Дар Роксоланы

Роксолана с большим трудом открыла глаза. Веки казались налитыми свинцом, будто их кто‑то удерживал силой, и даже этот крошечный жест потребовал от неё больше усилий, чем сложное заклинание в обычный день. Всё тело ломило так, словно по нему действительно прошлась стая гиппогрифов. Боль была не резкой, а глубокой, вязкой, расползающейся под кожей и в самих костях. Она медленно огляделась. Белый потолок, ровный ряд коек, приглушённый запах зелий и настоек. Да, это однозначно больничное крыло. Чтобы избежать лишних любопытных взглядов, её, как преподавателя, разместили за большой белоснежной ширмой, отгораживающей от остальных. Мир за тканью существовал, но будто не имел к ней отношения. В горле пересохло. Пить хотелось не просто сильно — невыносимо. Роксолане пришлось с огромным усилием повернуть голову набок, и от этого движения в висках вспыхнула тупая боль. На тумбочке стоял стакан воды — прозрачный, спасительный. Добраться до него, правда, как она понимала, не получится. Она попробовала пошевелить пальцами — они отозвались слабой дрожью, но магия… магия молчала. Ни искры, ни привычного внутреннего отклика. Пусто. Это ощущение пугало больше самой боли. Девушка не сдержала сдавленный болезненный стон, возвращая голову в прежнее положение. На секунду перед глазами потемнело, и ей показалось, что она снова проваливается в ту же тяжёлую, вязкую темноту. Послышались шаги. Рядом с ширмой появилась мадам Помфри — пухленькая колдунья лет пятидесяти с неизменно собранными волосами и внимательным взглядом. Увидев страдальческое выражение лица Роксоланы, её пересохшие, почти побелевшие губы, она всплеснула руками. — Очнулись, наконец, — произнесла она с облегчением. Быстро подойдя, мадам Помфри осторожно приподняла Роксолану на подушках. Даже это лёгкое движение отдалось слабостью во всём теле, будто внутри не осталось опоры. Стакан коснулся её губ. Девушка жадно глотала воду большими глотками, будто находилась в пустыне как минимум месяц. Вода стекала по горлу, и с каждым глотком в голове чуть прояснялось, но внутренняя пустота никуда не исчезала. Это было странное ощущение — тело понемногу приходило в себя, а магия оставалась глухой, словно выжженной. Наконец, мадам Помфри отняла от её губ уже опустевший стакан и поставила его на место, после чего вновь повернулась к больной, оглядывая её пристальным, профессиональным взглядом. — Как вы себя чувствуете, леди Малфой? Не дожидаясь ответа, она достала палочку и произнесла несколько диагностических заклинаний. Над Роксоланой сформировалась полупрозрачная сфера — индикатор состояния, который обычно сиял ровным, насыщенным золотом. Роксолана, немного разбирающаяся в подобных вещах, подняла глаза — и не сдержала удивлённого вздоха. Золото было тусклым, как потускневший металл. И сквозь него проступали чёрные разрывы — неровные, пульсирующие пятна, будто дыры в самой структуре света. Они медленно сокращались, затем вновь расширялись, словно магия пыталась залатать себя — и делала это с огромным трудом. — Что… — она закашлялась, горло всё ещё саднило. — Что со мной? Почему сфера такая чёрная? — Хм… — задумчиво протянула мадам Помфри, внимательно изучая показания. — Ни разу не видела такого от обычного заклинания Патронуса. Так как вы себя чувствуете? — Ужасно, — честно ответила Роксолана. Лгать смысла не было, да и сил на это тоже. — Всё тело ломит, будто я выдержала непомерную нагрузку. И… — она запнулась, прислушиваясь к себе, — магия почти не откликается. Очень слабо и отдалённо. С её магией и телом действительно происходило что‑то странное. Она привыкла ощущать силу — как тёплый поток под кожей, как постоянное, едва заметное присутствие. — Да