. По рядам пробежала волна смешков; один из учеников громче остальных фыркнул, будто всё вернулось на свои места. Смех быстро оборвался под холодным, безошибочно оценивающим взглядом леди Малфой. Она шагнула вперёд — спокойно, уверенно, будто появление призрака было частью заранее продуманного сценария. — Профессор Бинс, — произнесла она, слегка наклонив голову, — сегодня занятие провожу я. По договорённости с профессором Дамблдором. Призрак застыл в воздухе, моргая — или делая вид, что моргает. Пару секунд он словно пытался вспомнить, кто перед ним и о чём идёт речь. Потом машинально кивнул. — Ах… Да… Разумеется… — протянул он и, слегка покачиваясь, утонул обратно в каменной стене. — Спасибо, профессор, — тихо добавила Роксолана, больше для порядка. Она подошла к учительскому столу, сдвинула в сторону стопку старых тетрадей. Те с шуршанием скользнули по поверхности, подняв облако пыли. Несколько учеников на первых партах поспешно прикрыли носы и закашлялись. На очищенное место Роксолана поставила хрустальный амулет. Класс заметно притих. Ближе всех сидевшие третьекурсники невольно потянулись глазами к артефакту. Гермиона слегка подалась вперёд, уже почти вытаскивая перо, будто собираясь записывать то, что увидит. — Сегодня, — начала Роксолана, уголком губ отметив эту реакцию, — у нас вводное занятие. Мы будем не только слушать историю. Мы её увидим. В нескольких рядах вспыхнуло живое любопытство. Напряжение в воздухе ослабло, но настороженность ещё держалась — особенно у тех, кто всё ещё косился то на амулет, то на фамилию в расписании. — Прежде чем мы начнём, — её голос оставался ровным, но в нём чувствовалась жёсткая уверенность, — нужно одно важное правило безопасности. Она коротко обвела класс взглядом. — Не трогать артефакт. Ни при каких обстоятельствах. Не кричать, не пытаться привлечь внимание тех, кого вы увидите. И самое главное — не вступать с ними в бой. Как бы ни хотелось. В классе кто‑то нервно усмехнулся, и несколько учеников переглянулись. Роксолана скептически подняла бровь. — Это прошлое, — сказала она ровно. — Оно вас не услышит. И вы его тоже не измените. Она коснулась кристалла кончиком пальца. На мгновение ничего не произошло. Затем в глубине амулета медленно закружились тени, будто внутри просыпался крошечный шторм. Свет стал гуще, мягкое сияние растеклось по столу и поднялось в воздух. Роксолана едва заметно вдохнула глубже — волнение было слабым, но она всё же ощущала его. Она подняла руку. Сияние расширилось, заполняя пространство между партами. Ученики притихли. Каменные стены класса дрогнули, словно поверхность воды, в которую бросили камень. Контуры начали расплываться. Через несколько секунд класс исчез. Перед ними раскинулось поле битвы при Роквуде. Гул голосов, скрежет стали, вспышки заклятий — всё обрушилось на учеников сразу. Над холмом рвались магические заряды, искры сыпались с поднятых щитов. Гоблины в тяжёлых доспехах шли плотным строем, а напротив них маги пытались удержать линию обороны. Несколько учеников вздрогнули. Третьекурсники из Гриффиндора сидели, не отрывая взгляда от происходящего. Один мальчишка так наклонился вперёд, что едва не съехал со стула. У кого‑то приоткрылся рот. Казалось, ветер с поля боя долетал прямо до класса. В воздухе будто чувствовался запах гари и сырой земли — а может быть, воображение учеников дорисовывало недостающие детали. — Это… они как живые, — выдохнул Рон, не отрывая глаз от сражения. В этот момент сцена словно приблизилась. Пространство мягко сместилось, и общий шум поля боя уступил место отдельным фигурам. Теперь были видны лица. Среди хаоса выделялся юный волшебник. Он выглядел слишком хрупким для войны, но всё равно шёл вперёд, сжимая палочку обеими руками. Рядом двигался гоблин с широким