Дар Роксоланы

Ещё через несколько недель, когда зимняя сырость уже начала понемногу отступать, а в окна Большого зала робко заглядывало мартовское солнце, профессор Макгонагалл, как бы между прочим, обратилась к Роксолане и поделилась с ней новостью, от которой у той мгновенно потеплело внутри. — Роксолана, — наклонившись к ней за завтраком и аккуратно отодвинув в сторону серебряный кувшин с тыквенным соком, негромко произнесла профессор, — у меня для вас хорошие новости. Голос её звучал сухо, как всегда, но в интонации всё же скользнула едва уловимая мягкость. — Что‑то случилось, профессор? — приподняла бровь Роксолана, не отрываясь от чашки чая. Она как раз размешивала ложечкой мёд. — Мы, наконец, возвращаем Гарри его метлу, — в уголках губ Макгонагалл мелькнула сдержанная, почти незаметная улыбка. — Мы провели все необходимые проверки. Флитвик изучил её на предмет заклинаний управления, мадам Трюк лично испытывала на высоте, а я… — она чуть выпрямилась, — я проверила защитные чары. Несколько раз. Никаких тёмных воздействий не обнаружено. Роксолана медленно подняла взгляд. — Вот как… — она слегка наклонила голову, будто примеряя на себя услышанное. — Значит, всё в порядке? — Абсолютно, — кивнула Макгонагалл. — Можно вздохнуть спокойно. И Роксолана действительно вздохнула — глубоко, почти незаметно, будто до этого всё время держала воздух в груди. Пальцы её чуть крепче сжали чашку. Она прекрасно понимала, на какой риск пошла, заявив, что метла якобы была подарена ею самой. Тогда это казалось единственным разумным выходом, но что, если бы на ней действительно оказалось негативное магическое воздействие? Что, если бы чары были изощрёнными, скрытыми, не поддающимися обычной проверке? Ей пришлось бы отвечать на слишком много неприятных вопросов. Её бы начали подозревать — пусть и не вслух. А главное — она не смогла бы больше доверять собственной интуиции. И людям. К счастью для неё, Сириус оказался честен. И сейчас, когда тревога окончательно улеглась, Роксолана почувствовала, что её уверенность в его искренности и невиновности стала прочнее. Это было странное, тихое чувство — не восторг, не слепая вера, а спокойная убеждённость, а также удовлетворённость, ведь теперь в глазах других преподавателей она окончательно переставала быть сестрой Люциуса. — Я собираюсь сказать Гарри, — продолжила Макгонагалл, аккуратно разрезая яичницу и пробуя её на вкус с таким видом, будто проверяла не кулинарное искусство домовиков, а работу ученика. Роксолана не сразу поняла, о чём речь. Мысли её всё ещё кружились вокруг слов «всё в порядке». — Прошу прощения, профессор? — девушка вопросительно выгнула бровь, возвращаясь к разговору. — Я о том, что это вы подарили ему метлу, — терпеливо пояснила Макгонагалл. — Разумеется, с вашего согласия. Думаю, он имеет право знать, кому обязан столь щедрым подарком. И, смею заметить, столь превосходной моделью. Роксолана на мгновение замерла. Она опустила взгляд в чашку — чай уже остыл, на поверхности застыла тонкая плёнка. Девушка медленно покрутила фарфор в пальцах. Ей не хотелось привлекать к себе лишнего внимания. Не хотелось объяснений, благодарностей, лишних взглядов. Но и дальше держать Гарри в неведении было бы… нечестно. — Думаю, что вы правы, профессор, — наконец произнесла она, осторожно кивнув. — Нет смысла дальше скрывать это. Если уж я решилась, то должна нести ответственность до конца. Макгонагалл внимательно посмотрела на неё поверх очков, будто оценивая не слова, а внутреннюю твёрдость, стоящую за ними. Затем одобрительно сжала её ладонь — коротко, по‑деловому, но удивительно тепло. — Я благодарна вам, — сказала она уже тише. — Наверное, у Гриффиндора наконец появился настоящий шанс победить в школьных состязаниях, — в глазах её блеснуло почти детское упрямство. — О, как мне хотелось бы утереть нос Северусу. В последнее время он становится всё более невыносимым. Роксолана улыбнулась уголками губ, посматривая на зельевара. Да, это было вполне в его характере. Неудивительно, что даже профессор Макгонагалл — эта каменная глыба, уже не выдерживала его нападок. Макгонагалл сдержала своё слово и решила как можно скорее передать Гарри его «Молнию», потому что времени до матча оставалось совсем немного, а ловцу необходимо было успеть привыкнуть к новому древку, к ее весу, к ее характеру, если у метлы вообще может быть характер, в чём она лично никогда не сомневалась. В гостиной Гриффиндора Поттера не оказалось, и профессор уже мысленно перестроила