уж, милочка, — цокнула языком Помфри, и в её голосе прозвучала уже не просто строгость, а тревога. — У тебя магическое опустошение. Причём серьёзное. Ты не просто переутомилась — ты основательно вычерпала резерв магии. Ещё немного — и пошли бы повреждения магического канала. Роксолана медленно закрыла глаза. Теперь всё становилось на свои места: и эта вязкая ломота в костях, и эта тяжёлая, почти унизительная слабость, и это пугающее отсутствие внутреннего света, к которому она привыкла больше, чем к собственному дыханию. — Хвала Мерлину, организм уже начал восстановление. И довольно быстро, как я вижу. Вчера здесь было куда больше чёрных дыр, — мадам Помфри ткнула палочкой в сторону диагностической сферы, где тёмные провалы всё ещё медленно пульсировали, словно затягивающиеся раны. Роксолана резко распахнула глаза, и от этого движения в висках неприятно кольнуло. — Подождите… — она напряглась, с трудом собирая мысли, которые расползались, будто туман. — Вы сказали «вчера»? Сколько же я здесь уже нахожусь? — Милая, вас в глубоком обмороке привели профессора Снейп и Люпин три дня назад, — мадам Помфри обеспокоенно взглянула на неё. — Вы были полностью истощены. Магический фон — на грани срыва. Все могло быть куда хуже. Не переживайте, вы уже идёте на поправку. И, — она чуть смягчилась, — относительно можете принимать посетителей. Но по одному, и ненадолго, чтобы не перенапрягаться. Три дня. — Хорошо, — прошептала Роксолана, глядя отсутствующим взглядом в белый потолок, который вдруг показался ей слишком ярким. Три дня без сознания. Почти четыре, если считать сегодняшний. Четыре дня понадобилось её магии, чтобы начать восстанавливаться после того, как она практически выжгла резерв до дна. Не просто переутомление — надлом, опасная грань. Она слишком резко, слишком глубоко потянулась к силе, которую ещё не до конца обуздала. Ей стало не по себе. Если бы восстановление не началось само… — Полагаю, я могу разбудить молодого мистера Малфоя? — осторожно добавила мадам Помфри. — Он очень беспокоился за вас, наотрез отказался куда-либо выходить. Пришлось буквально заставить его прилечь в соседнем кабинете. Роксолана с трудом повернула голову, не сдерживая удивления. — Драко? Он здесь? В груди что‑то болезненно сжалось — уже не от магии, а от эмоции. Мадам Помфри тепло улыбнулась и ненадолго скрылась за ширмой. Послышался тихий разговор, шорох ткани, приглушённый зевок. Спустя минуту она вернулась, мягко подтолкнув вперёд заспанного, слегка помятого Драко. Его волосы были растрёпаны, под глазами залегли тени, мантия сидела неровно, будто он и правда спал в ней, не раздеваясь. Увидев тётю в более‑менее живом состоянии, он мигом проснулся. Лицо его вытянулось от облегчения, а затем он, дождавшись, когда мадам Помфри тактично отойдёт в сторону, быстро подошёл к кровати и, наклонившись, порывисто обнял её — осторожно, но крепко, словно боялся, что она снова исчезнет. Роксолана почувствовала, как это движение отзывается слабостью в теле, но всё же подняла руку и едва ощутимо коснулась его плеча. Магия внутри по‑прежнему была хрупкой, как тонкий лёд, но в этом прикосновении было что‑то более надёжное, чем любое заклинание. Драко отстранился совсем чуть‑чуть, но рук не убрал, будто проверял — настоящая ли она, тёплая ли, не исчезнет ли, если отпустить. — Ты… — голос его предательски сорвался, и он тут же нахмурился, словно злясь на самого себя. — Ты вообще понимаешь, что устроила? Роксолана слабо усмехнулась, хотя губы едва слушались. — Судя по твоему виду, что‑то крайне драматичное. — Крайне? — он тихо фыркнул, но в глазах его всё ещё стояло напряжение, не до конца отпустившее. — Тебя принесли без сознания. Ты не