Дар Роксоланы

Прошло несколько долгих, тягучих дней с того разговора с Альбусом Дамблдором. Время будто специально замедлилось, давая ей возможность снова и снова прокручивать в голове каждую интонацию, каждый взгляд. Разумеется, она не была настолько наивной дурой, чтобы верить, будто директор ничего не понял. Он прекрасно видел, что Роксолана лгала ему — спокойно, ровно, глядя прямо в глаза. Это был не случайный выброс магии, подобный детской вспышке эмоций. Дамблдор понял. И всё же они оба безмолвно согласились сделать вид, что ничего не произошло. И всё равно она чувствовала: директор не отступил. Он просто занял выжидательную позицию. За время затянувшегося восстановления — физического и магического — у неё постепенно сложился план в отношении Сириуса Блэка. Надо признать, все это время он активно пытался с ней связаться. Роксолана не знала, откуда он взял волшебную палочку (вероятно, пробрался к кому-нибудь в дом), но ежедневно она получала от него сообщения по заколдованной монете: «Все в порядке?», «Ты жива?», «Когда ты придёшь?», «Не молчи» и прочие в подобном духе. Роксолана искренне верила, что ему просто нужно было что-то от неё. Первый, самый честный порыв после разговора с Люпином был простым и почти примитивным: явиться в Визжащую хижину и как следует врезать ему, чтобы выбить всю дурь и вместе с ней — правду. Руки чесались так сильно, что временами ей приходилось буквально сжимать пальцы в кулак, чтобы не сорваться. Хотя, признаться честно, если бы он стоял в этот момент рядом с ней, то она бы всё-таки не сдержалась. Но ярость — плохой союзник. Она трезво понимала: даже с палочкой в руке она остаётся женщиной против мужчины, пусть и исхудавшего, измотанного Азкабаном. В отчаянии он мог быть опаснее, чем в здравом уме. Он мог выхватить палочку или ударить первым. Мог попросту задушить её голыми руками — и тогда правда так и останется гнить вместе с ним в старых стенах хижины. Нет. Ей нужно было, чтобы он сам заговорил. Чтобы произнёс всю правду собственными губами. Оставалось решить, как достать необходимые компоненты — и сделать это быстро. Никто не знает, до чего способен додуматься человек, запертый в четырёх стенах со своими мыслями. Особенно если этот человек — убийца. Дни проходили в занятиях со студентами, в проверке работ, в привычной рутине, за которой удобно прятать напряжение. И постепенно, словно мозаика, в её голове начала складываться картина возможных путей, ни один из которых не был идеальным. Она стояла у окна своего кабинета, обвив руками уже остывшую кружку с чаем. За стеклом тянулся серый шотландский вечер, и в отражении она видела собственное лицо — отстранённое, почти равнодушное. Только глаза выдавали её внутреннее напряжение: они беспокойно двигались из стороны в сторону, словно выискивали ответ где-то за окном. Мысль о Слизнорте пришла неожиданно. Она давно о нём не вспоминала. В первые годы учёбы ей довелось застать Горация Слизнорта — самодовольного, добродушного, неизменно окружённого учениками, которым он пророчил великое будущее. Он всегда так любил талантливых учеников, активно поддерживал с ними связь. О, он любил связи, обожал талант, возможность потом с гордостью сказать: «Я всегда знал». Тихая младшая Малфой тоже входила в число его избранных. Не из-за выдающихся успехов в зельеварении — здесь она никогда не блистала, — но благодаря другим заслугам: дисциплина, успехи в учёбе, квиддич, фамилия, в конце концов. Она сумела просочиться в его Клуб Слизней, осторожно и без лишнего шума. Если прийти к нему сейчас, если сыграть на ностальгии, на его любви к «своим» ученикам, добавить пару тонких комплиментов, возможно, подарок — он мог бы помочь. Но Слизнорт обязательно станет спрашивать. А поняв, во что ввязывается, может написать Дамблдору или профессору Снейпу ради собственной безопасности. Он был далеко не глуп и слишком дорожил своей репутацией. Как и она. Роксолана не хотела зависеть от человека, который при первом же давлении начнёт спасать себя, болтая лишнее. Мысль сварить зелье самостоятельно она отвергла почти сразу. Слишком долго и рискованно. У неё не было ни времени, ни достаточной уверенности в своих навыках. Малейшая ошибка — и вместо признания она получит катастрофу. Неверно добавленный ингредиент, нарушенная последовательность — и Блэк может забиться в конвульсиях