Дар Роксоланы

Комната была полутёмной и освещалась лишь мягким золотистым светом из небольшой банки, принесенной Роксоланой еще в одну из их первых встреч. Внутри лениво кружились огоньки. За заколоченными окнами тянулась холодная ночь, но внутри было неожиданно тепло — в большей степени, как ни странно, от тишины, стоящей в помещении. Роксолана по уже заведённой традиции пришла после отбоя. На самом деле она рассчитывала на то, что совсем скоро уйдёт обратно: хотела лишь проверить обстановку в хижине и вернуться в тёплую кровать. Дольше находиться здесь сегодня ей не имелось нужды. По крайней мере, так она думала в начале, пока не встретилась с его взглядом. — Надеюсь, у тебя не будет никаких проблем? — спросил её Сириус, не сразу, словно долго подбирал слова. — Вдруг кто-то зайдёт к тебе, а тебя нет в комнате. Придётся отвечать на ряд пренеприятнейших вопросов. И я, боюсь, не смогу тебе ничем помочь. Роксолана на эти слова лишь загадочно улыбнулась, медленно расстёгивая перчатки. — Боюсь, что вряд ли у кого-то из преподавателей возникнет острая необходимость прийти ночью к Малфой, — тихо заметила она, проходя вглубь комнаты. — У нас, скажем так, чисто официальные отношения. Единственный, с кем я более-менее подружилась — это Люпин. Да и тот не будет ходить по комнатам и компрометировать незамужних особ. Он слишком деликатен для этого. В её голосе прозвучала тёплая нотка, и Сириус это уловил. Он кивнул. — Да, это в характере Римуса… — он немного помолчал, словно решаясь задать этот вопрос, и взгляд его на мгновение стал серьёзнее. — Как он? — Я тебе уже говорила, — проговорила Роксолана, машинально поправляя кулон на шее, будто тот помогал ей собраться с мыслями, — что обеспокоена его состоянием. Мой дар буквально кричит о том, что с ним не всё в порядке. Это не просто усталость. Что-то глубже. Сириус напряжённо кивнул снова. И он уже говорил ей, что у Люпина так было ещё с детства. Что есть вещи, которые невозможно изменить, сколько бы ни хотелось. Как бы Роксолана ни пыталась осторожно выпытать подробности — мягко, ненавязчиво, будто невзначай, — он молчал. И в этом молчании было не недоверие к ней, а упрямая попытка защитить бывшего друга. Сириус сидел на полу, вытянув ноги, и крутил в пальцах зачарованную монету. Роксолана, едва переступив порог, сразу заметила его тяжёлый взгляд, направленный в пустоту. Она уже привыкла к подобному состоянию бывшего узника: к складкам между бровями, которые делали его визуально старше своих лет, к напряжённой линии губ, к тому, как он будто бы всё время прислушивается к чему-то внутри себя. За этим всем пряталась личная трагедия и годы, проведённые в неволе, о которых он говорил редко и вскользь. Роксолана замечала, что такое состояние у Сириуса было особенно характерно во время её отсутствия. Одиночество, в буквальном смысле, сводило его с ума. Да и во время их встреч он порой замыкался в себе с этим отстранённым взглядом, не желая идти на контакт, словно опасаясь сказать лишнее. Девушка в такие моменты старалась его не трогать и спокойно сидела напротив, позволяя тишине быть между ними. Иногда, выждав, она осторожно касалась его руки — просто кончиками пальцев, будто проверяя, здесь ли он. И тогда его душа будто отходила от инея, таяла. Взгляд становился живым, в нём появлялся свет, который он, казалось, и сам не замечал. Сегодня, однако, всё было иначе. Постепенно он начал говорить о Хогвартсе — сначала неуверенно, словно ему всё ещё было тяжело открываться перед ней и озвучивать те воспоминания, что упрямо бродили у него в голове. Он говорил о коридорах, о шуме Большого зала, о бесконечных проделках, о том, как они с Джеймсом смеялись до боли в животе. Иногда он запинался, будто боялся, что воспоминание рассыплется, если произнести его вслух. — Мы были невыносимы, — усмехнулся он вдруг, и в этой усмешке мелькнуло что‑то мальчишеское, что жизнь упрямо пыталась из него выбить. — Ты бы нас возненавидела, честно. — Ну не знаю, — тихо протянула Роксолана с лёгким прищуром, присаживаясь напротив него, чуть ближе, чем обычно. — Я, конечно, не святая, но до ненависти меня довести надо постараться. Мне кажется, я бы нашла способ с вами справиться. Он посмотрел на неё внимательнее, дольше, чем требовалось для обычного взгляда. — О, я не сомневаюсь, что нашла бы, — произнёс он уже мягче. — Если бы не