реагировала ни на зелья, ни на простейшие стимулы. Магический фон… — он запнулся на этих словах. — Он был наполовину стёрт. Она отвела взгляд. Почти нулевой. — Я слышала, — тихо сказала она. — Магическое истощение. — Это мягко сказано, — Драко опустился на край кровати, осторожно, чтобы не задеть её. — Помфри сказала, что ещё немного — и были бы повреждения. Настоящие. Не на неделю, не на месяц. В его голосе прозвучало что‑то жёсткое, слишком взрослое для его возраста. — Ты три дня не приходила в себя, — добавил он уже тише. — Три. Роксолана повернула к нему голову. — Ты всё это время был здесь? Он пожал плечами, будто в этом не было ничего особенного. — Разумеется. Я не собирался оставлять тебя одну. Особенно после того, как… — он осёкся, но затем всё же продолжил, — после того, как увидел показания индикатора. Снейп пытался меня увести, но я упёрся. На мгновение между ними повисла тишина. — Твой отец знает? — спросила она. — Конечно знает, — в голосе Драко прозвучала привычная твёрдость. — Я отправил сову в тот же вечер. Он получил письмо на следующий день. — И? — Он хотел приехать, — Драко чуть сжал челюсть. — Но сейчас… не может. У него дела где-то за границей. Очень серьёзные. Ты же знаешь, трансгрессировать на большие расстояния чревато последствиями. Роксолана едва заметно кивнула. — Он просил передать, — продолжил Драко, и в его голосе появилась интонация, удивительно похожая на люциусовскую, — что крайне недоволен тем, что ты довела себя до подобного состояния. И что разговор об этом состоится, когда ты будешь в состоянии его выдержать. В уголках её губ мелькнула слабая тень улыбки. — Узнаю Люциуса. — Но, — Драко на секунду отвёл взгляд, — он беспокоится. Больше, чем сказал бы вслух. Он несколько раз спрашивал, стабилизировался ли фон. И… велел держать его в курсе каждого изменения. Роксолана внимательно посмотрела на племянника. Под глазами у него залегли тени, пальцы всё ещё слегка подрагивали, хотя он старался держаться безупречно прямо. — А ты? — тихо спросила она. — Ты тоже просто исполнял поручение отца? Ты же был зол на меня из-за того, что я вмешалась в дело с гиппогрифом. Он вскинул на неё взгляд — острый, почти обиженный. — Не говори глупостей. Слова прозвучали резче, чем он, вероятно, хотел. — Я был здесь, потому что ты — моя семья, — уже спокойнее добавил он. — И потому что я видел, как ты лежала… — он запнулся, сглотнул. Роксолана молчала. — Я не мог уйти, — продолжил он упрямо. — Кто‑то должен был следить, чтобы никто лишний не приближался. Здесь слишком много любопытных. А слухи в Хогвартсе распространяются очень быстро, сама знаешь. В этом был весь Драко — тревога, спрятанная под слоем холодной рассудительности. — Кто-то считает, что ты призвала очень сильного Патронуса, но переусердствовала, — продолжил он. — А кто-то, как я слышал, говорит о тёмной магии. Она тихо выдохнула. — Не удивлена. Значит, ты меня охранял? — Разумеется, — он чуть вздёрнул подбородок. — Кто ещё? Снейп не может торчать здесь круглосуточно, а Люпину я не позволил к тебе прикасаться, — он скривился. — В общем, я решил, что надёжнее будет мне. Роксолана медленно протянула руку. Движение далось непросто — в пальцах всё ещё ощущалась слабость, магия внутри отзывалась хрупким эхом. Но она всё же коснулась его щеки кончиками пальцев почти материнским жестом. — Спасибо, Драко. Он замер, будто не ожидал услышать благодарностей. После чего нагло улёгся рядом и прижался к ее груди. Так они и уснули. Где-то отдалённо в сознании у Роксоланы припоминался образ чёрного пса с разумными глазами, но она быстро отбросила эти мысли. Сириус не пропадет, тем более, что она все ещё была зла на него из-за его безрассудства.