свои планы, решив, что отдаст свёрток после урока трансфигурации. Но судьба распорядилась иначе, потому что на одной из движущихся лестниц, которые сегодня, казалось, особенно любили менять направление, она едва не столкнулась с ним нос к носу. Гарри так стремительно вывернул из-за поворота, что почти уткнулся лбом в её грудь, и только её быстрая реакция позволила ей отступить на шаг. — Надо, Поттер, немного смотреть, куда вы идёте! — воскликнула она, придерживая рукой шляпу, чтобы та не съехала набок. Гарри рассеянно взглянул на неё, словно не сразу осознал, кто перед ним стоит. Его брови были сведены, губы приоткрыты. Видно было невооружённым взглядом, что в голове у него была какая-то дилемма, однако профессор решила не акцентировать на этом внимание. — Простите, профессор, — сказал он, автоматически взъерошив свои и без того непослушные чёрные волосы, и этот жест был таким привычным, что Макгонагалл невольно смягчилась. — Я как раз искала вас в гостиной, — произнесла она, и в её голосе послышалась едва уловимая нотка удовлетворения, после чего протянула ему длинный, аккуратно перевязанный свёрток. — Мы закончили все проверки. В вашей метле нет ничего опасного. Ни чар вмешательства, ни проклятий, ни следов тёмной магии. Можете успокоить и мисс Грейнджер, она так за вас переживала, что едва не заставила меня провести ещё одну экспертизу. Гарри замер. Он не поверил своим глазам, когда увидел перед собой знакомые очертания «Молнии», а ещё больше его поразила тёплая, почти материнская улыбка, мелькнувшая на лице строгой декана. — Я… правда могу её забрать? — от шока у него охрип голос, и слова прозвучали сипло, будто он не говорил целый день. — Это не… не какая-нибудь проверка? Не шутка? Макгонагалл слегка приподняла бровь. — Разумеется, мистер Поттер. Я не имею привычки шутить подобным образом. И, признаться, я очень надеюсь, что в субботу вы постараетесь поймать снитч так же стремительно, как сейчас несётесь по коридорам. В её глазах мелькнуло одобрение, и Гарри осторожно, словно ему вручили древнюю реликвию, а не спортивный инвентарь, принял свёрток. В его взгляде было столько восторга и благодарности, что даже Макгонагалл почувствовала, как уголки её губ вновь поднимаются. — Думаю, вам будет радостно узнать и то, что ваш доброжелатель сам пришёл ко мне, — заметила Макгонагалл, вспоминая о Роксолане. Гарри вскинул голову. — Правда? — в его глазах вспыхнуло любопытство, быстро сменившееся растерянностью. — Вы знаете, кто это? Это… — он запнулся, и в его воображении уже мелькнули знакомые лица. — Профессор Люпин? Или… профессор Дамблдор? Макгонагалл покачала головой, наблюдая за тем, как на лице мальчика сменяются догадки. — Нет, — сказала она спокойно, и, не видя смысла дальше держать интригу, добавила: — Профессор Малфой. Слова повисли в воздухе. — Профессор… Малфой? — переспросил Гарри почти шёпотом. Он побледнел, и его пальцы невольно сжались на древке метлы. Этого просто не могло быть. Хотя… почему не могло? Он уже давно заметил, что леди Малфой отличалась от остальной её семьи — во взгляде не было холодной насмешки, а в голосе никогда не звучало презрение, которым так щедро пользовался её брат и племянник. И всё же мысль о том, что именно она сама пришла к Макгонагалл и настояла на передаче метлы, ошеломила его до глубины души. Перед внутренним взором всплыло её лицо — спокойное, внимательное, с лёгкой тенью грусти в серых глазах, которые, казалось, видели в нём не «мальчика-который-выжил», не врага семьи, а просто ребёнка, которому приходится слишком многое нести на своих плечах. — Мистер Поттер? — обеспокоилась Макгонагалл, заметив, что он стоит неподвижно, словно оглушённый. — Всё в порядке? — Д-да, — кивнул он поспешно, хотя сердце его всё ещё колотилось. — Спасибо вам большое, профессор. Правда… спасибо. Я… я пойду обрадую Вуда. И Рона с Гермионой. Он прижал «Молнию» к себе крепче, словно боялся, что её могут отобрать обратно, и, неловко кивнув, поспешил вниз по лестнице, которая на этот раз, к счастью, не вздумала менять направление. Уже спускаясь, он твёрдо решил, что никому, кроме Рона и Гермионы, не скажет, кто на самом деле подарил ему эту метлу. И в то же время внутри него зрело другое, не менее твёрдое решение — он обязательно подойдёт к профессору Роксолане Малфой, посмотрит ей в глаза и поблагодарит лично, даже если для этого придётся переступить через собственную неловкость и недоверие, потому что такой поступок невозможно было оставить без ответа.

