Дар Роксоланы

Несколько дней Роксолана была зла. Не просто раздражена — именно зла. Большая часть этого гнева предназначалась Сириусу Блэку. Упрямый, невозможный человек. Он знал куда больше, чем говорил. Ещё немного злости доставалось ей самой. Потому что, строго говоря, никто не заставлял её влезать во всё это. Она могла спокойно жить своей жизнью, читать лекции, варить зелья. Но нет. Она каким‑то образом умудрилась погрязнуть в этой истории по уши. И хуже всего было то, что ей не нравилось, как она в последнее время реагировала на всё вокруг. Слишком остро. Слишком эмоционально. Честно говоря, почти двадцать шесть лет своей жизни Роксолана считала себя человеком довольно… уравновешенным. Да, она могла вспылить. С Люциусом они ссорились регулярно. Школьные годы вообще были полны драм: первые разочарования, первая любовь, первые расставания. Но всё это теперь казалось чем‑то мелким и почти смешным. Ничто из этого не лишало её сна. Ничто не заставляло лежать ночью в темноте и по сотому разу прокручивать один и тот же разговор. И уж точно ничто не заставляло её думать о каком‑то Сириусе Блэке больше, чем ей бы хотелось. Именно его Роксолана назначила главным виновником своих бессонных ночей и бесконечных размышлений. Эта история уже начинала заметно сказываться на её внешнем виде и аппетите. Она стала есть меньше, спать хуже и всё чаще ловила себя на том, что просто смотрит в одну точку, совершенно не слыша, о чём говорят вокруг. Многие преподаватели это заметили. Леди Малфой и раньше не отличалась особой разговорчивостью, но теперь она выглядела так, будто мыслями постоянно находится где‑то очень далеко от Большого зала и школьных разговоров. К счастью для неё, окружающие нашли простое объяснение. Все решили, что ее апатия связана с недавней ссорой с Люциусом. Эта версия казалась настолько очевидной, что никто не стал задавать лишних вопросов. Ученики обходили её чуть осторожнее, а преподаватели ограничивались вежливыми кивками. Почти все поверили. Почти. Люпин и Снейп смотрели на ситуацию куда подозрительнее. Роксолана уже тысячу раз пожалела, что пришла тогда ночью к Люпину допытывать его о дружбе с Блэком. Тогда это казалось отличной идеей. Теперь — скорее серьёзной ошибкой. Похоже, профессор Защиты от тёмных искусств был единственным человеком, который хотя бы частично догадывался, что происходит на самом деле. По крайней мере, его внимательные взгляды иногда становились слишком… понимающими. Что касается Снейпа, то он вёл себя иначе. Он делал вид, что их странный разговор в пустом коридоре никогда не происходил. Ни одного слова. Ни одного намёка. Но время от времени Роксолана ловила на себе его взгляд. Долгий, внимательный, почти изучающий. И это раздражало её даже больше, чем прямые вопросы. Так прошло несколько дней с момента ее второй встречи с Сириусом Блэком у Гремучей Ивы. В один из этих дней Роксолана проснулась от громкого стука по стеклу. Было ещё очень рано. Слишком рано. К тому же был выходной. Девушка тихо застонала и с трудом разлепила глаза. Несколько секунд она просто лежала, надеясь, что звук ей приснился. Настойчивый стук по стеклу снова повторился. Роксолана медленно повернула голову к окну. Нарушителем её покоя оказался большой филин. Он сидел на карнизе и с завидным упорством долбил стекло клювом. — Потрясающе… — пробормотала она хриплым со сна голосом. Филин посмотрел на неё так, будто полностью поддерживал её недовольство жизнью. Роксолана поднялась с кровати, зевая и шлёпая босыми ногами по холодному полу. Камень неприятно холодил ступни, но это хотя бы помогало проснуться. Она приоткрыла ставни. Птица тут же вспорхнула внутрь и тяжело опустилась ей на руки. — Бедный, совсем замёрз! — воскликнула Роксолана, глядя на дрожащий комок перьев. Филин посмотрел на неё с явным скепсисом и ущипнул за палец. — Да‑да, я тоже рада тебя видеть, — сухо сказала она. Она заметила письмо, привязанное к лапе птицы, и нахмурилась. — И зачем моему брату понадобилось писать мне в такую рань?.. Она развязала ленточку и развернула