Дар Роксоланы

Комната была наполнена теплым светом свечи. Роксолана сидела на краю письменного стола прямо посреди разбросанных листов и лениво крутила в руках перо. Иногда она машинально касалась его кончиком щеки. В башне стояла особая тишина. Не полная. Насыщенная тихими звуками: шепотами портретов и отзвуками магии, которой дышал сам замок. Такая обстановка для Роксоланы была бы в другой ситуации крайне убаюкивающей. Но не сегодня. В окне мерцало отражение озера, у которого она стояла несколько часов назад, глядя на черного пса, появившегося из ниоткуда. Роксолана нахмурилась и снова медленно повернуло перо в пальцах. Она никак не могла выкинуть эту сцену из головы. Особенно после сна, который ей приснился совсем недавно. Слишком уж все было похоже: берег, вода и пес. Случайность? Сомнительно. Она пыталась убедить себя, что ей это просто показалось. Подумаешь, нервы, переутомление после уроков, игра воображения. Может это вообще чья-то собака из деревни? Роксолана уже даже подумала о том, что это был не пес, а тень от деревьев, однако память настойчиво не соглашалась. Она слишком все хорошо помнила. Как ветер шел по воде, создавая рябь. Как она чувствовала чей-то внимательный взгляд. Слишком отчетливо она его помнила. Не пустой, а осмысленный, наблюдающий. Разве такое можно было придумать? — Прекрасно, — пробормотала она себе под нос. — Теперь я ещё и разговариваю сама с собой. Она спрыгнула со стола и медленно прошлась по комнате. В ее движениях чувствовалась привычная осторожность исследователя. Она словно разбирала случившееся по частям: проверяла воспоминания, сравнивала собственные ощущения, пыталась найти хоть какое-то логическое объяснение. Логика говорила одно. Интуиция — совсем другое. И интуиция была куда громче. Она почти настойчиво шептала, что эта встреча — не случайность. Это знак. Роксолана остановилась у книжной полки. Сюда она привезла несколько старинных книг из Малфой-мэнора. Коснувшись пальцами корешков, она внимательно рассматривала их названия. В первую очередь, ее интересовали фолианты о предзнаменованиях с говорящими названиями: «О природе вещих снов», «Символика». На самом деле, Роксолана верила в пророчества. Но не так, как это делают суеверные люди. Для неё это просто была другая форма знания. Более тонкая. Почти неуловимая. Та, к которой разум не всегда имеет допуск. Многие современные волшебники в последнее время крайне скептически относились к подобным вещам. Почти с насмешкой. Роксолана тихо фыркнула. — Разумеется, — пробормотала она. — Пока пророчество не начнет касаться лично их. Несмотря на то, что Роксолана еще в поезде предала анализу свой сон с псом, похожим на Грима, она поразмыслила и решила, что нужно обратиться за помощью к знающему и опытному человеку. Быть может, сама Роксолана чего-то недоглядела. «Может быть, мне стоит зайти к профессору прорицаний? Хотя бы поговорить… Если это знак, я должна понять, что он значит». Она выдохнула, чувствуя, как внутри тревога сменяется смесью страха и одновременно любопытства. Свеча на столе догорала. Роксолана сняла мантию, медленно повесила ее в шкаф. Девушка легла и еще долго смотрела в потолок, где колебался лунный свет. Мысли ее, до этого хаотичные, постепенно успокоились. Она заснула уже тихо, без страха. Во сне ей казалось, что где-то там, за зеркальной поверхностью озера, в ожидании все еще стоит пес.