***

Гарри удалось подойти к леди Малфой только между её занятиями, когда у него самого выдался короткий перерыв. Он неловко топтался у двери кабинета, делая вид, что рассматривает старые гобелены на стене, и терпеливо ждал, пока пятикурсники наконец выйдут. Фред и Джордж, как назло, никуда не спешили. Они с жаром что-то рассказывали Роксолане, перебивая друг друга и размахивая руками, словно это была не перемена, а представление. — И вот мы подумали, — вдохновлённо продолжал Фред, — что если немного изменить состав… — Совсем чуть-чуть, — тут же вставил Джордж, подмигнув, — исключительно в научных целях. Роксолана слушала их спокойно, чуть склонив голову набок. Она улыбалась — едва заметно, одними глазами, — и время от времени задавала короткие уточняющие вопросы, как будто действительно была заинтересована. А быть может, так оно и было?! Прошло несколько минут. Она бросила взгляд на часы на стене и, чуть выпрямившись, уже более сухо произнесла: — Господа Уизли, до следующего занятия осталось пять минут. Насколько я помню, до кабинета зельеварения идти заметно дольше. Близнецы переглянулись и почти синхронно изобразили на лицах невиннейшее выражение. — О, неужели уже? — протянул Фред. — Как летит время, когда обсуждаешь науку, — добавил Джордж с притворной серьёзностью. — Мы приносим глубочайшие извинения, профессор, — хором сказали они, чуть поклонившись. Гарри с трудом удержался, чтобы не закатить глаза. У него возникло стойкое ощущение, что они тянули время специально, лишь бы не идти на зельеварение. Наконец дверь за ними закрылась, и в кабинете стало тихо. Роксолана на мгновение будто отвлеклась, потом посмотрела на Гарри, словно только сейчас заметила, что он всё это время стоял рядом. — А, мистер Поттер, — она мягко улыбнулась. — Вам нужна помощь с эссе? Кажется, на последнем занятии вы неплохо разобрались в теме. Гарри неловко улыбнулся и почесал затылок. С появлением леди Малфой на месте преподавателя истории магии многое изменилось. Предмет перестал быть скучным, а оценки у многих, включая его самого, заметно улучшились. Иногда ему даже не приходилось просить помощи у Гермионы — и это уже говорило о многом. — Нет, профессор, — поспешно ответил он. — Я уже… эм… исписал несколько свитков. — Вот как? — Роксолана чуть приподняла брови, и в её голосе прозвучало лёгкое одобрение. — Похвальное стремление к знаниям. Тогда что привело вас ко мне? Гарри переступил с ноги на ногу, упрямо глядя куда-то в сторону, лишь бы не встречаться с её внимательным взглядом. — Я… понимаете… — он запнулся, затем быстро заговорил, будто боялся передумать. — Я разговаривал с профессором Макгонагалл, и… в общем… мне неловко принимать от вас такой дорогой подарок. Роксолана чуть склонилась вперёд, опираясь рукой на стол, и теперь смотрела на него сверху вниз. В её взгляде не было строгости, скорее спокойное ожидание. — Я просто не хотел бы… — Гарри замялся, подбирая слова. — Чтобы у вас были проблемы. Ну… дома. Как тогда, с Хагридом. Напоминание явно задело её. Роксолана едва заметно поджала губы, и в этот момент Гарри вдруг поймал себя на мысли, что она очень напоминает профессора Макгонагалл — той же сдержанностью и внутренней твёрдостью. — Люциус об этом не узнает, — спокойно сказала она после короткой паузы. — Как и Драко, — она выпрямилась и чуть пожала плечами, будто речь шла о чём-то незначительном. — Если честно, ни мой отец, ни брат никогда не понимали моей… привязанности к этому виду спорта. Гарри моргнул, не сразу уловив смысл её слов, и чуть подался вперёд, будто боялся ослышаться. — Профессор, простите… вы имеете в виду квиддич? — О, да, — Роксолана кивнула, и на этот раз её улыбка стала чуть живее. — Когда-то я даже играла за сборную Слизерина. Была охотником, — она усмехнулась, и в усмешке этой проскользнуло что-то болезненное. Гарри насторожился, это не ускользнуло от него. — Серьёзно? Я… не ожидал, — он замялся, подбирая слова. — И что-то случилось? Она помедлила, словно решая, стоит ли продолжать. Затем отвела взгляд в сторону, туда, где за окнами уже ярко светило весеннее солнце. — Матч против Гриффиндора, — произнесла она чуть глухо, будто возвращаясь в тот день. — Это была жёсткая игра. Мы играли… очень грязно. И я — в первую очередь. Она коротко усмехнулась, но без веселья. — Один из загонщиков… переборщил. Бладжер… — Роксолана провела ладонью по спине, словно всё ещё чувствовала тот удар, и на секунду сжала пальцы. — Я не удержалась. Потеряла равновесие. И упала с высоты. Гарри непроизвольно напрягся, плечи его чуть поднялись, будто он сам ощутил тот момент падения. Хотя, почему будто? Ведь он недавно ощутил нечто подобное. — Разве… никто не помог? — тихо спросил он. — Ну, они пытались, конечно, — она коротко