щитом, время от времени заслоняя его от летящих заклятий. Их взгляды были одинаково напряжёнными. Казалось невероятным, что два существа из настолько разных миров действуют как одно целое. На задних партах несколько учеников уже приподнялись со своих мест. Один мальчик даже сделал полшага вперёд, словно собирался вмешаться и помочь юному волшебнику, который вот‑вот должен был оказаться в самой гуще боя. Гермиона, сидевшая на два ряда впереди Рона, лихорадочно водила пером по пергаменту. Строки ложились неровно. Она пыталась записать всё сразу: движения войск, форму щитов, жесты заклинаний. Но события разворачивались слишком быстро. В какой‑то момент она раздражённо остановилась, поняв, что перо в руке выглядит почти бесполезно. — Это невероятно… — прошептала она едва слышно. — Материализация исторических событий… и без временной привязки. Иллюзия снова приблизилась. Теперь ученики видели уже не строй войск, а людей внутри него. Страх в расширенных зрачках. Упрямую решимость в выпрямленных плечах. И боль — ту самую, которая появляется в тот момент, когда кто‑то рядом падает и уже не поднимается. В классе стало так тихо, что было слышно, как ученики дышат. Никто не двигался, словно любое лишнее движение могло разрушить хрупкую картину, развернувшуюся перед ними. Роксолана дала сцене прожить ещё несколько мгновений. Лишь когда напряжение стало почти осязаемым, она тихо произнесла: — Вот почему историю нельзя сводить к датам и строчкам в учебнике. Она слегка повела рукой. Свет амулета померк. Поле боя медленно поблекло, звуки стали глуше, фигуры растворились в воздухе, и через несколько секунд на их месте снова проступили стены класса. Слизеринцы у окна переглянулись между собой. Драко сидел, выпрямившись, как обычно, с тем самым спокойным, немного холодным выражением лица, которое он носил почти всегда. Но на секунду его взгляд задержался на амулете дольше, чем следовало бы. — Неплохо, — произнёс он наконец, словно не желая показывать, насколько впечатлён. — Очень… наглядный способ преподавания. Забини едва заметно кивнул. Паркинсон тихо выдохнула, всё ещё глядя на стол. Роксолана мягко коснулась амулета ладонью. Серебристое мерцание погасло, и кристалл снова стал выглядеть обычным, почти непримечательным предметом. Класс постепенно вернулся к своему привычному виду: слегка потёртые парты, раскрытые учебники, перья и чернильницы. Кто‑то пошевелился, кто‑то осторожно выдохнул, будто только сейчас вспомнил, что можно двигаться. Роксолана отошла к кафедре и обвела аудиторию внимательным взглядом. — Сегодня вы увидели лишь возможности артефакта, — спокойно сказала она. — И немного того, как мы будем работать, — она сделала короткую паузу. — Но в этом году нас будет интересовать не война с гоблинами. Несколько учеников удивлённо подняли головы. — Мы поговорим о другой войне. О той, где главным оружием всегда был страх. Перед учениками начала разворачиваться новая сцена. Ночная улица. Узкие дома, прижавшиеся друг к другу. По мостовой бежали люди с факелами. Пламя колыхалось на ветру, освещая напряжённые лица. Где‑то вдалеке глухо звонили колокола. Из переулка вытащили женщину. Она отчаянно оглядывалась, пытаясь что‑то сказать толпе, но её слова тонули в криках. Роксолана медленно пошла между партами. Она едва заметно двигала рукой, и картина откликалась на её жесты: сцена слегка смещалась, позволяя ученикам рассмотреть то толпу, то дома, то испуганные лица людей у дверей. — Середина семнадцатого века, — сказала она. — Европа. Время охоты на ведьм. Люди боялись всего, чего не могли объяснить. Ученики следили за происходящим. Гермиона снова взялась за перо, быстро записывая даты и короткие пометки на полях. Слизеринцы наблюдали иначе. Их взгляды чаще возвращались к амулету, чем