***

Когда утром Роксолана появилась на завтраке, воздух гудел от разговоров. Все факультеты уже знали: Малфой-младший оказался в больничном крыле, а Хагрид — под давлением со стороны Министерства. В зале пахло жареными тостами, тыквенным соком и свежим дождем, который стучал за окнами замка. Роксолана вошла неторопливо, спокойно. Ее шаги были привычно тихими, однако несколько студентов все равно обернулись на нее. Похоже, она уже начинала привыкать к постоянному повышенному вниманию. Она направлялась к преподавательскому столу, но, проходя мимо Гриффиндора, задержалась возле Гарри, Рона и Гермионы. Она уже была наслышана об их дружбе с Хагридом, поэтому хотела услышать и их мнение насчет вчерашнего. Вся троица сидели вместе, как всегда. Гарри мрачно посматривал в сторону слизеринского стола. Там с притворным аханьем Драко Малфой гордо показывал свое «боевое» ранение и увлеченно рассказывал, как его отец вышвырнет из Хогвартса этого недоумка Хагрида. Рон активно поглощал пищу, а Гермиона пыталась одновременно и читать утреннюю газету, и попытаться успокоить Гарри. Роксолана направилась к ним. Когда тень ее фигуры легла на стол, разговор тут же оборвался. Рон так и застыл с куском бекона на вилке. Гермиона быстро сложила «Ежедневный Пророк» надвое, а Гарри нервно поправил очки. — Мистер Поттер, мисс Грейнджер, мистер Уизли, — произнесла она мягко, без улыбки. — Доброе утро. — Доброе утро, профессор, — почти одновременно ответили они. Она слегка кивнула. — Я бы хотела вам задать пару вопросов по поводу вчерашнего инцидента на уроке ухода за магическими существами. С гиппогрифом. Рон опешил, моргнул и растерянно посмотрел на Гарри. Слово взяла Гермиона: — Вы уже говорили с Хагридом? Мы были у него вчера, он упомянул про это. — Да, — ответила Роксолана шепотом. Она чуть наклонилась ближе, чтобы их разговор не слышал весь зал. — Он был расстроен… очень. Считал, что виноват, что не доследил. Хотя и признал, что все произошло мгновенно. Она на секунду замолчала. — Однако при нашем разговоре мне показалось, что Хагрид пытается защитить не себя, а животное. Поэтому я хочу также услышать и другую сторону. — Профессор Малфой, — сказал Гарри после паузы. Он старался говорить спокойно, но напряжённая поза давала знать о его переживаниях. — Клювокрыл не напал сам. Драко не слушал лекцию Хагрида, нарушил все правила, о которых он говорил. Это было не нападение. Просто гиппогриф среагировал на оскорбление. Рон поддакнул раздраженно: — Он специально подошел ближе и назвал Клювокрыла «дурным пернатым куском мяса». Гермиона почувствовала, что и ей нужно что-то сказать: — Все было действительно так. Хагрид предупреждал о том, что к гиппогрифу нужно подходить с уважением. Драко Малфой просто хотел привлечь к себе внимание. Роксолана кивнула медленно, вдумчиво. — Значит, вы подтверждаете, что Хагрид вам все подробно объяснил, в том числе и технику безопасности, а Драко не слушал его в тот момент. — Да, профессор, — твердо сказал Гарри. — Все именно так. Он переглянулся с Роном и Гермионой — в их глазах читалось искреннее удивление. Роксолана чуть улыбнулась уголком губ. — Хорошо. Я не ищу виноватого, всего лишь хотела услышать правду. Рон прищурился, чуть сбитый с толку: — Вы ведь из семьи Малфоев. — Да, — ответила она спокойно. — Но родство не обязывает к ослеплению. Троица молчала. Их лица говорили больше, чем слова. Во взгляде Гарри мелькнуло недоверчивое изумление: «Она ведь Малфой, но рассуждает так, будто вообще не относится к их семье». Гермиона, обычно быстрая на анализ, также отметила про себя, что с этой женщиной не совпадают привычные шаблоны семьи Малфоев. В принципе, это она и пыталась донести мальчишкам. В их взглядах наконец-то читалось что-то вроде уважения. Тишина длилась пару секунд, потом Роксолана сказала спокойно: — Благодарю вас за честность. Чуть склонив голову, как бы признавая их вклад, она направилась к преподавательскому столу. Лишь когда стук ее каблуков наконец затих, Рон буркнул: — Слушайте… если бы все Малфои были такими, с ними вполне можно было бы общаться. Теперь Трио знало: не все Малфои высокомерны. Эта Малфой была не такой.