кивнула. — Остальные охотники рванули ко мне, кто-то кричал, кто-то пытался поймать… но я уже падала. Всё произошло слишком быстро. Секунда — и всё. Она пожала плечами, будто старалась придать этому воспоминанию меньше веса. — Меня, конечно, подлечили. В Хогвартсе умеют собирать людей по кусочкам, — в голосе мелькнула сухая ирония. — Но спина… она так и не стала прежней. По крайней мере, мне так кажется. Роксолана, разумеется, умалчивала, что её дар на тот момент был слишком слаб, чтобы справиться с такими травмами. Этого она даже Сириусу не говорила в прошлый раз. Тогда между ними только начинало появляться что-то похожее на доверие — хрупкое и непривычное. — И… вы больше не играли? — осторожно спросил Гарри, словно боялся задеть больное место. Роксолана снова усмехнулась, но теперь в голосе уже открыто прозвучала горечь. — Хотела. Очень, — она чуть качнула головой, вспоминая. — Как только смогла нормально ходить, сразу же попросила метлу, — она скрестила руки на груди, будто защищаясь от собственных воспоминаний. — Отец даже слушать не стал. — А мистер Малфой? Ну… отец Драко? — осторожно уточнил Гарри. Её губы едва заметно дрогнули. — Он был хуже, — холодно ответила она. — Сказал, что если увидит меня хотя бы в шаге от тренировочного поля — сам сломает метлу. И, возможно, не только её. Она наконец посмотрела на Гарри — прямо, внимательно, без прежней лёгкости. В её взгляде не было просьбы о сочувствии, только твёрдость. Ей не хотелось быть слишком откровенной. Она не стала говорить, что самое страшное тогда было не падение и не боль, а осознание: ей больше не позволят быть собой. — Я ни о чём не жалею, — упрямо сказала она, чуть приподняв подбородок. — И, стоит заметить, в подростковые годы я вела себя ничем не хуже Драко. Я была заносчивая и высокомерная. В её голосе мелькнула тень насмешки над самой собой. — Это падение многое для меня расставило по местам. В каком-то смысле… благодаря ему я стала той, кто я есть сейчас. Гарри слушал внимательно, не перебивая. Он ловил каждое её слово, каждую паузу, каждое едва заметное изменение интонации — и в очередной раз убеждался, что эта Малфой совсем не похожа на остальных. — Вы… никогда не хотели снова начать летать? — тихо спросил он, и тут же сам чуть смутился своего вопроса. — Конечно, хотела, — она ответила без раздумий, но уже спокойнее. — И, наверное, где-то внутри всё ещё хочу. Роксолана на секунду замолчала, собираясь с мыслями. — Но обстоятельства редко складываются так, как нам нужно. Да и после этого… появился страх высоты. Забавно, правда? — она коротко усмехнулась. — Слизеринский охотник, который боится упасть. Она перевела взгляд на Гарри. — Эта метла тебя достойна. Летай, Гарри. Я видела, на что ты способен. Гарри потупил взгляд и слегка покраснел, не зная, что ответить на такую прямоту. — Если ты выиграешь этот матч… — она легко похлопала его по плечу, уже мягче, почти по-дружески, — для меня это будет много значить. Он поднял глаза и кивнул, уже увереннее. — Спасибо вам большое, — искренне сказал Гарри. — За метлу… и за разговор. Гарри уже ушёл, а Роксолана ещё некоторое время оставалась на месте. В коридоре было тихо, только где-то далеко хлопнула дверь. Она стояла, сцепив пальцы за спиной, и позволила себе на пару минут провалиться в воспоминания. Она не солгала Гарри. В детстве она и правда была спокойной, даже слишком. Но отец и брат с ранних лет твердили одно и то же: держись выше других, не показывай слабости, не давай себя задеть. «Слизерин уважает силу и уверенность», — говорил брат, слегка улыбаясь. И она старалась. Старалась так, что порой перегибала. — Если не покажешь характер, тебя просто не заметят, — повторяла она себе, глядя в зеркало перед первым учебным днём. В итоге характер показывался слишком ярко. Заносчивость стала привычкой, почти защитой. Она искренне верила, что так быстрее найдёт своё место и друзей. Но друзья не спешили появляться. По крайней мере, не те, которые стали бы с ней общаться не только из-за фамилии. Так продолжалось до пятого курса. До того самого дня, о котором она теперь старалась думать как можно реже. Травма изменила всё. Не только тело, но и что-то внутри. После этого она надолго оказалась в больничном крыле. — Вам нужно отдыхать, мисс, — мягко говорила мадам Помфри. — Я и так отдыхаю, — сухо отвечала Роксолана, отворачиваясь к окну. Потом были экзамены, которые она сдавала, выпивая львиную дозу обезболивающего. Потом каникулы. Всё как будто прошло мимо неё. На шестой курс она вернулась другой. Не сразу, не резко — но всё же другой. Она стала терпимее, внимательнее к тем, кого раньше не замечала. И именно тогда у неё появились друзья. Настоящие. Не только со Слизерина. Сначала это было просто отвлечение — разговоры, общие