Дар Роксоланы

Прошло несколько дней, прежде чем мадам Помфри, поджав губы и в сотый раз повторив «никакой самодеятельности, мисс», всё‑таки разрешила Роксолане покинуть больничное крыло. Запах бадьяна и бодроперцового зелья ещё держался на её мантии, а кожа на запястьях всё ещё слегка пощипывала там, где магия вышла из-под контроля. Стоило ей спуститься по движущейся лестнице к Главному холлу, как стало ясно: возвращение не пройдёт незамеченным. Шёпот растекался по каменным коридорам быстрее, чем совы по утреннему небу. Картины на стенах склонялись друг к другу, портреты перешёптывались — и если уж даже сэр Кэдоган пару раз подмигнул ей с подозрительным выражением, значит, слухи добрались и до рам. Она уже проходила через это — после ссоры с Люциусом. Тогда разговоры были о характере. Теперь — о магии. Но не о какой-нибудь безобидной. — Говорят, это было что-то из тёмных… — Нет, стихийный выброс… — А если это родовая магия? — Ты видел, как вспыхнуло поле? Это ненормально… Некоторые обсуждали достаточно громко, чтобы быть услышанными. Особенно слизеринцы — с той особой манерой говорить «в сторону», но так, чтобы каждое слово достигло цели. Другие, наоборот, искренне улыбались ей в Большом зале. Роксолана держалась прямо. Лучший способ выжить в Хогвартсе — не подкармливать слухи. Не оправдываться. Не объяснять. Каменные стены видели слишком многое, чтобы впечатляться надолго. И всё же оставался один нюанс. Её палочка всё ещё находилась у директора. И это было куда важнее перешёптываний. Роксолана прекрасно понимала, что профессор Дамблдор уже проверил её. Заклинание Приори Инкантатем, извлекающее эхо последних чар, — это было стандартной процедурой. Он уже видел отсутствие заклинания Патронуса, проклятия, ритуала, осознанной тёмной формулы. Это был выброс. Стихийный. Неконтролируемый. Почти древний по природе своей — такой, о котором пишут в старых фолиантах Запретной секции, аккуратно обёрнутых в предупреждающие заклятия. Поднимаясь к кабинету директора, Роксолана ощущала, как замок будто наблюдает за ней. Горгулья у входа привычно отодвинулась после произнесённого пароля. Винтовая лестница закружилась вверх, медленно и неизбежно. Он ждал её. Не для выговора — это она чувствовала. Для разговора. Она вошла без стука и аккуратно прикрыла за собой дверь. На мгновение позволила себе прислониться к прохладному дереву спиной, словно собирая рассыпавшиеся мысли. После нескольких ночей в больничном крыле в висках всё ещё глухо пульсировало, но лицо оставалось безупречно спокойным. — А, леди Малфой, — мягко раздалось справа. — Рад видеть вас в добром здравии. Она повернула голову. Директор стоял у большой позолоченной клетки, где на изогнутой жердочке величественно восседала крупная красная птица с золотыми всполохами в оперении. Он бережно проводил пальцами по изящному клюву феникса и скармливал ему засушенных гусениц с таким видом, будто это был самый важный разговор в его жизни. — Благодарю за добрые слова, профессор Дамблдор, — Роксолана склонила голову в безукоризненно выверенном кивке и приблизилась. — Это феникс, верно? Голос её звучал ровно, но в нём проскальзывала лёгкая хрипотца — след бессонной ночи. — Верно. Фоукс сейчас в полном расцвете сил и энергии. Вам повезло застать его именно таким — ярким, красивым. Можете погладить, не бойтесь. Она не боялась. Подойдя к клетке, Роксолана уверенно протянула руку и осторожно коснулась тёплых перьев на голове птицы. Они оказались мягче, чем она ожидала. Фоукс прикрыл глаза и тихо, удовлетворённо щёлкнул клювом. — Я пришла к вам за… — …своей палочкой, так полагаю, — мягко перебил Дамблдор, улыбаясь поверх очков-половинок. — Но не покидайте старика сразу после того, как я верну вам её. Мы так и не поговорили толком с начала учебного года. Расскажите, как протекают занятия? Радостно ли вам здесь? «Вот чёрт. Не выйдет так просто уйти», — подумала она, чувствуя, как внутри привычно выстраиваются защитные стены. Вслух же лишь чуть приподняла уголок губ — не совсем улыбка, скорее намёк на неё — и отвела взгляд к окну. — Кажется, мы нашли общий язык с детьми. Мне… в удовольствие заниматься полезным делом. И здесь, надо признаться, она не лгала. Работа действительно приносила ей странное, почти тихое удовлетворение. — Рад это слышать. Студенты, кажется, отзываются о вас весьма благосклонно. Как и некоторые преподаватели, между прочим, — заметил директор, протягивая ей несколько гусениц для Фоукса. Она взяла одну, аккуратно, двумя пальцами, и протянула птице, внутренне надеясь, что феникс не решит проверить на прочность её выдержку вместе с фалангой. — Вот как? — сухо отозвалась она. — Профессору Макгонагалл вы нравитесь. Возможно, она и не скажет этого прямо, но поверьте — это так. Профессор Флитвик и профессор Стебль относятся к вам с уважением. Хагрид тоже. Ну а об отношении профессора Люпина к вам, полагаю, вы осведомлены лучше меня. Роксолана позволила себе короткий, едва уловимый вдох. Имя Люпина прозвучало слишком мягко, слишком внимательно. — Мы… — она чуть склонила голову, будто подбирая формулировку на кончике языка. — Можно сказать, что перешли из коллег в стадию дружбы. Фраза прозвучала осторожно, выверенно. Как если бы каждое слово проходило предварительную проверку. — Н-да? — Дамблдор чуть прищурился, но улыбка осталась прежней. — Ну, пусть будет так. Она ощутила его взгляд — не тяжёлый, но внимательный, как будто он пытался разглядеть под слоем безупречной вежливости нечто большее. Роксолана выпрямилась, сцепив пальцы за спиной, чтобы скрыть лёгкую усталость в руках. Под глазами едва заметно залегли тени, но осанка оставалась идеальной, подбородок — приподнятым. Фоукс тихо переступил с лапы на лапу, золотые перья едва заметно дрогнули. — Семья, — произнёс директор будто бы задумчиво, — занимает в вашей жизни значительное место, не так ли, леди Малфой? Она чуть повернула голову, и в этом движении скользнуло что‑то хищно‑внимательное. — В моей семье иначе не бывает, профессор. — Разумеется. Малфои всегда отличались… сплочённостью. Слово прозвучало почти невесомо, и Роксолана позволила себе тонкую, усталую усмешку. — Интересное определение. — Ваш брат, насколько мне известно, человек весьма требовательный. И к себе, и к окружающим. Имя не прозвучало, но воздух между ними едва ощутимо изменился. — Люциус всегда знает, чего хочет, — ответила она ровно. — Это полезное качество. — Для него — безусловно. А для вас? — вопрос был задан мягко, почти участливо. Роксолана медленно прошлась взглядом по краю директорского стола, по аккуратно сложенным пергаментам, по серебристым приборам. Выигрывала секунды. Усталость снова коротко отозвалась в висках, но голос её остался ясным. — Мы с братом… по‑разному смотрим на мир, — произнесла она наконец. — Но это не отменяет того, что мы семья. — И всё же, — Дамблдор чуть склонил голову, — разница во взглядах иногда приводит к напряжению. — Иногда, — согласилась она спокойно. Пауза. Он ждал продолжения, но она не давала его. Дамблдор не отступал. — Я лишь хочу быть уверен, что ваше пребывание здесь не осложнено внешними обстоятельствами. — Моё пребывание здесь осложняется исключительно расписанием занятий и подростковой импульсивностью, — ответила она суховато. — Всё остальное я способна держать под контролем. — Даже влияние старшего брата? Вот теперь он назвал это почти прямо. Роксолана медленно выпрямилась. Подбородок чуть выше, плечи ровные. Усталость никуда не делась, но теперь она превратилась в холодную собранность. — Люциус Малфой не управляет мной, профессор, — произнесла она спокойно, без нажима. — И я не управляю им. — Тогда как бы вы описали ваши отношения? — мягко уточнил Дамблдор. Она выдержала паузу достаточно долгую, чтобы ответ выглядел обдуманным, а не оборонительным. — Сложные, — сказала она наконец. — Но прочные? Её взгляд стал непроницаемым. — Мы выросли в одном доме, профессор. Этого достаточно. Дамблдор смотрел на неё внимательно, почти ласково — но она уже закрылась, аккуратно, без резких движений, словно захлопнула книгу. Больше он сегодня не получит. Не с ним ей обсуждать семейные взаимоотношения Малфоев. Даже несмотря на то, что в последнее время Люциус вёл себя отвратительно по отношению к ней, она все равно будет защищать свою семью. Она чуть склонила голову. — Если вы закончили с вопросами о моей семье, возможно, мы вернёмся к причине моего визита? В голосе не было вызова. Только усталость и холодная вежливость человека, который умеет выдерживать давление — и не выдавать лишнего. Дамблдор неторопливо обошёл стол, выдвинул один из ящиков и, не сводя с неё внимательного взгляда, извлёк оттуда её волшебную палочку. Тёмное дерево на мгновение блеснуло в золотистом свете кабинета. Он протянул её. Пальцы Роксоланы сомкнулись на знакомом древке с почти незаметным облегчением. Тепло магии, откликнувшейся на прикосновение, вернуло внутреннюю устойчивость. Теперь она больше не чувствовала себя почти нагой — лишь слегка уставшей и раздражённой. — Благодарю, профессор, - с этими словами она аккуратно убрала палочку в рукав мантии, жест выверенный до автоматизма. Дамблдор не вернулся за стол. Остался стоять напротив, чуть склонив голову. — Я спрашивал это не из праздного любопытства, леди Малфой, — произнёс он мягко. — Мне интересно, как ваш брат реагирует на ваши… интересные способности. Роксолана моргнула — едва заметно. Затем чуть нахмурилась, словно действительно не уловила смысла. — Способности? — переспросила