прямо у её ног. Хотя, если быть до конца честной с собой, в этой картине было нечто почти удовлетворяющее. Лютный переулок всплыл в её мыслях не сразу. Когда законные двери закрыты или требуют слишком много объяснений, остаются те, что приоткрыты наполовину и пахнут сыростью, дешёвым табаком и чем‑то сладковато‑гнилым. Там можно было достать всё. Вопрос лишь в том, какой ценой. Роксолана хорошо помнила этот узкий изгиб улицы, где фонари горят тускло даже днём, а вывески будто стыдятся собственных названий. Она бывала там нечасто и никогда — без необходимости. Малфоев в Лютном знали. Одни — с уважением, другие — с завистливой осторожностью. И всё же фамилия не гарантировала безопасности. Она лишь повышала ставку. Веритасерум в Лютном можно было найти быстрее, чем через любые официальные каналы. Без журналов учёта, без лишних вопросов. Галеоны — на стол, флакон — в карман. Но проблема заключалась в том, что в Лютном никогда не продают только то, за что ты платишь. Подделка — самый безобидный исход. Разбавленный настой, который лишь слегка развяжет язык и даст ложное ощущение контроля. Ей этого недостаточно. Ей нужна точность, доза, рассчитанная до капли. Хуже — если зелье окажется нестабильным и произойдёт тоже самое, что могло бы случиться, если ты зелье сварила она сама. Ещё хуже — если флакон будет отмечен. Крохотное отслеживающее заклятие, о котором она узнает слишком поздно. Была в этом варианте притягательная простота. Но слухи в Лютном распространяются быстрее, чем проклятия. А темой для разговоров ей быть нельзя. Тем более, если эти разговоры потом дойдут до Люциуса. Нет. Лютный — это крайняя мера. Это путь для тех, кто загнан в угол. Мысль о доме возвращалась упрямо, как будто всё остальное было лишь попыткой оттянуть неизбежное. Малфой‑мэнор. Люциуса сейчас нет в стране — она знала это точно из разговора с Драко. Дом оставался под присмотром Нарциссы и эльфов, а значит, внешне всё выглядело почти безопасно. Почти идеально. В подвале хранились зелья. Редкие, выдержанные, сваренные лучшими мастерами или заказанные через надёжные каналы. Там точно был веритасерум — не сомнительный, не разбавленный, а самый настоящий. Если действовать аккуратно, она сможет взять флакон так, что отсутствие заметят не сразу. А возможно, и вовсе не заметят. Всё складывалось слишком удобно, и именно поэтому внутри что‑то болезненно сжималось. Подвал Малфой‑мэнора был не просто хранилищем зелий. Он был местом, о котором не говорили за обеденным столом. Она слишком хорошо помнила те вечера, когда в доме становилось особенно тихо. Когда Нарцисса закрывалась в своих покоях, а внизу зажигались факелы. Когда Волан‑де‑Морт прохаживался по подземелью медленно, почти лениво, словно оценивая собственность. Когда Беллатриса смеялась — высоким, надломленным смехом, от которого кровь стыла в жилах. Крики там звучали по‑особенному. Роксолану как-то притащил туда отец в качестве наказания за подглядывание очередного собрания Пожирателей. Она слишком хорошо запомнила мужчину, прикованного к кольцу в стене, его сорванный голос, и то, как Беллатриса наклонилась к нему почти ласково, прежде чем снова поднять палочку. И теперь ей предстояло вернуться туда не как испуганной девочке, ставшей свидетельницей чужой жестокости, а как взрослой женщине, которая сама собирается использовать зелье для допроса пусть и ради правды. Она невольно задумывалась: есть ли разница? Грань между необходимостью и жестокостью всегда казалась ей чёткой. Сейчас она выглядела тоньше, чем хотелось бы. Но дом давал ей то, чего не давал ни Слизнорт, ни Лютный переулок, — безупречность источника и скорость. Люциуса нет. Защита рода признаёт её. Эльфы не задают вопросов. Роксолана закрыла глаза всего на мгновение. Если она хочет правду, ей придётся встретиться не только с Блэком, но и с собственным прошлым. Директор ещё до начала учебного года дал ей особое разрешение покидать школу через каминную сеть тогда, когда она сочтёт нужным. Роксолана убеждала себя, что в её сегодняшнем визите нет ничего предосудительного. Она всего лишь навещает отчий дом. Малфой‑мэнор встретил её привычным ледяным холодом. Мрамор под ногами отозвался глухим эхом. Нарцисса появилась почти сразу, как будто ждала. И, вопреки строгому облику хозяйки дома, обняла её так крепко, что Роксолана на мгновение растерялась. Тёплые