занятия, редкие шутки. Это помогало не думать о том, что метла больше не лежит в её руках так, как раньше. А потом она вдруг поймала себя на том, что смеётся искренне, пусть и пряча это за привычной маской спокойного превосходства. — Не смотрите так, я просто в хорошем настроении, — однажды сказала она, чуть приподняв бровь. — Мы это запомним, — с улыбкой ответили ей. Роксолана вздохнула и моргнула, возвращаясь в реальность. Коридор снова стал чётким, шум — ближе. Она бросила взгляд на часы и чуть нахмурилась: до следующего урока оставалось совсем немного. У двери уже крутились семикурсники. Кто-то осторожно заглядывал внутрь аудитории, кто-то переговаривался вполголоса. — Можно зайти пораньше? — спросил один из них, заметив её. — Если будете вести себя тихо, — ответила Роксолана, открывая дверь. — Хотя это вряд ли. Ученики переглянулись и всё-таки прошли внутрь. Тема урока была непростой. Даже не столько сложной, сколько тяжёлой психологически. Слишком свежей в её памяти. Совсем недавно она почти полночи спорила с Сириусом, пытаясь разложить по полочкам причины предательства Питера Петтигрю. Сегодняшняя лекция как раз касалась магических войн и предательств внутри союзов. Она на секунду задумалась об амулете — обычно он помогал создавать иллюзии, делать объяснение наглядным. Но сейчас… нет. Слишком рискованно. Её мысли всё ещё были где-то в Визжащей хижине. А артефакт всегда цеплялся за мысли. Не хватало ещё, чтобы перед учениками внезапно возник Петтигрю — таким, каким она его представляла. Искажённым, жалким и опасным одновременно. Роксолана едва заметно покачала головой. — Сегодня без фокусов, — тихо сказала она себе. Она прошла к столу, повернулась к ученикам и выпрямилась. Голос у неё был спокойный, уверенный, с той самой интонацией, которая заставляла слушать. — Итак, — начала она, обводя класс взглядом. — Сегодня мы поговорим о предательствах. О тех, что меняют ход войн. И о том, почему они происходят. В классе стало тише. — Попробуем разобраться без иллюзий, — добавила она, чуть прищурившись. — Иногда слова действуют сильнее. И, как она уже поняла за этот год, это она умела. Говорить так, чтобы цепляло. Так, чтобы даже самые беспечные начинали слушать. Несколько секунд никто не решался заговорить. Тишина была не той ленивой, учебной — она звенела, как перед бурей. Роксолана не спешила её заполнять. Она вообще редко торопилась там, где можно было дать словам вызреть — особенно таким. В этих паузах ученики начинали думать, а не отвечать, и это было куда ценнее любых правильных формулировок. — Предательство редко рождается на пустом месте, — продолжила она, медленно проходя между рядами. — Это не всегда холодный расчёт. Иногда это страх. Иногда — отчаяние. Иногда — попытка выжить любой ценой. Она остановилась у окна, но не обернулась. — Вопрос, который я хочу вам задать… — она чуть наклонила голову, словно прислушиваясь к собственным словам. — Можно ли простить того, кто предал из страха? — Нет, — резко сказал кто-то с задней парты. Слишком быстро. Как будто ответ был готов заранее — или как будто он нужен был, чтобы не думать дальше. — Почему? — спокойно уточнила она, не поворачиваясь. Спокойствие давалось легче, чем честность. — Потому что страх — это слабость, — вмешался другой голос, уже увереннее, с той категоричностью, которая бывает только у тех, кто ещё ни разу не проверял свои убеждения на прочность. — Если ты предаёшь друзей, потому что боишься, значит, ты никогда им не был верен. Сириус бы фыркнул. Сказал бы, что верность проверяется именно страхом. Или что-то ещё — острое, язвительное, но в основе своей честное. — Логично, — кивнула Роксолана, наконец повернувшись. — А если страх был… обоснованным? Она чуть задержала паузу перед последним словом, и сама же почувствовала, как оно тяжелеет на языке. Обоснованным. Как будто страх можно взвесить, измерить, оправдать. — Неважно, — упрямо ответил тот же ученик. — Есть вещи, которые не прощаются. — Например? — Выдать людей на смерть. В классе кто-то тихо выдохнул, и этот звук прозвучал слишком громко в общей тишине. Слишком знакомая формулировка. Слишком близкая. — А если, — мягко вставила девушка из первого ряда, чуть подавшись вперёд, словно боясь, что её перебьют, — человек думал, что иначе умрёт сам? Роксолана на мгновение перевела на неё взгляд — внимательно, почти благодарно. Не за оправдание. За попытку понять. — Тогда пусть умирает, — отрезал тот же голос. — Это выбор. Сириус бы согласился. Без колебаний. — Очень удобная позиция, — вмешался другой семикурсник, лениво откинувшись на спинку стула, скрестив руки. Его голос был спокойнее, но в нём уже слышалась скрытая насмешка. — Пока ты сам не стоишь перед этим выбором. — Хочешь сказать, ты бы предал? — Хочу