она спокойно. — Если вы имеете в виду вчерашний эпизод, то это был обычный выброс магии. Она пожала плечами — минимально, ровно настолько, чтобы жест выглядел естественным. — Переутомление, стресс, неблагоприятное сочетание факторов. Даже у взрослых волшебников такое случается. — Весьма… выразительный выброс, — заметил Дамблдор. — Магия по природе своей выразительна, — холодновато откликнулась она. — Особенно когда её пытаются сдерживать. Он внимательно смотрел на неё, будто выискивая трещину в идеально отполированной поверхности. — Вы давно замечали за собой подобные проявления? — В детстве, — ответила она без запинки. — У всех детей случаются всплески. У некоторых — сильнее, чем у других. — Но вы уже не ребёнок. — К счастью, — едва заметно усмехнулась она. Фоукс тихо шевельнулся в клетке, будто почувствовал напряжение. — Тогда это было не просто переутомление, Роксолана, — Дамблдор сделал шаг ближе, голос его оставался мягким, но в нём появилась сталь. Она впервые позволила себе перебить его — вежливо, но твёрдо. — Профессор, я прекрасно осознаю, что произошло. И уверяю вас: это не представляет угрозы ни студентам, ни школе. — А вам? Вопрос прозвучал тише. На мгновение в её взгляде мелькнула усталость — живая, человеческая. Но она тут же погасла. — Я контролирую свою магию, — произнесла она ровно. — Иногда контроль требует усилий. Это всё. — И ваш брат разделяет эту уверенность? Вот он снова. Она чуть склонила голову, словно искренне недоумевая. — Люциус осведомлён о том, что я волшебница, если вы об этом, — ответила она сухо. — В нашей семье это не считается неожиданностью. — Вы понимаете, о чём я. — Боюсь, нет. Голос её оставался спокойным, почти ленивым. Она не отрицала. Не оправдывалась. Просто не принимала предложенную формулировку. — Если вы полагаете, что во мне есть нечто… необычное, — продолжила она после короткой паузы, — то смею вас разочаровать. Я всего лишь преподаватель, который провёл слишком много часов на ногах и слишком мало — во сне. Она выдержала его взгляд без тени колебания. — И если мой брат узнал, что я оказалась в больничном крыле из‑за банального магического перенапряжения, он, вероятно, уже прислал мне длинное письмо с рекомендациями по режиму дня. Не более того. Дамблдор прищурился, изучая её так, словно перед ним была древняя рукопись с тщательно скрытыми строками между строк. — Вы очень старательно упрощаете происходящее. — Я предпочитаю рациональные объяснения, — мягко ответила она. — Они, как правило, оказываются вернее драматичных. Она сделала шаг к двери, не торопясь, но давая понять, что разговор близится к завершению. — Если же у вас есть основания полагать, что речь идёт о чём‑то ином, — добавила она, обернувшись через плечо, — я буду признательна за конкретику. Иначе мы рискуем обсуждать… тени. Её взгляд был холодным, собранным, почти безупречно пустым. Она действительно делала вид, что не понимает. И делала это слишком хорошо. В кабинете повисла тишина — не напряжённая, скорее выжидающая. Приборы на полках тихо постукивали, будто отсчитывали секунды до чьего‑то уступленного слова. Дамблдор долго смотрел на неё поверх очков. Не давил. Не спорил. Просто смотрел — внимательно, почти с любопытством человека, который наблюдает сложную шахматную партию и не спешит делать ход. Наконец он медленно кивнул. — Что ж, — произнёс он мягко. — Если вы уверены, что это был лишь выброс магии, вызванный переутомлением, я не стану настаивать на иной трактовке. Роксолана склонила голову. — Благодарю, профессор. — Однако, — добавил он спокойным тоном, — прошу вас беречь себя. Хогвартс ценит своих преподавателей. Даже тех, кто предпочитает объяснять необычное вполне обыденным. Её губы едва заметно изогнулись. — Я приму это к сведению. Фоукс тихо издал короткий, мелодичный звук, словно завершая разговор за них обоих. Дамблдор отошёл к окну. — На этом, полагаю, мы можем считать вопрос исчерпанным. — Разумеется. Она направилась к двери, шаги её были ровными, выверенными. У самой ручки она на мгновение замерла — не оборачиваясь. Он согласился. Слишком легко. И именно это настораживало больше всего. Она прекрасно понимала: Дамблдор не из тех, кто «не настаивает», если не сделал собственных выводов. Он знал. Возможно, не всё — но достаточно. И позволил ей сохранить иллюзию контроля. Или, что ещё хуже, позволил ей думать, что она его обманула. Роксолана открыла дверь. — Хорошего дня, профессор. — И вам, леди Малфой. Дверь тихо закрылась за её спиной. В коридоре она на мгновение прикрыла глаза, глубоко вдохнула и выпрямилась ещё сильнее. Лицо снова стало безупречно спокойным, холодным, собранным. И только где‑то глубоко внутри неприятно шевельнулась мысль: Он знает. И теперь будет ждать.