Дар Роксоланы

Фраза Сириуса всё ещё крутилась у Роксоланы в голове. Сказал он её спокойно. Будто речь шла о чём‑то самом обычном. «Я не предавал их». Блэк был здесь. В Хогвартсе. Совсем рядом. Самая логичная мысль была простой: подняться к Дамблдору и сказать, где он. Всё. Конец истории. Сбежавший убийца пойман, школа успокаивается, а она возвращается к своей тихой, аккуратно устроенной жизни. Именно так она и собиралась сделать. Роксолана дошла почти до двери… и остановилась. На прикроватной тумбочке лежала газета. Та самая, с его лицом на первой полосе. Она машинально уставилась на неё. — Нет, — тихо сказала она. Это было бы слишком… просто. Она никогда не была человеком, который действует сгоряча. «Сначала нужно разобраться во всем самой» — шептал ей голос разума. Что‑то в словах Блэка застряло у неё внутри. Как заноза — маленькая, но раздражающая. Вроде бы всё давно ясно. Его вина доказана, вся Британия об этом знает. И всё же… В его голосе не было ни паники, ни отчаяния. Только какая‑то странная, тяжёлая уверенность. Она поморщилась. Ей самой было неприятно, что она вообще об этом думает. Но у неё был дар. И пусть она до сих пор не управляла им полностью, кое‑чему уже научилась. Когда она коснулась души Сириуса — пусть всего на мгновение — она почувствовала её так ясно, будто держала в руках. Каждый нерв. Каждый толчок сердца. Каждое движение его эмоций. Как он это делал? Как оставался настолько спокойным? Она даже чувствовала ритм его дыхания в памяти. Ровный. Спокойный. — Либо ты абсолютно безразличен ко всему происходящему, — пробормотала она, — либо, чёрт побери… ты действительно прав. Эта мысль ей совсем не нравилась. Лжецы всегда оставляли след. Даже самые умелые. Маленькую трещину, лишнюю ноту в голосе, короткую вспышку тревоги. Её дар такие вещи чувствовал безошибочно. У Блэка ничего подобного не было. «Чего ты хочешь, Блэк?» — промелькнуло у неё в голове. — «Почему ты сказал это именно мне?» Он мог сказать это кому угодно. Кому‑нибудь более… доверчивому. Но нет. Он сказал это ей. — Прекрасный выбор аудитории, — сухо пробормотала Роксолана. — Человек, который верит тебе меньше всех в этом замке. Ответа, конечно, не было. И это злило её сильнее всего. Позже, уже у себя в комнате, она остановилась перед зеркалом у окна. Посмотрела на отражение — и недовольно поморщилась. — Великолепно. Тёмные круги под глазами. Губы пересохли. Волосы растрепались так, будто она всю ночь бегала по башням. Она наклонила голову, разглядывая себя. — Это всё ты, Блэк, — фыркнула она. — Надеюсь, ты ценишь, сколько эстетического ущерба нанёс моей внешности. Она устало провела рукой по волосам. Вся эта внезапная тяжесть в голове, эта усталость — не из‑за ночи в Большом зале. Из‑за мыслей. И из‑за одной очень неудобной фразы, которая никак не хотела исчезать из её головы. На следующее утро Роксолана вошла в класс так, будто провела ночь в полном покое и прекрасном настроении. Ни тени сомнений на лице, ни намёка на бессонницу. Взгляд спокойный, шаги ровные, мантия аккуратно лежит на плечах. Только она сама знала, что внутри всё бурлит, как котёл, который забыли снять с огня. Но показывать это она не собиралась. Класс шумел, как обычно. Ученики переговаривались, кто‑то листал конспекты, кто‑то спорил о домашнем задании. Роксолана спокойно разложила книги на краю стола. На секунду на её лице мелькнуло лёгкое раздражение. Она взяла мел и чётко написала на доске тему урока. Шум сразу стих. Ученики переглянулись — сигнал был понятен. — Как вижу, энергии у вас сегодня предостаточно, — сказала Роксолана, обернувшись к классу. — Возможно, тогда вы сможете направить её на что‑то полезное. Например, объяснить мне, что подтолкнуло гоблинов к их знаменитому восстанию 1612 года? В классе повисла тишина. Кто‑то начал быстро листать записи. У одного ученика нервно застучало перо по парте. Роксолана терпеливо ждала. Честно говоря, её эта тишина вполне устраивала. — Никто? — она слегка наклонила голову и упёрла руку в бок. — Неужели вся ваша