сказать, что ты не знаешь, что сделал бы, — он чуть наклонил голову, глядя прямо на собеседника. — И никто здесь не знает. Голоса начали наслаиваться друг на друга, спор продолжался. — Это вопрос принципов! — Это вопрос инстинкта самосохранения! — Если каждый начнёт спасать только себя, никакого союза не будет! — А если союз требует умереть — может, он и не стоит того? — Значит, можно оправдать всё?! — Я не оправдываю, я объясняю! — почти срываясь, ответил он, и в этом «объясняю» прозвучало больше отчаяния, чем уверенности. Роксолана не вмешивалась. Она лишь наблюдала, как спор разгорается, как в глазах учеников появляется то самое — личное. Наконец она подняла руку. Тишина вернулась не сразу — сначала оборвались отдельные реплики, потом стихли последние возражения, и только после этого класс, будто нехотя, отпустил напряжение. — Интересно, — тихо сказала она, и в её голосе не было ни одобрения, ни упрёка. — Очень, — она медленно обвела класс взглядом, задерживаясь на каждом лице чуть дольше, чем требовалось. — Вы говорите о предательстве, как о чём-то чёрно-белом. Как будто есть правильный ответ, — она сделала паузу, позволяя словам осесть. — Его нет. Кто-то нахмурился, кто-то отвёл взгляд. — Страх — это не просто слабость, — продолжила она, чуть тише, но отчётливее. — Это одна из самых древних сил, управляющих человеком. Он умеет быть убедительным. Умеет находить оправдания быстрее, чем разум — причины. Она на секунду замолчала, и в этом молчании мелькнуло что-то личное, почти незаметное. — И в момент, когда человек сталкивается с угрозой… — она чуть прищурилась, будто всматриваясь во что-то далёкое, — он редко думает о морали так, как сейчас, сидя в тёплом классе, среди людей, которым пока ничего не угрожает. Но это не делает предательство менее… разрушительным. Слово прозвучало тихо, но тяжело, как будто она знала его цену слишком точно. Тишина вернулась — на этот раз тяжёлая, осмысленная, почти осязаемая. Никто не спешил говорить. И Роксолана впервые за урок отвела взгляд. Надо узнать у Сириуса, как он собирается искать Питера Петтигрю. Пока что ей не представлялось, как это было вообще возможным, учитывая, что последний превращается в крысу. Это ведь не просто замаскированный человек — это зверёк, способный прошмыгнуть куда угодно, раствориться в любой норе, в толпе своих сородичей. Впрочем, она уже давно убедилась, что Сириус умеет вытворять совершенно невозможные вещи, если упрётся.

***

В этот раз матч Гриффиндора против Когтеврана состоялся в хорошую, почти весеннюю погоду. Студенты были воодушевлены, особенно гриффиндорцы, которые эти несколько дней ходили невероятно гордые тем фактом, что Гарри приобрёл самую быструю метлу в мире. Они обсуждали её буквально на каждом шагу — от большого зала до библиотеки — так, будто это была не метла, а личная победа каждого из них. На поле команды выходили под оглушительные аплодисменты, и шум трибун прокатился над стадионом, как волна. Роксолана в этот раз благоразумно присела рядом с Люпином. Люпин, заметив её, тут же ей мягко улыбнулся и, наклонившись, зашептал на ухо: — Кажется, в этот раз обойдётся без происшествий. По крайней мере, я на это надеюсь. — Очень на это надеюсь и я, — тихо ответила Роксолана, скрестив руки. — По крайней мере, сегодня я ничего не планировала. Люпин едва слышно хмыкнул, как будто это было именно то, что он и ожидал от неё услышать, и вернулся к созерцанию матча, иногда щурясь на солнце. Когтевранцы в голубых майках уже выстроились в центре поля. На удивление, их ловцом была девушка, единственная в команде. Она поправила перчатку и коротко кивнула своим товарищам. Гриффиндорцы подлетели следом и выстроились напротив соперников. Гарри держался чуть впереди и оглядывал трибуны, будто ища в них опору. Его взгляд остановился сначала на головах гриффиндорцев, которые улюлюкали, подпрыгивали и махали флажками, а затем на секции, где сидели преподаватели. Люпин, словно забыв на секунду, что должен сохранять серьёзность, помахал ему рукой. Гарри чуть заметно улыбнулся. — У мистера Поттера наконец-то получился патронус, — негромко сказал Люпин Роксолане, не отрывая взгляда от мальчика. — И, судя по всему, он этим вполне доволен. Это его явно мотивировало. Роксолана снова посмотрела на Гарри. Он выглядел встревоженным — это в нём, кажется, никогда не исчезало — но в целом вполне уверенным в себе, будто новый навык дал ему внутренний толчок. К тому же он успел обкатать метлу к соревнованиям. Надо признать, метла была просто чудесная. Даже отсюда, с трибун, невооружённым взглядом было видно, что её скорость и лёгкость отличались от других. Игра началась. Профессор Макгонагалл, по привычке, контролировала старшекурсника-гриффиндорца по имени Ли