пергамент. Сначала её лицо оставалось совершенно спокойным. Она быстро пробежалась глазами по первым строкам. Потом по вторым. И вдруг резко побледнела, становясь похожей на одно из местных привидений. На несколько секунд Роксолана замерла, глядя в письмо так, будто надеялась, что текст сам собой изменится. — О, нет… — тихо выдохнула она. Пергамент выпал из её рук и мягко упал на пол. Роксолана схватилась за голову и запустила пальцы в свои белоснежные волосы так, будто всерьёз собиралась их вырвать. — Великолепно, — мрачно пробормотала она. — Просто великолепно. Только этого мне и не хватало. Пергамент теперь лежал у ее ног, чуть смятый. Роксолана не сразу наклонилась за ним. Несколько долгих секунд она ещё держалась руками за голову, кусая губы и сдавливая ладонями виски, будто пыталась удержать мысли, которые упрямо расползались в разные стороны. Потом девушка все же подняла письмо и снова развернула его, теперь уже читая внимательно и медленно, вчитываясь в строчки перед ней. Люциус писал вежливо, безэмоционально, почти безупречно. Будто это касалось не семейных взаимоотношений и не посвящалось родной сестре. Будто это переписка не с близким человеком, а с очередным чиновником из Министерства. Ни одного лишнего слова, ни одной лишней эмоции, за которые можно было бы зацепиться. «До меня дошли сведения…» Разумеется он не уточнял, откуда именно ему прилетела весточка, но Роксолана и не нуждалась в разъяснениях. Она слишком хорошо знала, что у Люциуса ей свои каналы связи и источники информации. «… о проявлении редких магических способностей… » Глядя на эту фразу, она невольно ухмыльнулась. Улыбка вышла натянутой, нервной, и неприятно исказила ее лицо. Проявление. Это слово звучало так обыденно, будто речь шла о перемене погоды за окном, а не о чем-то, что уже начинало ломать ей жизнь. От дальнейшего тона сообщения ей стало ещё хуже. Люциус сухо ссылался на старинные хроники и фолианты, аккуратно, почти изящно, подводя к самому главному — такие способности, как у неё, встречались хоть и редко, но никогда не расстрачивались напрасно. Здесь было, скорее, наоборот. Они имели вполне конкретное применение. Роксолана почувствовала, как ей становилось труднее дышать, будто ей перекрыли доступ к кислороду, когда она перешла к следующему абзацу. Она уже прекрасно понимала, что ее в нём ожидало. Глаза считывали обрывки фраз: «… поддержание жизни… » «… продление существования… » Смысл этих слов был слишком очевидный даже для нерадивого студента. Дальше было ещё хуже. Он упомянул неких магов и правителей, в том числе и маггловских, продлевающих себе искусственно жизнь, поскольку их исчезновение считалось недопустимым. Формулировки были осторожными, почти нейтральными. Пальцы Роксоланы ещё сильнее сжали злосчастный клочок пергамента, оставляя на нём заметные складки. Она дочитала письмо до конца, уже не останавливаясь на передышки, несмотря на то, что смысл последних строк уже легко угадывался. И не ошиблась. Конечно, Люциус «рекомендовал» ей быть осторожной и не привлекать лишнего внимания. И, разумеется, намекал на то, что в ближайшее время они обсудят сложившуюся ситуацию. Сомнений на этот счёт у него даже не возникало. Никаких «если» или «возможно». Обсудят. И всё. Точка. Это был уже решённый вопрос — без неё и за неё. А ей в этой аккуратно выстроенной схеме отводилась вполне определённая роль. Роксолана медленно и аккуратно сложила письмо, стараясь занять свои руки хоть чем-то. Несколько секунд она стояла неподвижно, после чего тихо выдохнула и провела ладонью по лицу, будто пыталась стереть проступившие на нём эмоции. Люциус никогда не писал писем просто так. Если слухи дошли до него — значит, они уже разошлись там, где не должны были появляться. Значит, она была недостаточно осмотрительной и осторожной, и ее кто-то видел. Это была ее ошибка. — Поддержание жизни, — тихо повторила она, подходя к окну. Утрений воздух был резким и холодным, что было было очень вовремя в сложившихся обстоятельствах. Мысли от этого обретали более чёткую