утренняя бодрость ушла на разговоры до начала урока? Наконец девушка из Когтеврана подняла руку. — Да, мисс Уилкерсон, — сказала Роксолана. — Просветите нас. — Восстание началось из‑за того, что гоблины требовали права владеть изделиями, которые сами создавали. Маги считали, что после покупки вещь полностью принадлежит им, и отказывались признавать требования гоблинов. Это и привело к конфликту. Девушка говорила аккуратно и старательно смотрела куда‑то в сторону доски. — Верно, — сказала Роксолана, чуть прищурившись. — Хотя, если уж быть точными, дело было не только в вещах. Она медленно прошлась вдоль стола. — Гоблинов также весьма раздражал тот факт, что их систематически отстраняли от использования магии. Волшебные палочки для них, как вы знаете, запрещены. Она остановилась и посмотрела на класс. — А теперь главный вопрос. Что произошло дальше? На последнем ряду гриффиндорец нерешительно поднял руку. Роксолана повернула к нему голову и слегка подняла бровь. — Мистер Палмер, — сказала она, — надеюсь, сегодня вы сможете меня удивить. Потому что ваши последние ответы… как бы это сказать помягче… Она на секунду задумалась. — …были крайне творческими. В том смысле, что к реальной истории имели весьма свободное отношение. Класс тихо засмеялся. Кто‑то фыркнул громче остальных. Роксолана медленно обвела аудиторию взглядом. Смех сразу стих. — Разумеется, смех — прекрасная вещь, — спокойно сказала она. — Но лучше приберечь его для перемены. Сейчас я всё‑таки предпочла бы услышать ответ. Она снова посмотрела на Палмера, давая понять, что слово за ним.

***

Роксолана сидела за длинным преподавательским столом в Большом зале и почти не замечала того, что происходило вокруг. Свечи под потолком ярко горели, ученики шумели, звенели ложки и вилки, кто‑то громко смеялся на дальнем конце стола — обычный вечер в Хогвартсе. Её тарелка, однако, почти не изменилась с того момента, как она села. Она зачерпнула ложкой суп, подняла её… и так и оставила висеть над тарелкой. Слегка нахмуренные брови и рассеянный взгляд ясно показывали: мыслями она была где угодно, только не здесь. — Вы не заболели, часом? — вдруг раздался рядом низкий голос Хагрида. Роксолана повернула голову чуть резче, чем собиралась. — Нет, — сказала она. — С чего такие тревожные предположения? Хагрид посмотрел на её тарелку. — Ну… вы почти ничего не едите. Она мельком взглянула на суп. — Значит, кухня сегодня переживёт небольшую трагедию. Я пропущу ужин. Хагрид почесал бороду, явно не слишком убеждённый. Чуть дальше за столом Люпин бросил на неё быстрый взгляд. Он спокойно продолжал есть, но время от времени снова поглядывал в её сторону. Если кто и замечал такие мелочи, то это был он. — Долгий день, Роксолана? — наконец спросил он мягко. Она пожала плечами. — По‑моему, в этом замке коротких дней не бывает. Ответ прозвучал легко, но слишком уж сухо. Некоторых это не обмануло. В середине стола Дамблдор наблюдал за ней чуть дольше, чем обычно. Его сине‑серые глаза смотрели спокойно, почти рассеянно, но в этом спокойствии было слишком много внимания. Он явно заметил, что она всё это время водит ложкой по тарелке и ни разу не попробовала еду. Роксолана подняла взгляд — и на секунду встретилась с ним глазами. Её это застало врасплох. Что он знал? Или что подозревал? Всего на мгновение её взгляд стал напряжённым. Потом она спокойно отвела глаза обратно к тарелке, будто внезапно решила внимательно изучить содержимое супа. — Удивительно, — тихо пробормотала она себе под нос. — Я уже минут десять размышляю, а суп всё ещё остаётся супом. Она почти автоматически доела его, так и не почувствовав вкуса. Когда ужин закончился, Роксолана поднялась из‑за стола. Почти ничего не сказав, она направилась к выходу из зала. Хагрид проводил её взглядом. Люпин тоже. Несколько преподавателей обменялись короткими взглядами — её молчаливость сегодня была слишком заметной. А Дамблдор, лениво отпивая тыквенный сок, наблюдал за ней до самого момента, пока она не вышла за двери Большого зала.