Джордан, который, как обычно, балансировал на грани дозволенного. Роксолана уже знала, что юмором он был ничем не хуже близнецов Уизли — из-за чего они, вероятнее всего, и были дружны. Сегодня Ли особенно старался и каждые несколько минут получал от Макгонагалл сдержанное, но весьма выразительное: «Мистер Джордан», — после которого делал вид, что становится серьёзнее, но лишь на несколько секунд. Гриффиндор уверенно вёл игру, но когтевранцы постепенно сокращали разрыв, двигаясь удивительно слаженно. Роксолана наблюдала не только за общим ходом матча, но и за небом, где две фигуры — Поттер и Чжоу — кружили почти неотрывно друг от друга. Тактика Чжоу была Роксолане весьма понятна — и раскусила её она быстрее, чем Гарри. Она не искала снитч сама. Она ждала. Выжидала тот момент, когда его заметит Поттер. Что ж, это было очень по-когтеврански хитро. Несколько раз снитч появлялся, но никто из ловцов не успевал его поймать. Когда же снитч в очередной раз исчез, она, не желая терять ни мгновения, переключилась на работу охотников, оценивая их тактику и ошибки. И потому не сразу заметила, как Люпин осторожно, но настойчиво тянет её за рукав мантии. — Что такое? — она уже собиралась возмутиться подобной бесцеремонности, однако он, не говоря ни слова, указал куда-то в сторону трибун. В этот самый миг они оба даже не заметили, как оба ловца отчаянно, наперегонки, камнем летят вниз, рискуя разбиться ради одного-единственного мгновения славы. Роксолана не отрывала взгляда от той части поля, где появились три высокие фигуры в чёрных балахонах, их силуэты были слишком прямыми, слишком слаженными, чтобы казаться случайными зрителями, и двигались они явно в сторону Поттера. На долю секунды по трибунам прокатился ледяной шёпот. — Что-то не так, — тихо произнесла она, наклонившись к Люпину; голос её звучал ровно, но в глазах мелькнула тревожная искра. Он посмотрел на неё с непониманием, и тогда она, чуть нахмурившись, пояснила, словно объясняя очевидное ребёнку: — Я не чувствую холода. И это не от того, что они далеко. Тут что-то другое. Они играют роль… и делают это плохо. Люпин пару мгновений колебался, всматриваясь в её лицо — спокойное, уверенное, почти упрямое. Он давно уже понял это выражение: Роксолана никогда не бросалась словами впустую. Если она что-то чувствовала — за этим стоял ее дар. Он встал со своего места. — Идёмте быстрее. Если вы правы, нам нельзя медлить. Однако в этот момент Гарри Поттер, всё ещё стремительно снижаясь, выхватил из‑под майки волшебную палочку, движение его было резким, отчаянным, но удивительно точным, и воскликнул, перекрывая шум трибун: — Экспекто патронум! Серебристо-белое сияние вырвалось из кончика его палочки — мощное, плотное. Оно не расплывалось дымкой, а било вперёд цельным потоком. Даже с расстояния Роксолана поняла: заклинание выполнено безупречно, без колебаний и страха. Свет ударил в сторону чёрных фигур, и те дрогнули, заколебались, словно потеряли опору. Рука Поттера метнулась вперёд и схватила крошечный, отчаянно трепещущий шарик. Матч был выигран. Гриффиндор победил. Но ликование трибун, взорвавшееся криками и аплодисментами, теперь мало занимало Роксолану и Люпина. Они уже спускались вниз, к полю, и к ним поспешно присоединилась профессор Макгонагалл — губы её были сжаты в тонкую линию. Шаги их звучали по настилу быстро и гулко. Три фигуры в чёрных балахонах барахтались у кромки поля, запутавшись в собственных мантиях. Одна пыталась подняться, но споткнулась и снова рухнула. Над ними грозно нависла мадам Трюк, метла её лежала рядом, а лицо пылало негодованием. Заметив приближение коллег, она обрадовалась, в первую очередь, как ни странно, Роксолане. — А… Профессор Малфой. Подойдите сюда, пожалуйста. Роксолана, преследуемая плохим предчувствием, медленно приблизилась. Когда она остановилась рядом, ее лицо резко окаменело, превращаясь в восковую маску. Из-под ткани доносились возмущённое сопение и весьма нецензурное бормотание — явно не то, что должны были издавать «дементоры», какими эти трое намеревались предстать. Когда ткань окончательно сползла, открылась картина, достойная отдельной лекции о глупости, самонадеянности и показном бахвальстве. Драко. Её племянник, бледный, растрёпанный, с выражением глубочайшего унижения, перемешанного с бешенством, пытался высвободиться из складок балахона. Под ним безуспешно ворочался Гойл, рыча что-то нечленораздельное, рядом Крэбб выглядел так, будто предпочёл бы исчезнуть в земле. Флинт, капитан слизеринцев, уже в третий раз пытался распутать рукава, но только ещё сильнее завязывал узлы. Роксолана медленно выдохнула, плотно сжимая губы, чтобы не сказать лишнего. Она почувствовала, как холодная волна разочарования проходит по позвоночнику. Профессор