форму. — Какая удобная формулировка. Она склонила голову набок, словно прислушиваясь к собственным словам. — И ни слова о том, чьей именно жизни требуется поддержание. Хоть имя и не было написано, но здесь все было понятно без слов и не нуждалось в представлениях. Роксолана на секунду закрыла глаза, затем снова их открыла. Оттолкнулась от поверхности подоконника. Теперь в ее движениях постепенно возвращалось хвалёная ею самой привычная, тщательно выстроенная собранность. Злость никуда не исчезла, но хотя бы перестала быть хаотичной. Теперь она была чётко направленной. Она слишком хорошо понимала, что происходит. Она осознавала, что Люциус наконец-то нашёл применение своей странной, неудобной сестре. В его картине мира она была всего лишь инструментом. Средством для получения ещё большей власти. Филин на столе неловко переступал с лапы на лапу и недовольно щёлкал клювом, будто чувствовал напряжение, повисшее в комнате. Роксолана мельком взглянула на него. — Можешь не переживать, — сухо проговорила она. — Тебя в эту схему не включили. А вот мне, к сожалению, повезло меньше. Она снова перевела свой взгляд на пергамент в руках. Решение пришло быстро, что было обычным в подобных ситуациях. Нужно было пока затаиться. Нет смысла утверждать, что ее магические способности — неправда. Спорить — тем более. Роксолана разорвала надвое лист. Звук оказался слишком громким для образовавшейся тишины. Потом ещё раз. И ещё. Пока аккуратное послание Люциуса не превратилось в неровные клочки, лишённые всякого смысла. Она села за стол и коротко набросала ответ — всего пару общих, вежливых фраз. Филин тут же встрепенулся. — Возвращайся, — сказала она, выпуская птицу. — И передай, что я глубоко тронута его заботой. Некоторое время она ещё стояла у окна, наблюдая, как силуэт птицы постепенно превращается в маленькую, расплывчатую точку. Затем она закрыла ставни. На комнату снова обрушилась тишина. Роксолана медленно провела пальцами по волосам, откидывая светлые пряди назад, и едва заметно усмехнулась — уже совсем иначе. — Инструмент, значит… На этот раз в её голосе не было ни раздражения, ни усталости. Только холодная, ясная уверенность. — Посмотрим, кто кого.

***

Роксолана уже знала, что Блэк скрывается в Визжащей хижине. Именно туда, как ей пояснил в прошлый раз сам узник, направлял тот подземный туннель, идущий от Гремучей Ивы. Несмотря на здравый смысл, девушка всё-таки была склонна к банальной эмпатии, поэтому решила немного облегчить жизнь Сириусу. Пусть он хотя бы будет под ее чутким контролем и на виду. Роксолане не очень хотелось повторения истории с портретом Полной Дамы. Да и к тому же, это был удобный шанс втереться к Сириусу в доверие и узнать больше о той злосчастной ночи тринадцать лет назад. Роксолана долго ломала голову над тем, как поддерживать связь с Блэком, не привлекая лишнего внимания. Сидеть рядом с деревом и ждать, когда он вылезет из-под него или, ещё лучше, получить по макушке от веток, было крайне неудачными идеями. Наконец, в какой-то момент, ее голову посетила гениальная мысль. Она вспомнила тёмные метки, которые выжигал Волан-де-Морт на запястьях у своих верных последователей. Безусловно, это была высшая степень проявления тёмной магии. Это было впечатляюще… и крайне неприятно. Конечно, девушка не собиралась заниматься ничем подобным. Ее идея заключалась в том, чтобы зачаровать обычную монету с помощью Протеевых чар. После этого на их ободке вместо привычных цифр серии и номера должно было теперь проявляться короткое сообщение о назначении встречи. Никакой боли — максимум лёгкое недоумение у того, кто случайно обнаружит подобную монету. Этот способ был намного гуманнее, чем вырезание символов чёрной магией. Хотя Роксолане все равно было неловко от того факта, что подчерпнула она эту идею при воспоминании о Тёмном Лорде. Это вызывало у неё лёгкое внутреннее «фу». В какой-то момент возле дверей своей спальни она обнаружила огромного рыжего кота с кривыми ногами и приплюснутой мордочкой, будто его когда-то неудачно уронили и