была малявкой. И с каждой новой фразой слова текли всё свободнее, воспоминания становились ярче, а его голос — живее. Он уже не прятал глаза, не уходил в себя. Роксолана слушала, не перебивая, иногда задавая короткие вопросы, и в её взгляде было столько искреннего интереса, что Сириусу становилось легче дышать. Он рассказывал о проделках так, словно и правда снова проживал их. Как однажды они с друзьями решили «немного украсить» Большой зал к Хэллоуину, но перепутали заклинания: вместо милой гирлянды тыкв получилась целая орда мелких, но крайне решительных летучих светильников. Они носились по залу, огрызаясь световыми вспышками, а первокурсники разбегались кто куда, пока профессор Макгонагалл не вышла, задвинув мантию как боевое знамя. — Когда она посмотрела на нас поверх очков, — вспоминал он, почти смеясь, — я подумал, что превращусь в тыкву прямо на месте. — Ага, и Джеймс бы тебя потом на Хеллоуин поставил у входа, — откликнулась Роксолана. Он хмыкнул, покачав головой, но в глазах мелькнуло весёлое. Он продолжил, уже размахивая руками, будто показывал всё заново: как они спрятали его сову в сундук — по доброте душевной, как он клятвенно уверял — и насколько оскорблённой она была последующие три дня. — Она на меня смотрела, как на предателя, — рассказывал он. — Молчала демонстративно. Даже крылом не хлопала. — Ещё бы, — протянула Роксолана. — Если бы меня закрыли в сундук, я бы тоже молчала. Ну… пару часов. — Пару часов? — Он поднял бровь. — Вот уж не сомневаюсь, что тебе хватило бы и пятнадцати минут, чтобы всех там перевоспитать. И он снова засмеялся — легко, по‑настоящему. Как будто чем больше говорил, тем меньше тени оставалось у него внутри. — Джеймс ведь… — Роксолана замялась, сцепив пальцы на коленях. Ей не хотелось звучать навязчиво, но и притворяться равнодушной она больше не могла. — Он для тебя больше, чем просто друг. Сириус усмехнулся краем губ, но на этот раз без привычной колкости. На несколько секунд между ними повисла мягкая тишина. В хижине было почти совсем тихо, и от этого его голос прозвучал особенно близко. — Да, — сказал он наконец. — Он был первым, с кем я познакомился в поезде до Хогвартса. Я тогда… — Сириус пожал плечами, будто это ничего не значило, но в голосе прозвучала нота, которую он обычно прятал. — Я тогда ещё не знал, кем буду. Только знал, кем быть не хочу. Он коротко усмехнулся. — А Джеймс сел напротив и начал болтать так, будто мы знакомы сто лет. Без вопросов о фамилии, без этого… — он неопределённо повёл рукой, — всего, что обычно следует за словом «Блэк». С ним мне впервые не нужно было притворяться кем‑то удобным. Роксолана слушала внимательно, не перебивая. — Это, наверное, очень много значит, — тихо сказала она. — Значит, — кивнул он и посмотрел на неё чуть внимательнее. — Ты сейчас так говоришь, будто понимаешь. Она отвела взгляд, будто заинтересовалась трещиной в полу, хотя прекрасно знала её наизусть. — Может, понимаю, — ответила она спокойно. Сириус не улыбнулся — но в его взгляде мелькнуло что‑то мягкое, благодарное. — Знаешь, Роксолана, ты странная. — Спасибо большое, — она подняла на него взгляд и выдержала его без колебаний. — Я уже перестала считать, сколько раз ты мне это говорил. Думаю, мне пора заводить коллекцию. — Это не оскорбление, — серьёзно сказал он. И в его голосе не было привычной игривости. — С тобой хочется рассказывать вещи, которые я обычно не рассказываю. По крайней мере… не должен был бы, — он будто сам удивился собственным словам. Она подняла на него глаза, и на этот раз улыбка у неё вышла совсем маленькой, но настоящей. — А с тобой, Блэк, оказывается, можно смеяться. Он выгнул бровь. — Оказывается? Да если хочешь знать, в более молодые годы я только этим и занимался. — Ты сейчас говоришь так, будто тебе сто лет. — Иногда ощущение именно такое. Она внимательно посмотрела на него — на тени под глазами, на едва заметную усталость, которую он тщательно скрывал за бравадой. И вдруг поняла, что ей больше не хочется его поддевать. Не так, как раньше. Раньше её колкости были щитом. Теперь — всего лишь игрой. — Знаешь, — сказала он тихо, — тебе идёт, когда ты не притворяешься. Она замерла, будто не сразу поняла, что он имеет ввиду. — А я притворяюсь? — Часто, — беззлобно отозвался он. — Ты умеешь быть резкой. Умеешь делать вид, что тебе всё равно. — он на секунду задержал