***

Как Роксолана и предполагала, некоторые преподаватели оказались куда внимательнее к деталям, чем хотелось бы, и у кое‑кого к ней закономерно возникли вопросы. Во‑первых — у профессоров Люпина и Снейпа, которые подхватили её в состоянии глубокого обморока и, разумеется, не могли не заметить очевидного: палочки в её руках не было. Ни в пальцах, ни на полу рядом. Для человека, якобы применившего столь мощное заклинание, это выглядело… странно. Сначала, ближе к вечеру, зашёл Снейп. Чёрная мантия едва слышно скользнула по полу, лицо неизменно сдержанно‑угрюмое, почти каменное. И всё же где‑то в глубине его бездонных глаз, мелькнуло нечто, что Драко, куда лучше знакомый с крёстным, распознал как тщательно скрытое беспокойство. Снейп дождался, когда Малфой‑младший покинет больничное крыло. Драко бросил на него долгий, почти обиженный взгляд, прежде чем выйти. Лишь когда услышался лёгкий хлопок двери, он приблизился к кровати. Снейп скрестил руки на груди и смерил Роксолану долгим, тяжёлым, почти уничижительным взглядом, от которого у большинства студентов мгновенно подкашивались колени. Роксолана ответила ему спокойным, ровным взором. Разваливающегося состояния уже не было — по крайней мере, внешне. Лицо приобрело привычную бледную собранность, спина опиралась на подушки с достоинством, подбородок был чуть приподнят. Она снова надела на себя маску и броню ледяной леди Малфой, за которой не просматривались ни слабость, ни сомнение. Лишь едва заметная тень усталости в глубине глаз могла выдать правду. Она уже ожидала разговора со Снейпом, спокойно на это реагировала, ведь он, как она понимала, знал о ее не совсем обычных для обычных магов способностях. — Ну и, — наконец произнёс Снейп, и голос его был тихим, но в этой тишине чувствовалась сталь. — Что это было несколько дней назад? О чём вы только думали? Роксолана недовольно взглянула на собеседника. Ей вовсе не хотелось, чтобы её отчитывали, как малое дитя, особенно сейчас, когда тело всё ещё предательски отзывалось слабостью на каждое лишнее движение. Хотя бы не здесь, в стенах школы. Ей вполне хватало подобных нотаций в Малфой‑мэноре. — Я думала о том, что ситуация требовала вмешательства, — спокойно ответила она, не отводя взгляда. — И действовала исходя из имеющихся обстоятельств. Тёмные брови Снейпа едва заметно изогнулись. — Вы едва не разрушили собственный магический канал. Это, по‑вашему, разумная цена? Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и холодный. Роксолана на мгновение сжала пальцы на одеяле, чувствуя, как внутри по‑прежнему отзывается хрупкая, ещё не до конца восстановившаяся магия. Он был прав. Цена оказалась слишком высокой. Но отступать она не собиралась. — Я контролировала процесс, — спокойно сказала она. — Просто недооценила сопротивление. — Вы не имели права рисковать собой до такой степени, — резко отрезал Снейп, и в этой резкости сквозило не только раздражение. Беспокойство. Роксолана чуть прищурилась. — Я не студентка, Северус, — мягко напомнила она. — И не нуждаюсь в опеке. — Вы лежали без сознания три дня, — холодно парировал он. — И если бы восстановление не началось вовремя, я бы сейчас разговаривал с портретом. Роксолана отвела взгляд к белой ширме, чувствуя, как под маской ледяного спокойствия всё же шевельнулось что‑то живое, тёплое и упрямо благодарное. Но позволить себе это она не могла в его присутствии. — Как видите, — произнесла она наконец, вновь возвращая взгляд к нему, — портрет пока откладывается. Снейп ещё несколько секунд молча смотрел на неё, затем медленно разжал руки. — В следующий раз, — тихо сказал он, — прежде чем играть с бездной, убедитесь, что у вас достаточно сил, чтобы из неё выбраться. И, развернувшись, направился к выходу, оставляя за собой шорох чёрной мантии и тяжёлое ощущение того, что этот разговор — лишь начало.