губы коснулись обеих щёк. — Ты так нас напугала! — воскликнула она, отступая на шаг и внимательно разглядывая дочь. — Мерлин, я думала, ты будешь бледнее призрака, как описывал Драко. Дай‑ка я посмотрю… — она осторожно повернула её лицо к свету. — Вроде не выглядишь как человек, который несколько дней пролежал в больничном крыле. В её голосе звучало искреннее облегчение, почти упрёк за пережитые часы тревоги. Пока Люциуса не было, можно было позволить себе больше чувств, чем обычно. Дом словно дышал свободнее. Роксолана действительно почти восстановилась после матча. Тело больше не ныло, магия текла ровно. Только синяки под глазами не сходили — лёгкие тёмные тени, которые не скрывал даже самый аккуратный уход. Они теперь являлись единственным напоминанием о пережитых событиях. — Я чувствую себя вполне прилично, — она искренне улыбнулась. — Не так драматично, как рассказывают. Просто… мне нужно спуститься в подвал. Взять кое‑какие зелья для более быстрого восстановления. Слова прозвучали ровно, но внутри что‑то неприятно дёрнулось. — В подвал? — улыбка Нарциссы едва заметно померкла, будто её коснулась тень. — Ты ведь не спускалась туда с тех пор, как… — она не договорила, лишь на секунду отвела взгляд. — Рокс, может, не стоит? Почему бы тебе не попросить Северуса сварить пару зелий? Он бы не отказал. В этом не было подозрения — только мягкое, почти материнское недоумение и желание оградить. — Мы с ним не в настолько близких отношениях, — быстро ответила Роксолана. И это было правдой, за которую даже не пришлось цепляться. — К тому же, я не хочу отвлекать его по пустякам. Нарцисса смотрела на неё чуть дольше обычного. Взгляд был внимательный, проницательный — и, возможно, понимающий больше, чем хотелось бы. — Хорошо, — наконец тихо сказала она. — Только… не задерживайся там. Эти слова прозвучали слишком многозначительно. Когда Роксолана осталась одна в коридоре, сердце уже билось чаще. Она медлила у начала лестницы в подвал добрых пять минут, слушая, как в висках стучит кровь. Рука, сжимавшая палочку в кармане, слегка дрожала. Ей совсем не хотелось снова видеть эти сырые стены, кольца в кладке, тёмные пятна, которые не отмывались никакой магией. Сколько чужой крови здесь было пролито. И их отцом — тоже. В памяти вспыхнуло неуместно яркое: звонкий, почти счастливый смех Беллатрисы, глухой удар тела о камень, тихий голос Волан‑де‑Морта, в котором не было ни капли спешки. Тогда она стояла наверху лестницы, вцепившись в перила так сильно, что ногти впились в кожу. Она сделала шаг вниз. Потом ещё один. С каждым метром воздух становился холоднее. В груди медленно поднималась знакомая паника. Пальцы похолодели. На секунду ей показалось, что она снова слышит протяжный крик. «Это всего лишь память», — сказала она себе, но голос внутри звучал непривычно тонко. Подойдя к нужной двери, она остановилась. Ладонь легла на ручку, и на мгновение ей захотелось развернуться, подняться обратно, сказать Нарциссе, что она передумала. Но тогда всё остальное касательно Сириуса тоже придётся отложить. Она почти с закрытыми глазами распахнула дверь и быстро шагнула внутрь, будто боялась, что если задержится, страх обретёт форму. Защитные чары скользнули по ней лёгким холодком, узнавая кровь рода. Никакой тревоги. Никакого сопротивления. Дом признавал её своей. Комната хранилища встретила безупречной тишиной. Стеклянные дверцы поблёскивали в мягком свете зачарованных ламп, а на полках стояли флаконы — тонкие, тёмные и прозрачные, с аккуратными подписями, выведенными знакомым почерком. Роксолана прикрыла за собой дверь и на мгновение замерла, прислушиваясь к собственному дыханию. Сердце билось слишком громко. Она сделала несколько шагов вперёд, заставляя себя смотреть только на полки, только на этикетки. Итак, третий стеллаж слева, верхний ряд, секция, к которой допуск имели лишь члены семьи. Отец никогда не запирал её на грубые замки — он доверял родовым чарам и тому, что кровь Малфоев сама по себе является ключом. Роксолана подняла палочку, тихо произнесла заклинание, и стеклянная створка едва слышно щёлкнула, отзываясь на её магию без малейшего сопротивления. Флакон с веритасерумом стоял в глубине, неприметный, из тёмного стекла, словно в нём не хранилось ничего особенного. Она осторожно вынула его, стараясь не задеть соседние сосуды, и поставила на