забыли это исправить. Кот смотрел на неё с таким видом, будто она опаздывает на встречу с Министром магии. Вздохнув, Роксолана собрала все необходимое: зачарованные монеты, немного хлеба, добытого на кухне, и, сложив все в небольшую сумку, поспешила за своим проводником. Кот, не оглядываясь, повёл ее знакомым маршрутом. Он снова привёл ее к Гремучей Иве, снова ловко юркнул между ветвями на короткий нарост на дереве и снова скрылся под корнями. Все как и в прошлый раз. Роксолана тихо пробормотала что-то не слишком одобрительное, но последовала за ним. Туннель встретил ее привычным набором удобств: крысы, пауки и прочие сомнительные создания, чьё существование Роксолане хотелось бы отрицать. Когда она наконец выбралась в хижину, ее уже ожидал Сириус Блэк. Сириус лежал в облике собаки. Всё было продумано на случай незваных гостей. Лишь когда Роксолана полностью выбралась из подвала и он, обнюхав её руки, окончательно убедился, что это действительно она, Сириус позволил себе принять человеческий облик. — Надеюсь, я приятно пахну, — едва заметно улыбнулась девушка. Сириус ничего не ответил, хотя где-то внутри, пожалуй, даже смутился. Пахла она и правда приятно. Несмотря на «чудесную» прогулку по туннелю, он всё ещё улавливал чистый запах её кожи и лёгкие ягодные ноты мыла. — Ты опоздала, — хрипло сказал он, быстро сменив тему. — Ты жив, — спокойно ответила Роксолана, снимая с плеча сумку. — Значит, не критично. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то вроде усмешки — короткое, усталое. — Справедливо. Она внимательно посмотрела на него. С момента их прошлой встречи Блэк почти не изменился: тот же измождённый вид, те же напряжённые плечи, та же настороженность, будто он каждую секунду ждал удара в спину. Только взгляд стал чуть более… сфокусированным. Менее диким. — У меня есть идея, — сказала Роксолана, не теряя времени. — Это уже звучит опасно. — Для тебя — наоборот. Полезно. Она достала из сумки две монеты и протянула одну ему. Сириус не спешил брать — сначала внимательно осмотрел, будто ожидал, что она укусит. — Если она взорвётся, — заметил он, — я обижусь. — Тогда не держи её у лица. Он всё-таки взял монету, повертел в пальцах. — И что это? — Связь, — коротко ответила Роксолана. — Протеевы чары. Если я изменю надпись на своей монете, то же самое появится на твоей. Время, место, короткие сообщения. Без сов, без следов, без лишних глаз. Сириус чуть приподнял бровь. Она явно всё продумала — и не только ради себя. — Удобно. И… неожиданно продуманно. — Постарайся не звучать так, будто это комплимент через силу. — Это и есть комплимент через силу. Он снова посмотрел на монету, на этот раз внимательнее. — И ты сделала это… ради меня? — Я сделала это ради контроля над ситуацией, — сухо поправила она. — Ты — часть ситуации. Сириус усмехнулся. — Значит, я теперь «часть ситуации». Расту. — Не обольщайся. На ободке её монеты на мгновение вспыхнули крошечные буквы. Сириус машинально опустил взгляд на свою — там проявилось то же самое: «Завтра. Закат. Здесь.» Он тихо выдохнул. — Работает. — Естественно. Ненадолго воцарилась тишина. Где-то внизу скрипнула доска, ветер прошёлся по дому, как по старому инструменту, извлекая из него неприятную, протяжную ноту. Роксолана на секунду задумалась, затем снова потянулась к сумке. — Я тут… ещё кое-что принесла. Полагаю, ты здесь питаешься крысами и летучими мышами, — с этими словами она достала свои запасы — скудные, но вполне человеческие. Сириус замер. — Ты меня отравить решила? — Попробуй и узнаем, — почти обиженно сказала Роксолана, скрестив руки на груди. Блэку трудно было поверить, что эта язвительная девочка способна испытывать к нему что-то, кроме неприязни — за побег, за опасность, в которую он её втянул… и за всё остальное. Он неловко взял из её рук буханку и отвернулся. Не хотел, чтобы она видела, с какой жадностью он набросится на еду. Зубы впились в ещё тёплую мякоть — похоже, она действительно зачаровала хлеб, чтобы тот не остыл и не потерял вкус. Никогда прежде самый обычный хлеб