***

После ужина Роксолана пошла в библиотеку. Шла она не спеша, держа в руках чашку крепкого чая, которую прихватила из Большого зала. Коридоры уже почти опустели, и тишина обычно действовала на неё успокаивающе. Но сегодня мысли в голове всё равно крутились без остановки. В библиотеке пахло старой бумагой и пылью. Обычно этот запах казался ей уютным, но сейчас он почему‑то показался слишком тяжёлым. Роксолана слегка поморщилась, проходя между полками. Мадам Пинс, как всегда, заметила её почти сразу. Библиотекарь посмотрела на неё с таким подозрением, будто ожидала, что Роксолана прямо сейчас начнёт прятать редкие фолианты в рукава мантии. — Вот уж не думала, что вы так интересуетесь историей, профессор, — язвительно произнесла библиотекарь, заметив, как Роксолана листает подшивки старых «Ежедневных пророков». — Учитель должен развиваться, мадам, — холодно отозвалась она, не отрываясь от строк уже пожелтевших газет. — Представляете, какая трагедия, если преподаватель начнёт что‑то знать. Мадам Пинс поджала губы и вернулась к своему столу. В библиотеке снова стало тихо. Роксолана продолжала перелистывать газеты, внимательно просматривая заголовки. Статьи о Сириусе Блэке встречались почти в каждом выпуске. Иногда складывалось ощущение, что половина газет тогда писала только о нём. Чем больше она читала, тем сильнее её что‑то раздражало. В одной статье говорилось, что свидетели видели Блэка на месте взрыва — он стоял среди обломков и смеялся. В другой его уже называли «дьяволом в человеческом обличье». Министерские чиновники уверенно заявляли, что доказательств его вины более чем достаточно. Но где именно эти доказательства — никто особо не объяснял. Роксолана откинулась на спинку кресла и медленно потерла виски. — Если ты врёшь, Блэк, — тихо сказала она, — я это выясню. А если нет… то, похоже, я зря трачу своё время. И это меня раздражает больше всего. Она резко перевернула следующую страницу. На неё смотрел крупный заголовок: «Предатель магического мира: Сириус Блэк заключён в Азкабан». Текст под ним был написан громко и уверенно — так, будто никаких вопросов вообще не существовало. Именно это её и бесило. Она пробежала глазами по статье ещё раз. И снова. — Интересно… — тихо пробормотала она. Нигде не упоминался нормальный допрос. Она нахмурилась сильнее и стала читать внимательнее. Всё выглядело подозрительно быстро. Слишком быстро. Она искала хотя бы намёк на обычные процедуры: Веритасерум, проверку на Чёрную метку, допрос с легилименцией. Ничего. Просто свидетельские показания со стороны магглов, обвинения — и вот вам, готово, прямая дорога в Азкабан. — Четыре дня? — тихо сказала она. Суд длился всего четыре дня. Она отложила газету и уставилась на стол. Сириус Блэк был не случайным человеком. Не просто каким‑то неизвестным волшебником. Он был другом семьи Поттеров. Учился в Хогвартсе. Его здесь знали. — Великолепная работа, — холодно пробормотала она. — Быстро, удобно и без лишних вопросов. Чем больше она читала, тем больше появлялось странностей. Факты не складывались. Они просто лежали рядом, как куски головоломки, которые кто‑то даже не пытался нормально собрать. Их будто не интересовала правда. Несостыковки наслаивались одна на другую, как куски головоломки, которые кто-то пьяный пытался собрать. Роксолана заметила другой момент: нигде не было даже намёка на проверку Чёрной метки. Обычно это была стандартная процедура в таких делах. Даже сложно назвать то время — временем доверия. Каждый подозреваемый, даже те, кто проявил лишь лёгкую симпатию к Пожирателям смерти, подвергались этой проверке. Блэка же просто осудили, не удосужившись провести никаких стандартных протоколов. Она почувствовала, как раздражение нарастает. Кто-то явно торопился закрыть это дело. Кто-то не хотел копаться в деталях. «Слишком удобно, — подумала она, её ноготь задумчиво постукивал