***

Прошло несколько недель. Жизнь текла дальше: уроки, задания, разговоры. На уроках Роксоланы атмосфера была особенной. После первого занятия стало понятно, что занятия по истории магии будут совсем другими, чем прежние с профессором Бинсом. Теперь на этих уроках приходилось думать. Впрочем, Роксолана не превращала каждый урок в представление иллюзиями. У нее была выработана четкая система: раз в неделю для каждого курса было занятие с иллюзиями, далее лекция и практикум, где она с учениками бурно обсуждала те вопросы, которые оставляла им на домашнее задание. Гриффиндорцы не забудут своего первого домашнего задания, породившего самую настоящую дискуссию. Вечером гостиная Гриффиндора буквально гудела самыми различными голосами — никогда еще студенты не были сплочены так, как сейчас. Огонь в камине потрескивал, бросая красноватые отблески на стены. На столе между книг, пергамента и чашек лежал тот самый вопрос Роксоланы, записанный аккуратным каллиграфическим почерком Гермионы. «Что страшнее — быть ведьмой на костре или стоять в толпе?» — Это очевидно, — сказала Гермиона, отложив учебник. — Страшнее быть ведьмой. Ты жертва, и, по мнению толпы, не можешь защититься. — Не совсем, — пробормотал Рон. — Стоять в толпе тоже паршиво. Особенно если ты понимаешь, что все это неправильно, но все равно молчишь. — Ну да, — подхватил Невилл неожиданно уверенно. — Мне кажется, что намного хуже — быть частью этой массы и ничего не делать. — Глупости! — бросил им Симус. — Нет ничего страшнее, чем быть тем, кого сжигают. Гермиона в этот момент прищурилась: — Если все молчат — значит они в этом тоже принимают участие. Без них этого костра и не было бы. Спор вспыхнул с новой силой. Кто-то пытался апеллировать к истории, кто-то к морали, а некоторые просто хотели переспорить остальных. К обсуждению подключились и другие курсы: как старшие, так и младшие. Всем вдруг стало интересно. Только Гарри молчал. Он сидел в кресле ближе к камину, и слушал всех. Но слова почти не доходили до него. Взгляд его был прикован к языкам пламени. В его памяти стоял молодой человек, бледный, надменный, облик сменился и его серые глаза вспыхивали и становились красными. Он тоже когда-то верил, что поступает правильно. Он уже знал ответ на вопрос Роксоланы. Для него страшнее стоять в толпе. Потому что он знал, что из молчания и равнодушия порождается зло. Однако вслух свои размышления он произносить не хотел. Задание было «на подумать» — пусть все так и останется. Гермиона обернулась к нему, будто почувствовала его молчание. — Гарри, а ты как думаешь? Он поднял взгляд, немного замешкавшись с ответом. — Думаю, профессор Малфой знает ответ лучше всех нас. И вернулся к огню.

***

Те, кто вначале с презрением шептался о профессоре Малфой, теперь сидели на уроках прямо. В глазах у многих читался настоящий интерес. Некоторые гриффиндорцы улыбались и шептались: — Профессор Роксолана совсем не такая, как ее родня. До многих из них дошли слухи о том, что она не поддержала спектакль Драко и встала на сторону Хагрида. Некоторые все еще настороженно наблюдали за ней. Малфой — есть Малфой. Но прежней открытой враждебности уже не было. И все же часть студентов продолжала ждать. Ждать, когда Малфой наконец-то проявит себя по-настоящему — хладная, высокомерная, с презрением к грязнокровкам и магглам. Но момент этот так и не наступал. После некоторых уроков бывало, что кто-то из учеников оставался. Они благодарили, расспрашивали, делились своими впечатлениями. Она отвечала каждому из них — просто, без надменности. Как-то ночью, когда шум замка стих и коридоры опустели, она вернулась в свою спальню. Роксолана медленно зажгла свечу и достала чистый лист пергамента. Перо мягко заскользило по поверхности листа. «Дорогой Люциус, Прошло уже несколько дней с того момента, когда я стала свидетелем последствий ситуации с гиппогрифом. С тех пор школа снова живет своей жизнью, однако я чувствую в воздухе толику тревоги. Люциус, я имела разговор с Хагридом. Я говорила и с детьми, которые были рядом. Все они — независимо от факультета говорят одно и то же: это была не агрессия со стороны животного, а ответ. Драко оскорбил существо, и оно поступило так, как поступило бы любое живое существо, когда его достоинство задевается. Я знаю, как ты относишься к вопросам власти, и знаю, что честь Малфоев должна быть защищена. Однако я прошу — не защищай ее ложью, ведь иногда больше чести в признании собственной ошибки. Драко серьезно не пострадал, рана была неглубокая. Я сама провела анализ. Хагрид и его зверь не виноваты в этой ситуации. Виноват здесь лишь тот, кто не услышал предупреждения. Прошу — выслушай мое письмо прежде, чем решишь, кого обвинять и поступать неправильно. Александра Роксолана М.» Роксолана долго смотрела на запечатанный конверт. Свеча дрогнула. Роксолана должна была на следующий день отнести письмо в совятник.