стол. Пальцы ощутили холод стекла, и от этого прикосновения по коже пробежала тонкая дрожь. На секунду ей захотелось вернуть его обратно, сделать вид, что она сюда не спускалась, что всё это — глупая, опасная затея. Но времени на сомнения не было. Она достала из кармана маленький пустой флакон, заранее приготовленный, и сняла пробку с основного сосуда. Жидкость внутри выглядела почти прозрачной, но под светом лампы в ней мерцал едва заметный серебристый отблеск, будто в глубине растворилась тонкая паутина. Рука всё же дрожала, и Роксолана стиснула зубы, пытаясь унять эту слабость. Медленно, осторожно, она наклонила флакон и начала отливать зелье в свой сосуд, считая про себя каждую каплю, каждое движение, задерживая дыхание, чтобы не сбиться. В этой тишине даже тихий плеск казался оглушительным. Ей чудилось, что за спиной кто‑то стоит, наблюдает, оценивает. Когда нужное количество оказалось в её флаконе, она сразу же закрыла его пробкой и крепко сжала в ладони, словно проверяя, что он реален. Всё было сделано аккуратно, точно. Теперь оставалось исправить след. Она заранее присмотрела на соседней полке зелье с похожей консистенцией — прозрачное, с лёгким серебристым отливом, предназначенное для усиления концентрации и памяти. Не идентичное, но достаточно близкое, чтобы при беглом осмотре разница не бросалась в глаза. Роксолана сняла пробку со второго флакона и, стараясь не думать о последствиях, аккуратно долила недостающее количество в сосуд с веритасерумом. Жидкости смешались почти незаметно, серебристая нить растворилась в прозрачной массе, и она осторожно покачала флакон, добиваясь однородности. Её сердце колотилось так сильно, что на мгновение потемнело в глазах. Она выровняла флакон на прежнем месте, повернула этикетку точно под тем углом, под каким та стояла, даже провела пальцами по полке, возвращая лёгкий слой пыли так, чтобы не осталось следов прикосновения. Только после этого позволила себе медленно выдохнуть. Для вида она действительно взяла несколько восстановительных зелий — два флакона с ярко‑зелёной жидкостью и один с густым янтарным настоем, которые могли пригодиться после травм и магического истощения. Это выглядело правдоподобно, разумно, почти заботливо по отношению к самой себе. Собрав всё в сумку, она ещё раз оглядела комнату, проверяя, не нарушила ли порядок, не оставила ли чего‑то лишнего. Всё было так же безупречно, как и прежде, словно она сюда и не заходила. И всё же, когда она закрыла стеклянную дверцу, и защитные чары снова сомкнулись, по коже пробежал холодок, будто дом запомнил её выбор. Выходя из хранилища, Роксолана чувствовала не облегчение, а тяжесть, медленно оседающую где‑то под рёбрами. Потому что теперь пути назад уже не было.

***

Наступила тихая ночь. Роксолана оделась потеплее, накинула на плечи привычный плащ, в котором всегда чувствовала себя чуть более защищённой, и собрала припасы: мясо, заранее пропитанное веритасерумом, неизменную буханку хлеба, слегка сбрызнутую той же настойкой. Крепче перехватив волшебную палочку, она тихо прикрыла дверь и почти неслышно зашагала к Гремучей Иве. Несколькими часами ранее она отправила Сириусу условный знак — придёт в хижину этой ночью. Если подумать, влияние Сириуса Блэка на неё действительно было… своеобразным. Иначе чем объяснить то, что девушка, умеющая просчитывать риски, идёт к потенциальному маньяку одна и без поддержки? Возможно, это отражение его собственного безрассудства, которым он умудрялся заражать всех вокруг. А возможно, в глубине души у Роксоланы всё это время тихо ухмылялся Гриффиндор, который просто ждал повода высунуться. Через некоторое время она уже стояла у входа в хижину, а затем и внутри неё — в тревожной тишине, словно напитанной чужими тайнами. И едва она сделала шаг, из темноты раздалось нервное: — Ты жива! — голос дрогнул странно искренне, и Сириус вышел из тени. Уставшая улыбка, растрёпанные волосы, красные от недосыпа глаза. — Ты пропала на несколько дней. Я места себе не находил, честное слово. Я думал… — он шумно выдохнул, пытаясь подобрать выражение, — я думал, что ты… Неважно. Твои… способности, кажется, вышли из‑под контроля. Он говорил тревожно и слишком эмоционально, будто испытывал настоящую заботу. Роксолана еле удержалась от тихой ехидной усмешки. Спектакль. Изящно разыгранный, но всё же спектакль. Тон, выражение