по страницам. — Словно всё это нужно было просто замолчать, причём как можно быстрее». Ещё одна странность бросилась ей в глаза, когда она снова перечитывала статьи о взрыве. Тринадцать погибших магглов. Смерть Питера Петтигрю. Газеты описывали всё это так, будто картина была абсолютно ясной. Людная улица. День. Блэк якобы взрывает половину квартала и убивает своего друга. Роксолана смотрела на строки и всё больше хмурилась. — Прелестно, — тихо сказала она. — Человек в одиночку устраивает взрыв, который разносит улицу, и при этом успевает эффектно постоять среди обломков. Очень театрально. Она закрыла газету и откинулась на спинку стула. Мысли не давали ей покоя. Всё выглядело неправильно. Не то чтобы невозможно… но слишком криво. Детали не складывались, как будто кто‑то специально раскидал их так, чтобы никто не пытался собрать картину целиком. Это начинало её злить. Больше всего — мысль о том, что никто даже не пытался разобраться. — Великолепная система правосудия, — пробормотала она. — Быстро, удобно и без лишних размышлений. Она резко поднялась со стула, машинально поправила волосы и начала ходить по библиотеке. Её мозг работал быстро, почти лихорадочно. Она снова и снова прокручивала детали. Взрыв. Свидетели. Смех. Она остановилась. — Кто будет смеяться после того, как убьёт друга? — тихо сказала она. Это не укладывалось ни в какую логику. Пожиратели смерти действовали иначе. Холодно, расчётливо, без лишних эмоций. Убийство для них было задачей, а не поводом для истерики посреди улицы. А Блэк… по словам свидетелей, просто стоял среди обломков и смеялся. — Это больше похоже на человека, у которого окончательно поехала крыша, — пробормотала Роксолана. — А не на триумф злодея. Она подошла к столу и снова посмотрела на стопку газет. Если он был виновен… почему не попытался сбежать? Любой нормальный преступник попытался бы исчезнуть. Но Блэк остался на месте. Ждал, пока его арестуют. — Либо он идиот, — сказала она тихо, — либо происходило что‑то совсем другое. Она взяла очередной номер «Ежедневного пророка» и нервно листала страницы пожелтевшего пергамента. О той ночи, когда Поттеры были убиты, писали одно и то же: Блэк выдал тайну их убежища. Но как? Были ли доказательства? Следы магии? Особые заклинания? В статьях упоминались только громкие обвинения и общий гнев. Даже вокруг дома Поттеров не проводили магических исследований. Роксолана вздохнула. Министерство всегда славилось своими магическими расследованиями. На местах крупных преступлений обычно проводились тщательные проверки, использовались заклинания для поиска следов магии. Но почему-то в деле Блэка никаких этих процедур не было. Её мысли вернулись к самой странной детали дела — единственному пальцу, найденному на месте взрыва, который, как утверждали, принадлежал Петтигрю. Всё тело было уничтожено, но палец остался — единственный кусочек, который могли идентифицировать. — Конечно, — тихо сказала она. — Взрыв уничтожает человека полностью… но аккуратно оставляет палец. Она покачала головой. Сильные заклинания так не работают. Если тело уничтожено — обычно не остаётся ничего. А здесь… палец. — Если Петтигрю действительно погиб… тогда каким заклинанием? Она немного помолчала. — А если он вовсе не погиб? Эта мысль повисла в воздухе. — Тогда это не взрыв, — тихо сказала Роксолана. — Это постановка. Она наклонилась вперёд, опершись руками о край стола. Газеты лежали перед ней беспорядочной стопкой. Чем больше она читала, тем больше вопросов появлялось. Ответов, правда, не прибавлялось. — Великолепно, — тихо сказала Роксолана. — Половина Британии уверена, что всё очевидно. А я читаю уже час и понимаю только одно: ничего здесь не очевидно. Она снова пробежалась глазами по статье и вдруг поймала себя на ещё одной мысли. Зачем вообще Блэку было предавать Поттеров? Роксолана нахмурилась. Сириус ушёл из своей