Макгонагалл стояла рядом, сложив руки так, что одной этой позы было достаточно, чтобы любой ученик предпочёл добровольно пересдавать год. Её взгляд обещал такие дисциплинарные меры, что о них будут вспоминать ещё несколько выпусков подряд. В это время к ним быстрым шагом подошёл Гарри Поттер, наконец вырвавшийся из цепких объятий своих друзей. Он приблизился к Люпину, перекинулся с ним парой слов, после чего вместе с ним подошёл к горе-дементорам с выражением людей, которые уже примерно понимают происходящее и едва удерживаются от смешка. Роксолана шагнула вперёд, чувствуя на себе десяток глаз: профессоров, студентов, игроков, казалось, даже метлы смотрели. Она всё ещё не до конца понимала, что ей делать — жизнь, конечно, готовила её ко многому, но к тому, что её собственный племянник будет позорить род Малфоев перед всей школой, причём в подобном… оформлении, — нет. Однако вмешательство требовалось немедленно. — Профессор МакГонагалл, — начала она спокойно, хотя в голосе прозвучал тонкий холодный металл, — если вы не возражаете, наказание для этих троих назначу я. Совместно с профессором Снейпом, разумеется. И сегодня же напишу отцу мистера Малфоя. Последние слова она произнесла отчётливо, с идеальным аристократическим нажимом, который не сулил Драко совершенно ничего хорошего. Расчёт был максимальным — чтобы он понял не только смысл, но и неизбежность последствий. Драко встретился с ней взглядом. Серые глаза полыхали: стыд, упрямство, злость, отчаянная попытка сохранить лицо. Он открыл рот, будто хотел возразить, но тут же закрыл — слишком много свидетелей, слишком мало вариантов не усугубить ситуацию. Роксолана смотрела на него ровно, не моргая. История магии учит одному: каждый поступок оставляет след. И некоторые уроки действительно лучше усваиваются не из книг, а прямо на практике. В данном случае — на поле для квиддича, под свист трибун, общий смех и пристальный, ледяной взгляд собственной тёти.

***

Вечером Роксолана уже готовилась ко сну, медленно распуская тяжёлые волосы и снимая с пальцев тонкие кольца, когда внезапно вспомнила о Сириусе. За чередой школьных забот, бесконечных проверок, разговоров с учениками, длившихся несколько дней, она и забыла, что хотела узнать у него насчёт предателя. Она помнила, как он, в обличье крысы, сбежал от Уизли. Значит, ей следовало скоординировать свои действия с Блэком и решить, что делать дальше, причём решать быстро, потому что она не терпела хаоса, а происходящее всё больше походило именно на него. Её планы, однако, не будут доведены до конца, поскольку в этот самый момент в её дверь резко постучатся — не робко, не вежливо, а коротко и требовательно, словно тот, кто стоял по ту сторону, не имел времени на церемонии. Роксолана вздрогнула едва заметно, но тут же выпрямилась, бросив взгляд на часы. Время позднее. Слишком позднее для визитов, даже для срочных. Никто не мог тревожить её в такой час без веской причины. Драко — точно нет, поскольку она холодно и безапелляционно пригрозила ему несколько дней не появляться ей на глаза и уже отправила короткое, но предельно ясное сообщение Люциусу. Тогда кто? Она не спешила открывать. Подойдя к двери, Роксолана на мгновение задержала ладонь на ручке, словно оценивая возможные варианты, и лишь затем приоткрыла её настолько, чтобы увидеть гостя, но не позволить ему шагнуть внутрь без приглашения. На пороге появилась бледная Макгонагалл, с застывшими от ужаса глазами, которые казались ещё темнее на фоне её посеревшего лица. Даже её всегда безупречно строгая осанка сейчас была чуть нарушена — плечи напряжены, дыхание сбито. — Леди Малфой, — произнесла она, оглядев Роксолану и заметив, что девушка стоит перед ней уже в ночной одежде. — Собирайтесь. Нужно пройти в Большой зал. В голосе Макгонагалл звучала сдержанная тревога, но Роксолана уловила в нём и нечто большее — растерянность, которую профессор позволяла себе крайне редко. Она медленно приподняла бровь, не отводя взгляда от лица коллеги. — Боюсь, я не понимаю, профессор, — тихо начала она, и в её голосе не было ни суеты, ни паники, лишь прохладная настороженность. — Что могло случиться в такой час, чтобы поднимать весь замок? Макгонагалл на мгновение прикрыла глаза, будто собираясь с духом, затем произнесла почти шёпотом, но каждое слово прозвучало отчётливо: — Сириус Блэк снова в замке. Пауза повисла между ними тяжёлой завесой. — И он пробрался в башню Гриффиндора. Роксолана не ахнула и не изменилась в лице, лишь её пальцы чуть сильнее сжали дверную ручку. В глубине её взгляда мелькнуло что‑то острое. — Понимаю, — стараясь говорить спокойно, ответила она, распахивая дверь шире. — Дайте мне несколько минут, профессор. Думаю, нам всем стоит быть предельно внимательными сегодня ночью.