лица, беспокойство — всё выглядело слишком тщательно, чтобы быть настоящим. В голосе его звучали обвинительные, почти капризные нотки, будто у него отобрали любимую игрушку. Она театрально закатила глаза и прошла внутрь, стряхнув с рукава пыль. — Прости, любимый, — сказала она чуть мягче, чем следовало бы, едва ощутимо дразня. — Я не могла ответить. Как ты верно заметил, мои способности слегка вышли из-под контроля. — Ты хотя бы жива? Нормально себя чувствуешь? — Сириус нахмурился, но не сердито — скорее обеспокоенно. Он шагнул ближе, протянул руку, будто собирался проверить её состояние. Внутри Роксолана фыркнула. Конечно. Сыграем в заботливого союзника? Прекрасно. Она сделала вид, что всё под контролем, и легко коснулась его пальцев, будто успокаивая его, хотя на самом деле просто уводила разговор в сторону. — Всё хорошо, Сириус. Поверь. Я здесь. Разве этого недостаточно? Он не ответил сразу, изучая её взглядом с какой‑то мучительной, почти нежелательной глубиной. А Роксолана лишь слегка приподняла уголки губ, думая, что видит насквозь каждое его слово — искреннее или притворное, она разберётся позже. — Прости меня, — горячо заговорил Сириус. — Что, прости? — За обман. Мне так хотелось увидеть своего крестника, что я потерял голову. Я не должен был этого делать, наверное. И уж точно не должен был скрывать, что собираюсь сделать. Но ты так меня разозлила своим контролем, что я не мог сдержаться! Он говорил быстро, будто боялся, что она его перебьёт или просто уйдёт. «Не переживай, скоро ты его вообще не увидишь», — спокойно подумала Роксолана. Мысль пришла холодная и чёткая, без лишних эмоций. Вслух она сказала совсем другое: — Я уже не злюсь, не переживай, — она шагнула ближе и протянула ему свёрток. — Я принесла еду. Тебе сейчас важнее поесть, чем каяться. Выглядишь, мягко говоря, ужасно. Сириус перехватил мешок с явным облегчением, будто это был знак, что его действительно простили. Он быстро развязал узел, заглянул внутрь, и в уголках его глаз появилась тёплая, почти мальчишеская улыбка. — Ты меня балуешь, — пробормотал он. Как и всегда, долго он не раздумывал. Почти сразу впился зубами в мясо, жадно, по‑собачьи быстро, будто боялся, что у него его отберут. Лёгкий привкус зелья он, конечно, не заметил — или не придал значения. Роксолана наблюдала за этим с лёгкой, ровной улыбкой. Одна рука была расслабленно опущена, другая — в рукаве, где пальцы уже нащупали палочку. Она следила за каждым его движением, за тем, как он глотает, как меняется выражение его лица. Пора было заканчивать этот спектакль. Сириус ел быстро, почти не поднимая головы. Роксолана терпеливо ждала, прислонившись к спинке старого кресла. Она считала про себя — не секунды, а его глотки. Когда он доел большую часть мяса, она отметила, как его движения стали чуть менее резкими, взгляд — расфокусированнее, а напряжение в плечах будто ослабло. Она выждала ещё немного, не спеша. Веритасерум не любил суеты. — Вкусно? — спокойно спросила она. — Очень, — кивнул он без тени подозрения. — Ты всегда знаешь, что нужно принести. Хорошо. Голос ровный. Реакции естественные. Роксолана чуть склонила голову, будто раздумывая, стоит ли продолжать. — Скажи, Сириус… ты правда волновался за меня? — вопрос прозвучал легко, почти небрежно. Будто ей просто было любопытно. Он посмотрел на неё без привычной усмешки. — Да, — ответ вышел сразу, без паузы. — Насколько? — уточнила она, удерживая его взгляд. Сириус нахмурился, словно пытался бы уклониться — но не смог. — Сильно. Больше, чем должен был. Я начал следить за тобой ещё до того, как мы пересеклись в Хогсмиде, — вдруг признался он. Роксолана не изменилась в лице, хотя внутри что‑то холодно щёлкнуло. — Следить? — уточнила она. — Возле Хогвартса, — продолжил он спокойно, без стыда и без игры. — Я видел, как ты выходишь к озеру. И гуляешь в Хогсмиде. Дети много про тебя говорили, поэтому я хотел понять, насколько ты изменилась. Ну… С детства. Ты слишком выделялась. И… — он на мгновение замолчал, но это было не сопротивление, а поиск формулировки. — Я видел, как ты столкнулась с дементором возле озера. Вот оно. Никакой бравады. Никакого притворства. Чистая, неудобная правда. Роксолана медленно кивнула, словно услышала нечто вполне ожидаемое. Сириус всё ещё смотрел на неё прямо и открыто, но в его взгляде постепенно начало