не казался ему таким невероятно вкусным. Он ел быстро, почти не жуя, будто боялся, что еда исчезнет, стоит ему замешкаться. Пальцы сжимали хлеб слишком крепко, крошки падали на пол, но Сириус этого даже не замечал. Роксолана молча наблюдала. Без комментариев, без привычных колкостей — и это, пожалуй, было красноречивее любых слов. Ей вдруг стало неловко, будто она подглядывает за какой-то крайне неприличной картиной. На самом деле, она была шокирована тем, насколько он был голоден и как бросался на еду. Эта сцена вызвала у нее лёгкое чувство жалости к мужчине. Через несколько секунд он всё же заставил себя замедлиться. Сделал вдох, оторвался от еды и, не оборачиваясь, глухо сказал: — Спасибо. Это прозвучало неловко, почти непривычно — как слово, которым он давно не пользовался. — Не за что, — спокойно ответила она. — Я не из альтруизма. Просто мёртвый союзник — бесполезный союзник. — Какая трогательная забота. — Не переоценивай. Он всё-таки усмехнулся, но уже без прежней колкости. Доел хлеб медленнее, стряхнул крошки с ладоней и на секунду прикрыл глаза, словно пытаясь удержать это простое, давно забытое ощущение сытости. Роксолана тем временем, осмотревшись по сторонам, начала доставать из сумки принесённые вещи: кусок мыла, бритву, зубную щётку и прочие предметы первой необходимости, которых здесь явно не хватало. Заметив под столом ведро, она вытащила его и коротко произнесла заклинание — оно тут же наполнилось водой. Сириус наблюдал за ее действиями со странным выражением лица. — Ты не обязана это все делать, — произнёс он, разглядывая стол. Она никак не отреагировала на его слова, молча продолжая заниматься своими делами. — Ты ведь понимаешь, что если кто-то узнает о твоих походах сюда… — Понимаю, — перебила Роксолана, поправляя сбившуюся причёску. — Поэтому никто не узнает. — Уверенно. — Я стараюсь. Он посмотрел на неё ещё более внимательно, чем раньше — без насмешки, без защитной грубости. С интересом. — Ты странная, —медленно произнёс он. — Мне это уже говорили. — И ты всё равно сюда пришла. — И ещё приду. В его взгляде мелькнуло что-то тёмное — не угроза, скорее память. — Тогда ты либо очень смелая… либо очень упрямая. — Второе, — без колебаний сказала Роксолана. — Это объясняет многое. Снова повисла тишина — уже не напряжённая, а скорее выжидающая. — Завтра, — напомнила она, кивнув на монету. — Закат. — Я помню. Она подняла сумку и направилась к выходу, но у самого проёма остановилась, услышав его оклик. — Послушай… Рокс… — он запнулся и почесал затылок. — Слушай, а как мне тебя лучше называть? Девушка на секунду задумалась. «Леди Малфой» звучало слишком официально. «Роксолана» — тоже с налётом дистанции. Так уж вышло, что первую часть её имени почти все игнорировали. — Александра, — сказала она после короткой паузы, решая, заслуживает ли он вообще такого доверия. — Зови меня Александра. И, Сириус, никаких «Рокси», если не хочешь снова согнуться под заклинанием. — Это я уже понял, — примирительно поднял руки Сириус. — Александра. Имя прозвучало в его устах непривычно — почти осторожно, трепетно. Он чуть прищурился, продолжая её рассматривать. — Ты сегодня какая-то… Другая. — Другая? — удивилась Роксолана. — Это почему ещё? Сириус задумался. — Не такая язвительная, как в прошлые разы. Что-то случилось, верно? — он проследил за её задумчивым взглядом и понял, что попал в точку. Роксолана невольно вспомнила письмо от Люциуса и свои эмоции после его прочтения. И вдруг поймала себя на мысли, что совсем забыла об одной важной детали: Сириус знал о её редких способностях. Она ведь вылечила его тогда, в Хогсмиде. Скорее всего, именно тогда он что-то и заметил. — Я… — озадаченно произнесла она. — Я совсем забыла. Ты ведь знаешь о моей тайне. Сириус чуть прищурился. — О том, что ты тайно лечишь собак и светишься странным светом, от которого отступают дементоры? — усмехнулся он. — В целом, да. Помню. Она напряжённо посмотрела на него, прикусив губу. Как она могла упустить такую деталь? Теперь ей придётся быть ещё осторожнее. Никаких