к самой сцене. — Не трогать и не вмешиваться, — спокойно напомнила Роксолана. На передней парте тихо хмыкнул Теодор Нотт. Он наклонился к Забини и Паркинсон. — А если всё‑таки попробовать? — прошептал он, скосив взгляд на стол. — Хочешь проверить, настоящая ли она? — усмехнулся Забини. Паркинсон тихо засмеялась. Роксолана в этот момент стояла у дальнего ряда, объясняя что‑то группе учеников, и её внимание на секунду было отвлечено. Нотт быстро выпрямился. Его рука скользнула по краю парты, затем по столу преподавателя. Кончики пальцев коснулись холодной поверхности амулета. В ту же секунду воздух в классе резко дрогнул. Свет амулета дернулся, будто нить, удерживавшая иллюзию, внезапно оборвалась. Образы на улице пошли рябью — не плавной, магической, а грубой, тревожной. Женщина, которую толкала толпа, резко подняла голову. Её взгляд — прямой, острый, совсем не «иллюзорный» — встретился с глазами учеников. В классе раздался глухой, пересохший вздох. Кто‑то отодвинул стул. Кто‑то вцепился пальцами в край парты. Роксолана остановилась. Никакой паники. Только тишина — густая, давящая, как перед грозой. Она шагнула к столу, глядя прямо на Нотта. — Отойди, — сказала тихо. Никакой громкости в голосе не было, но холодная твёрдость в нём заставила Теодора тут же отдёрнуть руку. Пальцы у него дрожали. Роксолана подняла ладонь над амулетом. Воздух вокруг слегка потускнел, словно отступил. Из её уст вырвались тихие, ровные слова заклинания — глубокие, будто опускавшиеся прямо в сердце артефакта. Кристалл послушно потемнел. Свет собрался внутрь, будто втягиваясь обратно. Толпа исчезла. Огонь факелов погас. Женщина на миг задержалась в воздухе, опустила глаза — и растворилась. Несколько мгновений никто не шевелился. Роксолана подошла к Нотту, наклонилась чуть ближе — не угрожающе, но так, что её голос мог услышать только он. — В следующий раз, — произнесла она ровно, без улыбки, — потревожь иллюзию боевого мага. Хочется узнать, кто выживёт первым. Она выпрямилась так спокойно, словно объясняла формулу зелья. — Итак, — продолжила она уже обычным тоном, — наше первое занятие окончено. И домашнее задание сегодня будет не письменным, — она провела взглядом по классу — долго, почти слишком внимательно. — Ответьте себе на один вопрос: что страшнее — быть тем, кого обвиняют… или стоять в толпе, уверенные, что поступаете правильно? Перья заскрипели. Гермиона уже записывала вопрос три раза подряд, словно боялась потерять его смысл. Гарри нахмурился, пытаясь отделить увиденное от собственных мыслей. Слизеринцы переглядывались — неуверенно, почти растерянно: казалось, они впервые не знали, какой ответ будет «безопасным». Колокол давно отбил конец урока, но никто не вставал. Тишина тянулась ещё минуту, прежде чем оцепенение начало спадать. Ученики стали медленно собираться, словно возвращались из другого мира. Гарри не двинулся. Роксолана стояла у кафедры — тихая, собранная. Она листала свои записи так спокойно, что казалось: ни один миг урока не произвёл на неё особого впечатления. Но когда её взгляд поднялся и встретился с взглядом Гарри, в нём не было ни раздражения, ни мягкости — только внимательность. Так смотрят те, кто видит глубже слов. Гарри первым отвёл глаза. Он вдруг понял, чем она напоминала ему МакГонагалл: она не требовала уважения — она заставляла осознать его самому. — Жаль, Нотт тронул артефакт, — пробормотала Гермиона, поднимая упавшее перо. Она поглядела на стол, будто тени девушки всё ещё стояли рядом. — Зато видели, как у него руки тряслись! — фыркнул Рон. — Она их поставила на место… Они думали, будет как со Снейпом. Гермиона не улыбнулась. Она задумчиво покрутила перо. — Её спокойствие… гораздо страшнее любого крика. А ты, Гарри? Гарри долго молчал, потом тихо