семьи. А семья у него была, мягко говоря, не из приятных — почти все там служили Волан-де-Морту. Если он порвал с ними, значит, уже тогда выбрал сторону. И уж точно не сторону Пожирателей. — Человек, который сбежал из дома из‑за их идей, внезапно решает им служить? — она тихо фыркнула. — Очень убедительно. Она перелистнула страницу. И ещё одна вещь. Даже если предположить, что он их предал… зачем убивать магглов? Магглы не угрожали ни ему, ни Волан-де-Морту. Такая бессмысленная жестокость больше подошла бы Беллатрисе. — Хотя даже она обычно выбирает цели поинтереснее, — пробормотала Роксолана. Но сильнее всего её всё равно цепляла одна деталь. Смех. Если Блэк говорил правду… возможно, он смеялся от шока. От того, насколько всё было абсурдно. Осознание, что тебя обвиняют в том, чего ты не делал. И что никто даже не будет слушать. Роксолана устало провела рукой по лицу и опустилась обратно на стул. — Всё слишком странно, слишком неясно, — сказала она вслух, словно пытаясь убедить саму себя. Она знала одно: всё это нужно было окончательно выяснить. Её пальцы случайно задели выцветшую фотографию, приклеенную к пожелтевшей странице. Она посмотрела на неё. Старая школьная колдография. Несколько подростков стояли в толпе учеников, улыбались, кто‑то толкался, кто‑то махал рукой в камеру. Её взгляд сразу выделил молодого Сириуса Блэка — высокий, с задорной улыбкой, что-то шутливо шепчущий на ухо своему товарищу. Заинтересовавшись, она перевела взгляд на стоявших рядом. Рядом с Блэком стоял худощавый на вид подросток с неуклюжими чертами лица. Его пшеничные волосы торчали во все стороны, а взгляд то и дело метался в сторону, будто он куда-то торопился. Это, очевидно, был тот самый Питер Петтигрю. Но то, что она увидела дальше, заставило её резко замереть. Её взгляд остановился на другой фигуре. Рядом с Джеймсом Поттером — которого она легко узнала по тёмным взъерошенным волосам — стоял ещё один парень. Лицо моложе. Плечи прямее. Но этот взгляд она узнала сразу. — Подождите… — тихо сказала она. Это был Римус Люпин. Роксолана уставилась на фотографию, словно надеялась, что ошиблась. Но нет. Это точно был он. Тот же спокойный, внимательный взгляд. Те же тонкие черты лица. На снимке он стоял между Питером и Джеймсом, чуть позади, будто не хотел лезть в центр. А Сириус, стоявший впереди, наполовину повернулся к нему и что‑то говорил, широко улыбаясь. Люпин в этот момент улыбался. По‑настоящему. Роксолана медленно выдохнула. — Что за… — прошептала она, снова разглядывая это старое фото. Вопросы замелькали в её голове, проверяя на прочность её восприятие. Почему Люпин никогда не говорил, что знал Сириуса? Почему нигде не упоминалось, что они были не просто знакомы, а друзьями? Более того, кажется, довольно близкими, если судить по их позе. Ведь, судя по их объятиям на фотографии, их дружба была искренней. Роксолану захлестнули противоречивые эмоции — гнев на Люпина за молчание, удивление от того, что ей ничего не известно об их общей истории, и растерянность от того, как всё это вписывалось в одно дело. — Римус, Римус… — пробормотала она. — И когда именно ты собирался рассказать, что дружил с самым разыскиваемым преступником Британии? Она прикусила губу. Очевидно, вся эта история глубже, чем кажется. Люпин должен был что-то знать. Если эти четверо были настолько близки, он не мог не заметить расстояния, разрастающегося между ними. Он не мог не подозревать, что что-то идёт не так. Роксолана сидела без движения, уставившись на фотографию. На мгновение библиотека, казалось, исчезла для неё. Роксолана медленно убрала фотографию обратно в газету и аккуратно сложила её на край стола. Её движение было таким же хрупким, как её внутреннее состояние. Почувствовав на себе подозрительный взгляд мадам Пинс, она поспешно взяла свои вещи, пробормотав сухое: «Доброй ночи», — и направилась к выходу.