***

Разговор с Люпином оказался куда более длинным, чем со Снейпом. И если с Северусом Роксолане всё было более‑менее понятно — он уже видел её способности, знал, на что она способна, и потому его вопросы были острыми, но предсказуемыми, то общение с Люпином казалось ей чем‑то иным, менее прямолинейным и потому более сложным. Он появился утром следующего дня, когда мадам Помфри заканчивала восстановительные процедуры. В воздухе ещё витал терпкий запах укрепляющих зелий, а по коже Роксоланы медленно расходилось тепло от стабилизирующего заклинания. Магия отзывалась уже не глухой пустотой, а слабым, хрупким эхом. Люпин остановился у ширмы и, дождавшись, когда мадам Помфри аккуратно поправит одеяло и уберёт инструменты, осторожно спросил, можно ли ему войти. В его голосе слышалась искренняя неловкость — ему было несколько неудобно видеть леди из древнего и богатого рода в одной лёгкой белой больничной рубашке, с распущенными волосами и без привычной безупречной собранности. — Это профессор Люпин? — раздался из‑за ширмы всё ещё немного ослабленный, но уже ровный голос. — Пускай войдёт. Он меня видел уже в состоянии и похуже этого. На этих словах Люпин не сдержал улыбки, мягкой и почти облегчённой, когда заглянул за ширму. Перед ним вновь была прежняя леди Малфой — бледная, без украшений, без своей привычной строгой мантии, но с тем же прямым взглядом и сдержанной улыбкой. И всё же сейчас в ней было что‑то более человеческое, менее неприступное. Она наблюдала, как Драко, устроившись на стуле рядом, с самым серьёзным видом доедает свою порцию каши, время от времени бросая на тётю внимательные взгляды, будто проверяя, не станет ли ей хуже. Для Люпина сам вид улыбающегося Малфоя был в некотором роде шокирующим. Настолько лампово и неожиданно уютно это выглядело, что на секунду он даже забыл, зачем пришёл. — Драко, оставь нас, пожалуйста, — ласково обратилась Роксолана к племяннику, сохраняя лёгкие властные нотки в голосе, к которым тот привык с детства. Мальчик смерил Люпина настороженным взглядом, в котором читалось: «Я всё равно неподалёку», — затем аккуратно поставил пустую тарелку на тумбочку и тихо вышел, бросив на тётю ещё один короткий, проверяющий взгляд. Люпин опустился на освободившийся стул рядом с кроватью. Роксолана смотрела на него почти так же настороженно, как и её племянник — без враждебности, но внимательно, словно взвешивая каждое его слово ещё до того, как оно будет произнесено. — Так, полагаю, вы пришли не просто так? — первой нарушила тишину она. Люпин чуть неловко улыбнулся, переплетая пальцы. — В первую очередь всё‑таки для того, чтобы справиться о вашем самочувствии. Коллеги очень переживали за вас, — он перевёл взгляд на тумбочку, буквально заваленную всевозможными мелочами. — Хотя, думаю, вы это уже поняли. Роксолана тоже посмотрела туда — и на её лице появилась едва заметная, искренняя улыбка. Она действительно была удивлена, когда рано утром обнаружила рядом с собой это трогательное изобилие. На тумбочке лежали аккуратно перевязанные ленточками коробочки с домашним печеньем — от учеников младших курсов, которые, судя по кривоватым подписям, очень старались. Стояла большая, чуть неуклюже собранная корзинка с каменными кексами — без сомнения, от Хагрида, к которой была прикреплена записка крупным почерком: «Чтобы сил набраться, профессор. Вы только это… не пугайте нас больше». Рядом красовался аккуратный букетик зачарованных цветов от профессора Флитвика — маленький, но идеально составленный, с крошечной карточкой: «Скорейшего восстановления. Магия любит бережное отношение». Были и сладости — явно из «Сладкого королевства», — вероятно, чьё‑то коллективное подношение. И, конечно, открытки от близнецов Уизли, исписанные шутками и пожеланиями «не пытаться переплюнуть по эффектности их фейерверки», а также аккуратная, чуть смущённая записка от Золотого трио, где Гарри благодарил за помощь, Гермиона — за храбрость, а Рон добавил, что «всё это было, конечно, впечатляюще, но повторять не стоит». — Не ожидала такого… внимания, — тихо призналась Роксолана, аккуратно проводя пальцами по краю одной из открыток. — Я не самый… тёплый преподаватель. — Вы справедливы, — мягко поправил её Люпин. — А это ценится куда больше, чем кажется. Она подняла на него взгляд. — И всё же вы пришли не только ради формальностей, профессор, — заметила она спокойно. Люпин на мгновение задержал взгляд на диагностической сфере, которая теперь сияла более ровным золотом, хотя в глубине ещё угадывались тонкие, едва заметные затемнения. — Я видел, что произошло, — тихо сказал он. — И, признаться, меня тревожит не столько сам факт истощения, сколько способ, которым вы действовали. В его голосе не было обвинения — лишь осторожная, почти искренняя забота. Роксолана чуть выпрямилась, несмотря на слабость, чувствуя, как внутри медленно, очень медленно возвращается привычное ощущение магии — всё ещё тонкое, но уже живое. — Только не говорите мне, пожалуйста, — продолжил он мягче, — про заклинание Патронуса. Я знаю, что это такое. И это было не оно. Роксолана почти досадливо кивнула. Выкрутиться не получится — он слишком внимателен, слишком наблюдателен. Но могла ли она ему доверять? Снейп увидел её случайно, или ему доложили. Перед Сириусом она раскрылась сама, неосознанно? Теперь же перед ней стоял сознательный выбор впустить ещё одного человека в ту часть своей жизни, которую она берегла слишком тщательно. — Я не знаю, могу ли вам доверять, — прямо сказала она, не опуская взгляда. — Ведь вы, как мне помнится, на мои вопросы тогда фактически не ответили. Как говорится, лучшая защита — это нападение. И Роксолана шагнула вперёд первой. — Верно, — осторожно согласился Люпин, предварительно убедившись, что их действительно никто не слышит. Он даже слегка понизил голос. — Я не раскрыл вам подробности своей дружбы с мистером Блэком. Но я не понимаю, что вас конкретно интересует. Да, мы были дружны в школьные годы. Очень. И для меня стало шоком узнать, что он предал своих лучших друзей. — Так почему вы так уверены в том, что это он их предал? — тихо спросила она, стараясь не нарушить то хрупкое, едва наметившееся доверие между ними. Сейчас у неё появился шанс узнать о Сириусе новую информацию. Люпин грустно улыбнулся, и в этой улыбке было больше усталости, чем горечи. — Видите ли, Роксолана… для меня всё довольно очевидно. Сириус был хранителем тайны — местонахождения Лили и Джеймса. Заклятие Фиделиус, если вы знакомы с ним… Он замолчал, заметив, как она побледнела — не просто побледнела, а будто лишилась крови. Лицо стало мертвенно‑белым, пальцы вцепились в край простыни. — Вам плохо? — он мгновенно поднялся, встревоженно оглянулся. — Мадам Помфри! Целительница появилась почти сразу, проверила пульс, зрачки, состояние магического фона и, к облегчению Люпина, спокойно сказала, что всё стабильно, просто перенапряжение. Когда они снова остались одни, Роксолана закрыла глаза. Мерлин. Какая же она беспросветная дура. Она доверилась убийце. Да, в его деле было слишком много несостыковок, слишком много странных деталей, но… если хранителем был Сириус, если именно он знал точное местонахождение Поттеров, то всё действительно лежит на поверхности. Всё предельно