сказал: — Знаете… а она ведь не удивилась. Ни секунды, — он посмотрел на амулет. — Как будто знала, что иллюзия может… ответить. Гермиона кивнула медленно, почти настороженно. — Думаю, знала. И, кажется, хотела, чтобы мы увидели это. Роксолана медленно шла по коридору этажом ниже. Каменные стены ещё хранили гул урока: где‑то далеко слышались возбужденные голоса учеников. — …она заставила их смотреть… — …эта ведьма прямо на нас посмотрела… — …а Нотт… Роксолана остановилась у высокого окна. Вечерний свет скользнул по стеклу амулета, лежавшего на её ладони. Кристалл тихо отозвался серебристым отблеском. — Похоже, урок получился запоминающимся. Голос за её спиной прозвучал мягко и неожиданно. Роксолана обернулась. Альбус Дамблдор стоял чуть поодаль, будто появился там уже давно и просто терпеливо ждал, пока его заметят. Его глаза смотрели внимательно и с лёгким любопытством. — Судя по лицам студентов, — добавил он, — особенно тех, что носят зелёные галстуки. Роксолана слегка наклонила голову. — Иногда ученикам полезно увидеть историю не только в книге. — Несомненно, — согласился Дамблдор. В его голосе прозвучала мягкая улыбка. — Однако редко можно встретить артефакт, который откликается на урок столь… живо, — он на мгновение задержал взгляд на амулете. — Скажите, профессор Малфой… вы ожидали, что он проявит подобную самостоятельность? Роксолана повернула кристалл в пальцах. Свет на его гранях погас и снова тихо вспыхнул. — Самостоятельности у него немного, — ответила она спокойно. — Этот артефакт лишь усиливает намерение того, кто им управляет. Он отражает мысль, эмоцию… иногда — слишком буквально. Дамблдор задумчиво погладил бороду. — Любопытное свойство, — произнёс он. — Мысли — вещь коварная. Иногда они способны создавать куда более убедительные картины, чем любые чары, — в его глазах мелькнул внимательный огонёк. — Особенно если учитель обладает богатым воображением. Роксолана тихо усмехнулась. — В таком случае моё воображение сегодня послужило образовательным целям. — В этом я не сомневаюсь, — мягко ответил Дамблдор. — Хотя должен признать, что заставить слизеринцев забыть о собственном самообладании — редкое достижение. Он посмотрел на неё чуть внимательнее. — Надеюсь, вы не слишком строги к ним? — К ним — не больше, чем к остальным, — сказала Роксолана. — Мне было важно лишь одно: чтобы они поняли, что правила существуют не просто для удобства преподавателя. — Мудрый подход. Несколько секунд Дамблдор молчал, словно обдумывая что‑то своё. Потом его взгляд снова скользнул к амулету. — Всё же надеюсь, профессор Малфой, что ваши мысли и дальше будут столь же… благоразумны. Артефакты, питающиеся намерением, иногда оказываются куда честнее своих владельцев. Роксолана чуть улыбнулась. — Я постараюсь держать их в порядке. — Прекрасная привычка для любого мага, — сказал Дамблдор. Он кивнул ей — почти незаметно — и направился дальше по коридору. Через несколько секунд его шаги растворились в тишине замка. Роксолана ещё некоторое время стояла у окна. Амулет в её ладони тихо мерцал, словно прислушиваясь к мыслям.

***

Роксолана уже провела несколько уроков и постепенно начала разбираться с тем, что досталось ей вместе с кабинетом. Сейчас она стояла у окна, перебирая старые свитки, обнаруженные в ящике письменного стола. Почерк на некоторых был почти стёрт, а заклинания — устаревшие, но среди них попадались и любопытные заметки. В дверь осторожно постучали. — Войдите. На пороге появилась Пэнси Паркинсон. Она выглядела заметно взволнованной и явно подбирала слова. — Профессор Малфой… произошёл небольшой… инцидент. Драко сейчас в больничном крыле. На уроке ухода за магическими существами его поцарапал гиппогриф. Роксолана не сразу ответила. Она аккуратно свернула свиток и положила