проступать что‑то другое — не мягкость, а сосредоточенность. Он моргнул, словно пытаясь стряхнуть лёгкую пелену. — Странно… — пробормотал он, слегка качнув головой. — Что именно? — спокойно спросила Роксолана. Он нахмурился и медленно вытер пальцы о край мантии. — Я как‑то слишком разговорился. Не похоже на меня. — Может, просто решил быть честным? — она слегка пожала плечами и легко улыбнулась. Он не улыбнулся в ответ. Вместо этого внимательно посмотрел на неё, потом — на пустой свёрток, затем снова на неё. — Ты никогда не задаёшь простых вопросов, Александра. Особенно таких. — Каких «таких»? — её сердце на мгновение сбилось, но лицо осталось спокойным. — Личных, — он прищурился и медленно поднялся на ноги. Движение вышло не таким уверенным, как обычно — зелье уже действовало, но разум всё ещё пытался удержать контроль. — Ты что‑то сделала? — тихо спросил он. В голосе не было обвинения. Только настороженность. — С чего ты взял? — Роксолана чуть склонила голову, изображая недоумение. Сириус сделал шаг вперёд, но едва заметно пошатнулся. Это его разозлило больше, чем сам факт слабости. — Я чувствую, когда на меня воздействуют, — процедил он. Он провёл рукой по лицу, будто проверяя собственное состояние. — В еде что‑то было? — теперь он смотрел прямо на неё. Не как на союзницу. Как на противника. Роксолана медленно вытащила палочку из рукава, не направляя её пока на него, но и не скрывая. — Ты слишком подозрителен, Сириус. — А ты слишком спокойна, — ответил он. Его взгляд стал жёстче. Подозрение уже оформилось в уверенность, просто он пока не знал — в чём именно. Сириус смотрел на неё пристально, почти зло, но в этом зле больше было уязвлённой гордости, чем ярости. — Ты слишком спокойна, — повторил он. Роксолана не стала спорить. Палочка по‑прежнему лежала в её ладони, но она опустила руку чуть ниже, чтобы это не выглядело прямой угрозой. — Я просто привыкла учитывать детали, — ответила она ровно. — И проверять то, что мне не договаривают. — Я тебе ничего не… — он осёкся, будто сам понял, как неубедительно это прозвучало. Она сделала шаг в сторону, обходя его, словно разговор был важнее возможного конфликта. — В Хогвартсе сейчас работает один человек, — произнесла она как бы между прочим. — Твой бывший друг. Сириус замер. — Бывший… друг? — в голосе мелькнула настороженность. — Кто именно? Роксолана внимательно наблюдала за его реакцией. Зелье действовало — не грубо, не ломая волю, а снимая защитные слои. — Он рассказал мне кое‑что интересное, — продолжила она. — О старых школьных временах. И подробности твоего соглашения с Поттерами. Сириус прищурился. — Кто. Это. Был, — теперь в его голосе звучало не только подозрение, но и тревога. — Ты говоришь о ком? — он сделал шаг ближе. Роксолана легонько попятилась. Сириус медленно приближался, крепко сжав челюсть. — Назови имя. — Римус Люпин, — Роксолана посмотрела ему прямо в глаза. — Люпин? — в голосе Сириуса прозвучало одновременно недоверие и раздражение. — Ты разговаривала со Люпином? Он резко выдохнул, будто собираясь с мыслями. — Люпин тоже долго скрывал от меня правду, — сказала Роксолана, всё ещё медленно пятясь назад. Голос у неё был ровный, но расстояние между ними она увеличивала вполне осознанно. — Однако, когда я лежала в полуобморочном состоянии, он всё‑таки признался. Знаешь, люди становятся разговорчивее, когда думают, что собеседник вот‑вот потеряет сознание. Сириус внимательно следил за каждым её шагом. — И что же он тебе сказал? — мрачно спросил он. Она почувствовала спиной холод стены. Дальше отступать было некуда. Дерево неприятно упёрся в лопатки. Если что — она успеет. Одно короткое заклятие, и всё закончится быстрее, чем он поймёт. Сириус сократил расстояние за секунду. В тот момент, когда она только собиралась поднять палочку, он уже стоял вплотную. Его руки сжали её плечи и прижали к стене сильнее. Не до боли, но достаточно, чтобы продемонстрировать контроль. Роксолана моргнула, сохраняя спокойствие. — Ты был хранителем тайны Поттеров, — произнесла она отчётливо. — Их местонахождения. Она подняла взгляд и встретилась с его глазами. И увидела то, что искала — резкую, непроизвольную вспышку паники. Попался. Сириус замер. Пальцы всё ещё держали её за плечи, но хватка стала менее уверенной. — Да, — сказал он после короткой паузы. — Был, — он кивнул почти машинально. Роксолана наклонилась ближе, так, что её голос стал тише. — Насколько я знаю, Волан‑де‑Морт мог узнать, где они находятся, только через тебя, — прошептала она почти ему в губы. — Всё было немного не так, — он недовольно сжал челюсть. — Вот как? — её бровь едва заметно поднялась. — Значит, Люпин солгал? Сириус резко вдохнул, словно собираясь что‑то сказать, но вместо этого внезапно сменил направление. — Это веритасерум, верно? — спросил он резко. — Ты добавила его в мясо? Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Затем она коротко кивнула. Он усмехнулся — зло, но без прежней бравады. — Я не сильно тебе доверял, — сказал он глухо. — Поэтому и не говорил всей правды. Ты слишком многое хотела знать с самого начала, — он наклонился чуть ближе. — Но раз уж ты решила играть по‑крупному… — его голос стал жёстче. — Задай свой главный вопрос. Ты ведь ради этого всё устроила? Пальцы на её плечах снова сжались. — Ну? — тихо добавил он. — Спрашивай. Ты ведь только после этого мне поверишь. Роксолана резко облизнула пересохшие губы. Сириус смотрел на неё так пристально. Его пальцы сжимали её плечи слишком сильно — так, что завтра там наверняка останутся синяки. Она отметила это отстранённо, как факт. Если бы он хотел её убить, подумала она, он бы уже вывернул ей руки и выбил палочку. — Ты предал своих друзей, — произнесла она твёрдо. — Нет, — ответ прозвучал мгновенно. Она растерянно моргнула. — Тогда как Волан‑де‑Морт узнал, где они находятся? — От Питера Петтигрю. Это имя снова ударило по ней, как щелчок кнута. — Причём здесь Петтигрю? — резко сказала она, заставляя его сфокусироваться на ней, и затем тоненько застонала. — Сириус… мне больно. Он словно очнулся. Перевёл взгляд на свои руки, которые по‑прежнему удерживали её у стены. Пальцы медленно разжались. — Чёрт… — пробормотал он. — Прости. Она осторожно выдохнула и проскользнула мимо него. Значит, действительно не собирался ломать ей шею. — Хотя ты сама виновата, — добавил он глухо. — Ты ведёшь себя, как сука. — Что? — Как упёртая сука! Как будто всё решила за меня! — раздражённо бросил он. — Я тебе сразу сказал: не лезь в это. Это не твоя война. Он резко взял её за запястье — скорее чтобы удержать, чем причинить боль. Но Роксолана восприняла движение иначе. Хлопок. Звонкая пощёчина рассекла воздух. Его голова дёрнулась в сторону. Несколько секунд они смотрели друг на друга в полном молчании. — Великолепно, — хрипло сказал он, медленно касаясь ладонью горящей щёки. — Теперь ты ещё и дерёшься. Бешеная. — Не хватай меня, — она тяжело дышала, прижав руку к груди. — Я не собирался тебя бить, — отрезал он. — Я хотел, чтобы ты села и перестала метаться, — он шагнул ближе, и она снова напряглась, готовая защищаться. — Сядь, — сказал он уже громче, указывая на стул. — Просто сядь и выслушай. Она не сдвинулась. Тогда он, теряя терпение, взял её за плечи и усадил на стул. Движение вышло резким, но не жестоким — скорее отчаянным. Роксолана на мгновение решила, что это начало чего‑то худшего. Но он отступил на шаг, проводя рукой по своим волосам. — Хватит, — сказал он напряжённо. — Если уж ты влила в меня веритасерум, то хотя бы дослушай до конца. Он опёрся руками о край стола и посмотрел на неё — уже не как на противника, а как на человека, которому придётся услышать то, что он слишком долго держал в себе. — Слушай внимательно, — сказал он глухо. — Потому что повторять я не собираюсь, — он тяжело выдохнул. — Да. Формально хранителем тайны считался я. Все так думали. Орден. Враги. Даже Дамблдор был уверен, что это я. Он поднял на неё взгляд. — И именно поэтому это был бы самый глупый выбор. Роксолана молчала, не перебивая. — Волан‑де‑Морт охотился за мной не меньше, чем за Джеймсом. Я был очевидной целью. Меня бы схватили первым. Пытали. Убили. — Его голос стал жёстче. — Я знал это. Вообще, меня хотели затащить в ряды Пожирателей ещё в юные годы. Даже женить меня на тебе хотели, чтобы потом попытаться повлиять. Он сделал паузу, во время которой Роксолана успела моргнуть. Да, у неё давно было это подозрение относительно их с Сириусом союза. — Поэтому я настоял, чтобы настоящим хранителем стал Питер. Тишина повисла между ними. — Что?.. — выдохнула она. — Это была моя идея, — продолжил Сириус ровно, без попытки оправдаться. — Я пришёл к Джеймсу и Лили. Сказал им, что я слишком заметен. Что