утечек — ни случайных, ни намеренных. Сириус заметил, как изменилось её лицо — словно что-то внутри неё резко захлопнулось. Усмешка медленно сошла с его губ, оставив после себя настороженность. — Эй, — сказал он уже тише, мягче, чуть наклонив голову. — Я никому не рассказывал. И не собирался. Роксолана на мгновение отвела взгляд, будто обдумывая, стоит ли вообще продолжать этот разговор, затем снова посмотрела на него — прямо, почти холодно. — «Не собирался» — не то же самое, что «никогда не расскажу», — тихо, но отчётливо произнесла она. Он приподнял бровь, чуть откинувшись назад. — Серьёзно? — в голосе мелькнула тень прежней иронии. — Думаешь, я побегу делиться такими вещами? Она не повелась. — Я думаю, — ровно сказала она, — что ты человек, который живёт в условиях, где тебя могут поймать, допросить… или довести до состояния, в котором ты скажешь больше, чем хотел бы. Сириус тихо хмыкнул, уголок губ дёрнулся, но он не стал спорить. Слишком уж знакомо это звучало. — И я не могу позволить себе такой риск, — добавила она уже жёстче. На секунду повисла тишина. Роксолана сделала шаг вперёд. Расстояние между ними сократилось, и теперь её голос звучал ниже, твёрже, почти требовательно: — Мне нужна гарантия, Сириус. Он выпрямился, внимательно всматриваясь в её лицо, будто пытался понять, где граница между осторожностью и недоверием. — Какая именно? Она не колебалась. — Непреложный обет. Слова прозвучали чётко, без тени сомнения. На этот раз он не усмехнулся. Взгляд стал тяжёлым. — Ты сейчас серьёзно. — Абсолютно. Сириус медленно отвёл взгляд, провёл рукой по растрёпанным волосам, задержал пальцы на затылке, словно пытаясь собраться с мыслями. — Ты понимаешь, о чём просишь? — наконец сказал он. — Это не просто «пообещать молчать». — Понимаю. — Это магия, которая убьёт меня, если я оступлюсь. Она даже не моргнула. — Да. Он снова посмотрел на неё — долго, пристально, изучающе. В этом взгляде уже не было ни насмешки, ни раздражения — только попытка понять, где предел её решимости. — Ради тайны о… светящихся руках? — негромко спросил он, чуть склонив голову. — Ради моей безопасности, — жёстко ответила она, и в голосе на мгновение прорезалось напряжение, которое она до этого сдерживала. — И твоей тоже, если уж на то пошло. Сириус тихо усмехнулся, но в этом звуке не было привычной колкости — скорее усталое признание. Он выдохнул, провёл языком по губам, будто принимая решение. — Ты умеешь убеждать. Роксолана чуть сжала пальцы, скрывая остатки внутреннего напряжения. — Я умею просчитывать последствия. — И что именно я должен поклясться? — наконец спросил он, чуть наклонив голову и не сводя с неё внимательного взгляда. Роксолана едва заметно выдохнула, словно до этого всё время держала напряжение внутри. — Что ты никому и никогда не раскроешь информацию о моих способностях, — произнесла она медленно, чётко, будто выверяя каждое слово. — Ни прямо, ни косвенно. Ни под давлением, ни добровольно. Сириус тихо цокнул языком и покачал головой, проводя ладонью по лицу. В этом жесте не было прежнего сопротивления — скорее попытка окончательно принять происходящее. — Ладно, — сказал он после короткой паузы. — Допустим. Она не стала тянуть ни секунды. Почти сразу вытащила палочку, движение получилось резким, чуть нервным, словно она боялась, что он передумает. — Тогда нам нужен связующий. Сириус коротко усмехнулся, скосив на неё взгляд. — Разумеется, ты и это продумала, — пробормотал он. — Всегда, — ответила она, но в голосе мелькнула усталость. На секунду она замялась, опустив взгляд, будто перебирая варианты. — Я могу выступить связующим сама… — неуверенно начала она. — Но тогда обет будет слабее. Лучше, если… — Если кто-то третий, — закончил он за неё. Они замолчали. Тишина повисла тяжёлая, вязкая. Оба понимали очевидное: здесь и сейчас третьего не будет. Сириус медленно выдохнул, провёл рукой по волосам и чуть усмехнулся — уже скорее самому себе. — Значит, придётся рискнуть. Он протянул руку — открыто, без колебаний, но в напряжении его пальцев