его на стол. — Насколько серьёзно? — Мадам Помфри сказала, что рана неглубокая, — быстро ответила Пэнси. — Но Драко… очень переживает. И… сова уже отправлена мистеру Малфою. На мгновение Роксолана закрыла глаза. Вот теперь день действительно начался. Она слишком хорошо знала своего брата, чтобы сомневаться: письмо долетит до Малфой‑мэнора, и этот случай мгновенно превратится в скандал. — Благодарю, мисс Паркинсон. Можете идти. Когда дверь закрылась, Роксолана тихо выдохнула и на секунду прикрыла глаза. Гиппогрифы — существа гордые и крайне чувствительные к неуважению. Они не нападают без причины. А ещё она прекрасно знала характер своего племянника. Через несколько минут она уже быстро шла по коридору к больничному крылу. В лазарете было необычно тихо. Похоже, основную суматоху уже пережили: ученики разошлись, и остались только те, кому действительно нужно было быть здесь. В дальнем конце помещения на кровати лежал Драко. Он был бледен и драматично вытянул раненую руку поверх одеяла, словно хотел, чтобы её было видно с любого угла комнаты. У входа стоял Хагрид. Огромный полувеликан выглядел непривычно подавленным: плечи его сгорбились, а взгляд тревожно скользил между кроватью и дверью. Он то и дело нервно приглаживал бороду широкой ладонью. Когда Роксолана вошла, мадам Помфри сразу направилась к ней. — Профессор Малфой, — тихо сказала она, — у мистера Малфоя несколько царапин. Неприятно, но ничего опасного. Однако он уверен, что рана крайне серьёзная. Роксолана сдержанно кивнула и подошла к кровати. Драко заметил её мгновенно. — Тётя Роксолана… — простонал он слабым голосом. — Это было ужасно. Этот зверь набросился на меня! Я едва увернулся… Роксолана внимательно посмотрела на руку племянника. Затем медленно провела ладонью в нескольких сантиметрах над повязкой. Лёгкое диагностическое заклинание мягко отозвалось в её пальцах: поверхностное повреждение кожи, слабая боль — и ничего больше. — Ай! — тут же вскрикнул Драко. — Осторожнее! Очень больно! Роксолана на секунду задержала на нём взгляд. В Малфой‑мэноре Драко никогда не позволял себе подобной театральности. Там он скорее стиснул бы зубы и сделал вид, что ничего не произошло. Она почувствовала лёгкое сожаление — и чуть заметное разочарование. — Отдыхайте, мистер Малфой, — сказала она спокойно, — она выпрямилась, собираясь уходить, и добавила мягче: — И, пожалуйста, не делайте вид, что всё гораздо хуже, чем есть на самом деле. Роксолана уже сделала шаг к выходу, когда за её спиной послышалось нервное всхлипывающее вмешательство: — Отец… отец обязательно узнает, что Хагрид позволил этому случиться. Он говорил громко, но голос дрогнул — не от уверенности, а от растерянности. Тон Роксоланы выбил его из привычной роли. Она не угрожала, не спорила — просто смотрела так, что дальше притворяться не имело смысла. Она лишь слегка кивнула, даже не повернув головы. Это было не согласие — просто признание очевидного. В коридоре у выхода из Больничного крыла её снова перехватил Хагрид. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, словно не знал, может ли подойти ближе. — Профессор Малфой… — пробасил он, но сразу охрип, — я… правда не хотел… не думал… — Спокойно. — Роксолана подняла ладонь, и он умолк. — Никого винить я не собираюсь. Я знаю, что Драко… не самый простой ученик. Сейчас мне нужна правда. Как всё случилось. Только правда. Хагрид кивнул, шумно втянул воздух, взъерошил бороду обеими ладонями и начал. Он объяснял так, как всегда говорил: сбивчиво, с простыми словами, будто всё ещё стоял перед учениками на поляне. Он рассказывал, как объяснил ребятам, что перед гиппогрифом нужно склониться. Как Гарри сделал всё правильно и Клювокрыл принял его. Как остальным тоже показал. И как Драко рассмеялся, бросил