***

Огонь в камине тихо потрескивал, наполняя кабинет Люпина мягким теплом. Обычно здесь было уютно — книги, старое кресло, запах пергамента. Но Роксолана этого уюта сейчас не чувствовала. Она стояла перед дверью, сжимая край мантии. Неуверенность раздражала её больше всего. Она терпеть не могла приходить без предупреждения, а тем более — выяснять отношения. После секундного колебания она трижды постучала. — Входите, — раздался приглушённый голос Люпина изнутри. Дверь открылась с лёгким скрипом, и Роксолана шагнула внутрь. Люпин поднял глаза от старой книги, которую держал в руках. Увидев её, он нахмурился — не сердито, но явно насторожённо. — Роксолана, — произнёс он, закрывая книгу. — Уже поздно. Что случилось? Она остановилась посреди комнаты, стараясь не показывать своей неуверенности. — Римус, — начала она осторожно, но твёрдо. — Ты никогда не говорил, что знал Сириуса Блэка. Люпин замер. Это было почти незаметно, но она уловила момент, когда его лицо изменилось. Брови чуть сошлись, взгляд стал внимательнее. — Как ты об этом узнала? — спросил он спокойно. Слишком спокойно. Роксолана не отвела глаз. — Нашла старую фотографию, — сказала она. — В подшивке «Ежедневного пророка». Школьная. Там вы все: ты, Блэк, Поттер… и Петтигрю. Его плечи чуть опустились, а взгляд смягчился, но ненамного. — И что? — спросил он спокойно, но с искоркой недовольства. — Ты никогда об этом не упоминал, — возразила она, делая шаг ближе. — Почему? Почему ты скрывал свою дружбу с ним? — Я не скрывал, — ответил он. Он положил книгу на стол и сцепил руки. — Просто… не видел смысла обсуждать это. — Правда? — она слегка подняла бровь. — Странно. Мне казалось, дружба с самым известным узником Азкабана — довольно интересная деталь биографии. Люпин устало посмотрел на неё. — Роксолана… — Нет, подожди, — перебила она. — Меня интересует другое. Она подошла ещё ближе к столу. — Вы были друзьями. Не просто знакомыми. Это видно на фото. Люпин ничего не сказал. — Если ты знал его так хорошо, — продолжила она тихо, — как ты можешь быть уверен, что он предал Поттеров? Люпин замолчал. Он смотрел на неё пристально, будто взвешивал её слова. — Роксолана, — наконец сказал он, его голос звучал тихо, словно он пытался говорить максимально мягко. — Ты слишком много копаешься в этом. Почему тебя это так волнует? Она затаила дыхание. Вопрос, который она боялась услышать, теперь висел в воздухе, и она знала, что не избежать ответа. — Потому что я… — начала она, но осеклась, чувствуя, будто слова застряли где-то в груди. Она сжала руки в кулаки, а затем резко выдохнула. — Потому что когда-то, много лет назад, мои родители думали о нашем брачном союзе. Люпин смотрел на неё, потрясённый её словами. Он откинулся на спинку кресла, словно пытаясь переварить услышанное. — Да, звучит нелепо, — продолжила она. — Можешь представить моё удивление, когда оказалось, что потенциальный жених теперь считается величайшим предателем магического мира. Люпин нахмурился, но уже не так резко, как раньше. Его взгляд стал мягче, почти усталым. — Ты не обязана искать эту правду, Роксолана, — тихо сказал он. — Иногда прошлое лучше оставить в прошлом. Она посмотрела на него так, будто он сказал что‑то откровенно глупое. — Какая удобная философия, — холодно заметила она. — Просто закрыть глаза и надеяться, что всё само исчезнет. Люпин чуть устало потер переносицу. — Я серьёзно. — Я тоже. Люпин долго смотрел на неё. Слишком внимательно, будто пытался понять, можно ли её переубедить. Или хотя бы задержать. Роксолана поняла, что помощи ждать от него не следует. — Понятно, — коротко сказала она. Она повернулась и направилась к двери. Уже взялась за ручку. — Роксолана. Она остановилась и обернулась. Люпин смотрел на неё спокойно, но в его голосе появилась странная серьёзность. — Будь осторожна. Она приподняла бровь. — Иногда искать правду, — продолжил он мягко, — значит снова открывать старые раны. Роксолана несколько секунд молча смотрела на него. Потом едва заметно усмехнулась. — Римус, — сказала она спокойно, — если бы меня пугали старые раны, я бы давно перестала читать газеты. Она открыла дверь. — Спокойной ночи. И вышла, не дожидаясь ответа.