***

Совятник стоял высоко, за западной башней. Роксолана вошла туда тихо, прикрыв за собой тяжёлую дверь, чтобы не хлопнула. В полутьме сидели неподвижные. Некоторые дремали, спрятав клюв под крыло. Другие, наоборот, внимательно следили за вошедшей женщиной, беззвучно поворачивая головы. Где-то наверху тихо курлыкнула молодая сипуха. Роксолана прошла между рядами гнёзд. Ее шаги звучали тихо. Птицы это ценили. Никто не взлетел и не поднял тревоги. Лишь у окна раздражённо фыркнула серая сова. Она нашла филина Драко — крупного, темноперого, с серебристым отблеском на голове. Узнав ее, филин негромко ухнул и приподнял одну лапку, словно уже понимая, зачем она пришла. — Тише, хороший, — прошептала Роксолана, больше для себя. Она достала свиток пергамента, после чего аккуратно привязала к лапке свиток пергамента. Проверила узелок. Филин терпеливо ждал, лишь слегка покачиваясь. — Домой, — тихо сказала она и добавила почти беззвучно: — И как можно быстрее. Птица развернула тяжёлые крылья и рванула к окну. Ветер подхватил филина, и мгновение спустя он исчез из виду. Роксолана уже собиралась уходить, когда у дальнего окна заметила знакомую фигуру. Худой силуэт в сером, склонившийся над одним из гнёзд. Человек стоял так, будто боялся потревожить птицу даже дыханием. — Профессор Люпин? — окликнула она его негромко. Он обернулся. Глаза его были мягкие, внимательные, с усталостью. Волосы чуть влажные, будто он уже успел пройтись по двору под утренней моросью. — Доброе утро, профессор Малфой, — сказал он с лёгкой улыбкой. Голос его был слегка хрипловатый, но тёплый. — Сова принесла мне письмо из Министерства. Он кивком указал на конверт, лежащий на краю гнезда, рядом с двумя серыми пушистыми комочками — совятами. Они дремали, прижавшись друг к другу, а взрослая белоснежная сова, с тёмной каймой вокруг глаз смотрела на Люпина с недоверием, но не нападала. На секунду повисла тишина, нарушаемая шорохом крыльев. Роксолана едва заметно улыбнулась. — Слышала, ваши уроки по Защите от тёмных искусств имеют популярность среди молодежи. Боггарт в шкафу произвел самый настоящий фурор! Слова прозвучали легко, но Роксолана заметила: Люпин совсем чуть-чуть вздрогнул, будто ее фраза задела что-то болезненное. — Несколько, — кивнул он. — Я рад, если это помогло детям избавиться от своих страхов. Иногда лучший способ победить тьму — посмеяться над ней. Он на мгновение задержал взгляд на спящих совятах, словно проверял: не проснулись ли. Потом добавил, будто говоря не столько ей, сколько самому себе: — Страх любит, когда его воспринимают всерьёз. Улыбка способна иногда крепче любого заклинания. Роксолана кивнула, и в ее груди чуть отступило напряжение. Так вышло, что за те короткие встречи с Люпином в учительской или в Большом зале, она так и не поняла, как вести себя с Люпином. Холодной дистанции с ним держать не получалось, фамильярничать тоже. — Поттер, кстати, талантлив. Продолжил Люпин, возвращаясь к ее теме. — Гермиона — невероятно внимательна, а Уизли… — он усмехнулся, — скорее действует на инстинкте. Иногда это даже полезно. Роксолана рассмеялась тихо, в первый раз за долгое время. — Говорят, и ваши уроки стали популярны, — добавил Люпин. — История редко вызывает восторг, но дети говорят, что вы рассказываете, как о живом. Его слова были произнесены без лести, просто как факт. И от этого они звучали ценнее. — Я лишь стараюсь, чтобы