просто. Только через него Волан‑де‑Морт мог найти их. Она медленно вдохнула, заставляя себя собраться. Сейчас нельзя выдавать ни шока, ни ярости, ни той холодной решимости, что уже поднималась внутри. Внутренне она почти кровожадно пообещала себе уничтожить Блэка — самым жёстким, самым точным заклинанием, какое только знала. Без колебаний. Но сейчас ей нужно было узнать от Люпина ещё кое-что: понял ли он, что произошло на поле. — Насчёт матча… — она осторожно вернулась к теме, — я, право, не знаю, как это объяснить. Слова давались труднее, чем хотелось бы. — Я уже понял, что это не совсем обычная магия, — мягко сказал Люпин, глядя на её отчаянные попытки подобрать формулировку. — Простите? — Тогда, в поезде, — напомнил он, — я заметил в ваших глазах странный золотистый отблеск. Подумал, что мне показалось. Не придал значения. Теперь понимаю, что зря. Это ведь всё взаимосвязано, верно? Роксолана мрачно кивнула. И рассказала ему все. Конечно, шёпотом, местами опуская детали, но так, чтобы смысл оставался понятен. О прямом взаимодействии с магией, о том, как она может пропускать её через себя без палочки, о том, что это требует куда большей отдачи и куда опаснее привычной школы заклинаний. Люпин слушал внимательно, не перебивая, лишь изредка задавая короткие, точные вопросы. В его взгляде не было страха — только глубокая сосредоточенность. Когда она закончила, в палате повисла тишина. — Я никому не расскажу, — тихо сказал он наконец. — Вы пошли на многое, доверяя мне эту тайну. — Я в принципе не привыкла доверять людям, Римус, — ответила она, впервые назвав его по имени, но тут же будто спохватилась. — Послушайте… я пыталась узнать у мадам Помфри, но она, право, не знает ответа. У меня в рукаве на матче лежала моя волшебная палочка. Мы с Драко перерыли всю одежду. Её нет. Люпин нахмурился, словно только сейчас осознал нестыковку. — Ах, это… — он чуть помедлил. — Я думал, что директор вам её уже давно отдал. Роксолана медленно подняла на него взгляд. — Отдал? — Профессор Дамблдор поднял её, когда мы уводили вас в полуобморочном состоянии. Роксолана посмотрела на него слишком резко — слишком живо для человека, который ещё утром едва держался на подушках. На этот раз она даже не попыталась прикрыться привычной маской безразличия. Взгляд стал острым, почти лихорадочным. Люпин уловил перемену мгновенно. До него, кажется, начали доходить некоторые обстоятельства, которые раньше не складывались в единую картину. — Моя основная версия для всех, — медленно, почти одними губами произнесла она, — заклинание Патронуса. Люпин тяжело выдохнул. — На палочке его нет, — закончил он за неё, напряжённо глядя куда‑то вперёд, словно уже просчитывал последствия. Она откинулась на подушки, чувствуя, как слабость возвращается — не от магии, а от напряжения. Снейп видел сам выброс. Люпин — почувствовал его. Сириус испытал на себе. Теперь ещё и Дамблдор с её палочкой в руках. Слишком много свидетелей для одной тайны. — Он поймёт, — тихо повторил Люпин. — Возможно, не сразу всю природу вашей магии, но то, что это было не заклинание с использованием палочки… да. — Значит, он ждёт, — сказала она скорее себе, чем Люпину. — Скорее всего, — согласился тот. — И, полагаю, даст вам возможность самой решить, что именно ему рассказать. Она прищурилась. — Вы слишком высокого мнения о его деликатности. — Возможно. Но я достаточно давно его знаю, — Люпин мягко улыбнулся. Роксолана на мгновение задумалась. Если директор действительно проверил палочку, он уже знает: её версия с Патронусом — лишь прикрытие. А значит, разговор неизбежен. Вопрос только — когда.