чувствовалось, что шаг для него далеко не лёгкий. — Давай так. Ты формулируешь, я повторяю. А магия… — он чуть дёрнул плечом, — разберётся. Роксолана задержалась лишь на мгновение, всматриваясь в его лицо, словно пытаясь уловить сомнение. Не нашла. Она вложила свою ладонь в его — крепко, почти слишком, будто боялась, что связь может оборваться. — Повторяй за мной, — тихо сказала она. Он кивнул, не отводя от неё взгляда. — Я, Сириус Блэк… — Я, Сириус Блэк… — эхом повторил он, голос стал серьёзнее, глубже. — Клянусь хранить в тайне любые сведения о способностях Александры Роксоланы Малфой… Он не запнулся ни на имени, ни на формулировке. Слова легли чётко, уверенно. Между их ладонями вспыхнула тонкая нить света — сначала слабая, почти незаметная, как отблеск, затем она стала ярче, плотнее, пульсируя в такт их дыханию. Роксолана чуть сжала его руку. — …и не раскрывать их ни при каких обстоятельствах… Свет уплотнился, обвивая их запястья, словно живая нить. — …и не раскрывать их ни при каких обстоятельствах… — повторил он уже тише. — …ни словом, ни действием, ни намёком. — …ни словом, ни действием, ни намёком. На последних словах свет вспыхнул резко, почти ослепляюще, и стянулся в тугой узел между их ладонями. Мгновение — и всё исчезло, словно ничего и не было. Сириус резко втянул воздух, плечи напряглись, будто его на секунду выбило из равновесия. — Чёрт… — тихо выдохнул он, моргнув и с трудом сфокусировав взгляд. — Сработало. Роксолана не сразу отпустила его руку, внимательно всматриваясь в его лицо, отслеживая малейшие признаки сбоя или сопротивления магии. Только убедившись, что всё в порядке, она разжала пальцы. — Теперь — да, — спокойно сказала она, хотя в голосе всё ещё слышалось скрытое напряжение. Сириус посмотрел на неё по-новому — дольше, внимательнее. В его взгляде смешались уважение, лёгкое недоумение и что-то ещё, более глубокое. — Ты опаснее, чем кажешься. — Я предупреждала, — ровно ответила она. Он коротко усмехнулся, покачав головой. — И зачем я только с тобой связался?! Напомни мне больше не соглашаться на такие вещи. — Поздно, — сухо отозвалась она. Но когда он отвернулся, в её взгляде на долю секунды мелькнуло облегчение — быстрое, почти незаметное, словно она сама не позволяла себе его почувствовать. Пальцы всё ещё помнили тепло его ладони, и Роксолана чуть сжала их, будто проверяя, что всё уже закончилось. Сириус, не глядя на неё, провёл рукой по затылку, шагнул в сторону и только потом обернулся, прищурившись. — Ну так что… — протянул он, в голосе снова появилась лёгкая насмешка, но уже без прежней колкости. — Нас теперь связывает общая тайна, и не одна. Может, ты всё-таки скажешь, почему сегодня такая тихая? Помнится, в прошлый раз тебя было не остановить. Роксолана чуть отвела взгляд, усталость, которую она так старательно держала под контролем, на мгновение проступила в чертах лица. — Может быть, я просто была очень удивлена нашей встрече, Блэк, — протянула она, и в голосе скользнула тень утомления. — Может быть, — легко согласился он, но тут же прищурился внимательнее. — Но что-то мне подсказывает, что у тебя просто такой дурной характер. Он сделал паузу, будто примеряясь к следующей фразе, и всё же не удержался: — Тяжко же приходится, наверное, твоему мужу. Сириус тихо прицокнул языком, будто уже заранее сочувствовал этому несуществующему человеку. Роксолана отреагировала неожиданно спокойно. Ни вспышки, ни язвительного ответа — только короткая пауза и чуть более холодный взгляд. — У меня нет мужа. Сириус замер, будто не сразу понял смысл сказанного. Затем резко повернул голову и снова оглядел её — внимательнее, почти придирчиво, словно пытаясь найти в ней изъян, который мог бы это объяснить. — Так, тебе уже… — он запнулся, нахмурился, не припомнив, какая у них разница в возрасте. — Ну ты же… красивая. Слова прозвучали почти раздражённо, как будто это только усложняло картину. — Тебя должны были выдать замуж. Роксолана тихо усмехнулась. В этой усмешке не было веселья — только усталое понимание. Он не знал. Не слышал