они видели не даты, а последствия, — ответила Роксолана. — Но мне приятно, что гриффиндорцы перестали смотреть на меня настороженно. Хотя есть еще те, кто ждут от меня подвоха. Люпин кивнул медленно. Его взгляд задержался на ней чуть дольше обычного — не оценивающе, а будто он старался увидеть человека за именем. — Не удивительно. Семья ваша оставила сильный отпечаток, — произнёс он мягко. — Но вы не похожи на них, Роксолана. Роксолана задержала взгляд на его лице. Потом сказала почти с небрежной интонацией, но в ней жила подлинная любопытство: — Скажите… Прошу прощения, если этот вопрос нескромный. Почему Снейп относится к вам так агрессивно? И это было до того случая с боггартом Долгопупса. Я заметила, что на пиру он смотрел на вас очень странно. Люпин на секунду опустил глаза, будто выбирая слова. В его взгляде промелькнула усталая грусть. Он сел на край деревянной балки, откуда было видно дальние башни и то, как совы кружат над ними. — Вы весьма проницательны, — сказал он наконец. — Но это длинная история. Мы были однокурсниками, Северус и я. Роксолана молчала, дожидаясь продолжения. Она чувствовала, что сейчас не нужно было торопить. — Тогда, — продолжил Люпин, — мы оба были другими. У нас было много разногласий. Его друзья… Он сделал паузу. — Не всегда обращались со мной или моими товарищами справедливо. Иногда последствия наших юношеских глупостей живут дольше, чем хотелось бы. — Что-то случилось? — спросила Роксолана осторожно. Люпин слегка улыбнулся — горько, будто вспоминал нечто давно прошедшее. Его пальцы, сминающие ворот свитера, чуть сильнее сжались. — Можно сказать, что кто-то решил, что шутка будет безобидной, но она зашла слишком далеко. Настолько, что стала опасной. И не только для одного человека. Он не уточнил, но Роксолана почувствовала, как в воздухе повисло напряжение. Она знала этот тип молчания: когда имена не стоит называть. — Некоторым ранам не суждено зажить, — продолжил Люпин. — Особенно если человек считает, что ему нарочно желали причинить боль. А Северус… Он никогда не забывает. Римус замолчал, глядя в сторону рассветного неба. Роксолана поняла, что дальше спрашивать — это означало ковыряться в чужом белье. — Простите, что спросила, — тихо ответила она. — Все в порядке, — мягко проронил Люпин. — Просто… иногда прошлое нужно оставлять там, где ему место. Северус… хороший мастер своего дела. Не добрый, но честный в своих принципах. Он произнёс это почти в защиту Снейпа, и от этого Роксолане стало не по себе. Защищать того, кто тебя ненавидит, способен только очень сильный человек. Роксолана посмотрела в окно — на озеро, блестящее под солнцем. Внизу просыпался Хогвартс, и со двора уже доносился детский смех. Просыпалась привычная суета, в которой легче прятать мысли. Люпин поднялся с балки бесшумно, как будто не хотел тревожить ни птиц, ни ее тишину. — Вам пора на урок? Роксолана кивнула, глядя в окно. — Первый курс. Вступление в хроники гоблинских войн, — сказала она с лёгкой усмешкой. — А вам? Министерство редко пишет просто так. Люпин на мгновение задержал взгляд на конверте, после чего аккуратно убрал его во внутренний карман мантии. — Ничего срочного, — сказал он, и Роксолана поняла по тому, как чуть сжались его пальцы, что это не совсем правда. Роксолана больше не стала пытаться вытягивать из него слова. Она уважительно кивнула и шагнула к выходу, поправляя мантию.