враги будут уверены — хранитель я. И что именно поэтому нужно выбрать кого‑то, кого никто не заподозрит. Его губы искривились в болезненной усмешке. — Питера. Роксолана не сводила с него глаз. — Они согласились? — Джеймс не хотел, — тихо сказал Сириус. — Он доверял мне. Больше, чем кому бы то ни было. Но я убедил его. Сказал, что это единственный способ их защитить. Он на секунду закрыл глаза. — О том, что настоящий хранитель — Питер, знали только мы четверо. Джеймс. Лили. Я. И он. — Даже Люпин не знал? — спросила она тихо. — Нет, — ответил Сириус сразу. — Я сам настоял, чтобы ему не говорили. Тогда мы уже начали сомневаться друг в друге. Я думал… — он стиснул зубы. — Я думал, что предателем может быть Римус. Он посмотрел на неё прямо. — А предателем оказался тот, кого я считал самым безобидным, — слова давались ему тяжело, но зелье не позволяло уклониться. — Питер был хранителем. И Питер выдал их. Не я. Он выпрямился. — Я пошёл за ним в ту ночь. Хотел убить его. Но он опередил меня. Взорвал улицу, убил маглов… и исчез. Оставив палец и удобную историю для Министерства. Роксолана чувствовала, как внутри неё рушится выстроенная схема. — И ты никому не сказал? — прошептала она. — Кому? — устало спросил он. — Все уже решили, что это я. А я… — он горько усмехнулся. — Я даже не пытался оправдаться. Мне казалось, я заслужил это. Я выбрал его. Я убедил Джеймса. Он сделал шаг назад. — Вот правда. Без прикрас. Питер Петтигрю был хранителем тайны Поттеров. И именно я настоял на этом. В комнате стало так тихо, что было слышно только их дыхание. У Роксоланы в голове зашумело. Слова Сириуса словно не ложились в сознание, а ударялись о него, как волны о скалы — громко, сбивчиво, больно. Он мог лгать. Веритасерум не даёт гарантии, если человек силён волей… верно? Она сама читала, что при определённой подготовке, при определённом сопротивлении — особенно если доза мала — возможно… возможно… Но он говорил слишком спокойно. Слишком прямо. Без пауз, без попыток обойти вопрос. И каждая фраза звучала не как выверенная ложь, а как признание человека, который слишком долго молчал. Её ладони стали холодными. «А если он ничего не обходил? Если он действительно… говорил правду?» Роксолана сглотнула, чувствуя, как к горлу подступает тяжёлый комок. Стыд — лёгкий, колющий, неприятный — прокрался под рёбра. Она отравила его. Не сильно, не опасно, но… Она заставила его говорить. Она ударила его. — Ты думаешь, я обошёл зелье? — негромко спросил он, заметив ее смятение. Она вздрогнула, будто он прочёл её мысли. — Я… — начала она, но голос дрогнул. — Я не знаю, Сириус. Его взгляд стал тяжелее, серьёзнее — но уже без злости. — Если бы мы повернули время назад, я бы снова съел кусок мяса, лишь для того, чтобы посмотреть на твоё выражение лица. Если бы я мог обойти зелье, то сделал бы это, Александра. Эта фраза прозвучала почти тихо, но именно поэтому — самой честной. Роксолана опустила взгляд. Пальцы дрожали едва заметно. Хаос внутри стал почти физическим: смесь осознания, вины, сомнения, попытки собрать в голове картину заново. — Я просто… — начала она, но не смогла закончить. — Просто решила, что я чудовище, — подсказал он хрипло. — Такое же, каким меня рисуют все остальные. Она резко подняла голову. — Нет! — почти выкрикнула она. — Я решила, что ты скрываешь что‑то важное. И что если ты опасен, то я должна это знать. Я ведь боялась за детей, за своего племянника. Он смотрел долго. Слишком долго. Словно пытаясь определить — жалеет ли она о содеянном или просто пытается вывернуться. Роксолана сжала ткань на коленях, пытаясь удержать голос ровным. — Я… — она выдохнула медленно. — Я не должна была так делать. Не должна была поить тебя зельем, наверное. Не должна была… — она слегка покраснела, вспомнив пощёчину. — Реагировать как идиотка. Он фыркнул. — Тут мы с тобой одинаковы, — сказал он, потирая щёку, на которой всё ещё краснел след её руки. — Я тоже не был… мягким. Молчание между ними снова стало плотным, но уже не угрожающим — скорей неловким. — Если то, что ты сказал… правда… то это меняет всё, — она подняла взгляд на него. — Да. Меняет, — Сириус устало усмехнулся, сев на край стола. — Так что теперь? — негромко спросил он. — Снова хочешь ударить меня… или всё-таки послушаешь, что было дальше? Роксолана глубоко вдохнула. — Говори, — сказала она тихо. — Я слушаю.