шёпотов за спиной, не видел взглядов, не чувствовал, как одно и то же слово — «неудача» — липнет к тебе, как заклинание. И всё же она сама недавно обвиняла его. — Спасибо, конечно, за столь откровенный комплимент, — сказала она, глядя на него прямо, с лёгкой, почти вежливой улыбкой. — Но побег первого Блэка и смерть второго Блэка, с которыми у меня был… последовательный брачный союз, оставили за мной, скажем так, не самую завидную репутацию. Слова прозвучали ровно, почти сухо, но пальцы её едва заметно сжались. Сириус замолчал. В его взгляде впервые появилось что-то похожее на растерянность. Он не знал. Не представлял, что происходило после его побега. Не слышал ни одного из тех разговоров, что, видимо, преследовали её. И, возможно, даже если бы знал — что бы это изменило? — Я… — он нахмурился, явно подбирая слова, но те не находились. — Прости. Я правда не знал. Роксолана вздохнула, чуть повернув голову в сторону, и машинально коснулась пряди своих белоснежных волос, пропуская её сквозь пальцы. — Я это уже поняла, — тихо сказала она. — И, пожалуй, не должна была винить тебя в том, что ты сбежал от того мира… — она на секунду запнулась, — в который тебя пытались загнать силой. Сириус не ответил. Между ними снова повисла тишина — уже не напряжённая, но тяжёлая, наполненная тем, о чём оба предпочли бы не говорить. — Мне писал Люциус, — наконец сказала она. — Узнал о моих способностях. Она на секунду замолчала, будто взвешивая не слова — последствия. Взгляд скользнул в сторону, пальцы едва заметно дрогнули на палочке. Затем она всё же договорила, почти шёпотом, словно боялась, что даже стены могут услышать: — Намекнул, что это… может оживить… кое-кого. Тишина после этих слов повисла тяжёлая, липкая. Сириус мрачно усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья — только усталое раздражение и что-то более тёмное, глубоко личное. — Люциус всегда умел продавать людей ради власти. Он произнёс это резко, с нажимом, словно сплюнул. Взгляд ускользнул в сторону — не на неё, куда-то мимо, в прошлое, которое он не собирался озвучивать. Роксолана не ответила сразу. Она стояла неподвижно, почти слишком прямо, будто держала себя в руках усилием воли. Только пальцы сжали палочку чуть сильнее — настолько, что побелели костяшки. На мгновение показалось, что она может просто промолчать. Но нет. Она медленно подняла на него взгляд. Спокойный. — Мой брат не продаёт людей, Сириус. Голос был ровным, почти мягким — и от этого звучал куда жёстче, чем если бы она сорвалась. Сириус перевёл на неё взгляд. Теперь — прямо. Внимательно. Слишком внимательно. — Он их инвестирует. Роксолана чуть склонила голову, и на её губах мелькнула едва заметная улыбка — холодная, лишённая тепла. Не защита. Не шутка. Признание. — И, похоже, я — его самый ценный актив. Сириус замер. Что-то в том, как она это сказала — спокойно, без жалобы, без попытки вызвать сочувствие — зацепило сильнее, чем если бы она сорвалась или начала оправдываться. Он поймал себя на том, что разглядывает её. Не вскользь, как раньше. Как будто пытается впервые понять, кто она на самом деле — за этой выдержкой, за холодной логикой, за привычкой держать дистанцию. И вдруг стало ясно: он ничего о ней не знает. И это… раздражало. И странным образом притягивало. — Это не звучит как что-то, с чем можно просто смириться, — тихо сказал он, чуть нахмурившись. Она не ответила. Только отвела взгляд, будто его слова задели чуть больше, чем она хотела показать. На мгновение её лицо стало уставшим — не внешне, глубже. Сириус почувствовал, как внутри неприятно сжалось что-то холодное и злое. Теперь всё складывалось слишком чётко. Люциус знает. Люциус заинтересован. Люциус действует. А значит… — Он тебя не отпустит, — глухо сказал Сириус. Слова прозвучали почти как приговор. Он смотрел на неё совсем иначе. Уже не просто с настороженностью — с каким-то новым, непрошенным вниманием, от которого самому стало не по себе. Какие ещё тайны хранила в себе эта белокурая головка? И почему ему вдруг стало важно это узнать?