животному пару обидных слов — и гиппогриф вспыхнул раздражением, взмахнул крылом и полоснул когтями, едва задев кожу. Роксолана слушала внимательно, не перебивая. Лишь иногда она тихо уточняла детали, и Хагрид отвечал честно, честнее, чем требовали обстоятельства. Когда он закончил, она молчала несколько мгновений, глядя в окно — туда, где серый свет дня ложился на школьный двор. — Я понимаю, — сказала она наконец. — И знаю, что вы не желали ничего дурного. Но вы помните, кем является Люциус Малфой. Даже небольшая царапина на руке Драко для него — повод для громкого скандала. Хагрид опустил голову. Казалось, он сжался ещё больше. — Совет будет обсуждать это… — начал он неуверенно. — И я не могу участвовать в обсуждении, — мягко, но твёрдо перебила Роксолана. — Это было бы неправильно. И нечестно — ни по отношению к школе, ни по отношению к вам. Хагрид печально кивнул. Он понял, о каком «неправильно» речь — о родственных связях, о Люциусе, о риске любой её позиции быть истолкованной неверно. — Потому что Люциус Малфой — ваш брат, — пробормотал он. Роксолана подошла ближе и чуть смягчила голос: — Я поговорю с ним лично. На правах сестры. Постараюсь убедить его не раздувать ситуацию. В глазах Хагрида дрогнула тёплая надежда. — Вы думаете… он может вас послушать? Она едва улыбнулась — уставшей, почти горькой улыбкой. — Он редко слушает кого-либо. Но меня он хотя бы выслушает. Больше я пока не могу обещать. Она посмотрела последний раз на дверь лазарета, за которой с перевязанной рукой Малфой-младший все еще отрабатывал свое искусство притворства. Озеро к вечеру стало почти неподвижным. Гладкая поверхность воды отражала небо и заходящее солнце, и лишь редкая рябь ломала это отражение, превращая его в дрожащие золотые полосы. Роксолана шла вдоль берега, не торопясь. Под подошвами ботинок мягко пружинила влажная трава. От воды тянуло прохладой и слабым запахом ила. Где‑то в стороне тихо шумел Запретный лес — ровно и спокойно, будто дышал. После суматохи дня тишина казалась почти непривычной. Мысли всё ещё возвращались к случившемуся: к театральным стонам Драко, к тревоге Хагрида, к неизбежному письму, которое уже летело к Малфой‑мэнору. Люциус не упустит такого повода. Она вздохнула и попыталась отогнать эти размышления. Взгляд скользнул по воде, и постепенно мысли потекли в другую сторону — к людям вообще. К тому, как часто история словно ходит по кругу. Сколько раз уже повторялись одни и те же ошибки — гордость, страх, жажда власти. И каждый раз люди убеждали себя, что на этот раз всё будет иначе. Ветер с озера чуть усилился. По воде побежала мелкая рябь, словно невидимая ладонь провела по зеркальной поверхности. И в этот момент Роксолана внезапно почувствовала чужое присутствие. Это ощущение было странным и холодным — как будто на неё смотрели. Она остановилась и медленно обернулась. У самой кромки Запретного леса, где тени уже начали сгущаться, стоял большой чёрный пёс. Он был необычайно крупным — почти ростом с молодого волка. Густая тёмная шерсть сливалась с вечерней тенью, и только глаза были отчётливо видны: внимательные, настороженные… слишком осмысленные для обычного животного. Пёс не рычал и не двигался. Он просто смотрел на неё. У Роксоланы неприятно кольнуло чувство узнавания. Тот самый силуэт. Тот же взгляд. Как во сне. Она осторожно сделала шаг вперёд. Пёс слегка повёл ухом, но не отступил. Она сделала ещё один шаг. Тогда он тихо, почти бесшумно развернулся и скользнул в сторону леса. Чёрная фигура растворилась между стволами так быстро, словно её и не было. Через несколько секунд там осталась только сгущающаяся тень и тихий шорох листвы. Роксолана ещё некоторое время стояла у воды, всматриваясь в тёмную кромку леса. Ветер с озера коснулся её распущенных волос.