на ней взгляд. — Но не сейчас. Она замерла, будто не сразу поняла, что именно он имеет в виду, и почувствовала, как что-то внутри смещается с привычного места. Сириус отвёл взгляд первым, как будто ему стало неловко от собственной откровенности. Роксолана молчала всего мгновение, но этого хватило, чтобы собраться с мыслями. Она давно обдумывала то, о чём собиралась сказать, и всё не решалась. Сириус, лениво откинувшийся на скрипучие доски, заметил перемену в её лице и прищурился. — Что? — спросил он с лёгкой усмешкой. — Только не говори, что сейчас начнёшь читать мне мораль. Я слишком молод, чтобы становиться примерным. — Нет, — спокойно ответила она. — Не мораль. Просто… кое-что, о чём ты, возможно, не думал. Он повёл плечом, словно соглашаясь выслушать, но на лице его уже мелькнула привычная защитная насмешка. — Ты ведь понимаешь, — начала она медленно, подбирая слова осторожнее обычного, — что из всей вашей компании ты по-настоящему был ближе всего к Джеймсу? Сириус хмыкнул, будто не видел в этом ничего особенного. — Это и так все знали. Мы были… — он замялся, — неразлучны. — Все знали, — кивнула она. — Но, может быть, не все понимали, что это значило для остальных. Он уже открыл рот, чтобы что-то возразить, но Роксолана продолжила, мягко, но настойчиво, не давая ему спрятаться за лёгкостью. — Вы с Джеймсом были как две половины одной и той же катастрофы. Всегда впереди, всегда первые, всегда самые громкие. Люпин был рядом, но скорее как тот, кто удерживал всё это в рамках, не давая вам окончательно снести крышу Хогвартсу. Сириус чуть улыбнулся, но улыбка вышла рассеянной. — А Питер… — она помедлила, и это молчание оказалось тяжелее слов. — Питер был рядом, но не внутри вашего круга так, как ему, наверное, хотелось. Улыбка на лице Сириуса потускнела. Он перестал притворяться, что разговор его не задевает. — Питер был нашим другом, — сказал он тише, и в этом тоне не было бравады. — Был, — мягко согласилась Роксолана. — И, возможно, он сам верил в это больше всех. Но дружба тоже бывает разной. Не одинаковой. Неравной. Иногда кто-то смеётся вместе со всеми, а внутри всё равно чувствует, что стоит на шаг позади. Что его терпят, а не выбирают первым. Сириус резко выпрямился, словно слова её ударили точнее, чем она рассчитывала. — Джеймс никогда не относился к нему свысока. — Я не говорю, что относился, — спокойно ответила она, и в её взгляде не было обвинения. — Я говорю, что Питер мог это чувствовать. Особенно рядом с вами двумя. Ты — яркий, бесстрашный, дерзкий. Джеймс — талантливый, харизматичный, за таким идут не задумываясь. Люпин — умный, надёжный, тот, кого уважают даже враги. А Питер? — она чуть пожала плечами. — Он всегда был… четвёртым. В комнате стало тише. Сириус отвёл взгляд, и впервые за весь разговор в нём не было ни насмешки, ни привычной лёгкости. Только усталость — и что-то ещё, похожее на сомнение. — Ты хочешь сказать, что он предал нас из-за этого? — спросил он, и голос его стал глухим, будто он говорил не с ней, а с собственной памятью. Роксолана покачала головой. — Я не пытаюсь оправдать его. Предательство — это выбор. Всегда. Но иногда предательство начинается задолго до самого поступка. С маленькой обиды. С ощущения, что тебя не замечают. Что ты нужен, только пока стоишь рядом с кем-то более важным. Он медленно вдохнул, провёл рукой по волосам — жест, в котором не было ни позы, ни показной небрежности. Только усталое желание разобраться. — Мы не замечали, — тихо сказал он. — Конечно, не замечали, — ответила она. — Вы были слишком заняты тем, чтобы быть собой. Сириус мрачно уставился в серые глаза своей собеседницы. Перед его глазами будто сами собой вспыхнули старые сцены: Джеймс, смеющийся так, что заразиться его смехом было невозможно не всем вокруг. Он сам, подхватывающий очередную безумную идею. Римус, качающий головой, но всё же идущий следом. Питер, тоже смеющийся — чуть громче, чуть поспешнее, словно стараясь доказать, что он здесь свой. И вдруг от этих воспоминаний стало не тепло, а мучительно горько, будто кто‑то подменил вкус. — Мы не выгоняли его, — тихо сказал Сириус, и в голосе его прозвучало упрямство, обращённое скорее к собственной совести, чем к ней. — Мы брали его с собой. Всегда. Везде, — он произнёс это так, словно сам хотел поверить в неоспоримость этого аргумента. — Да, — спокойно ответила Роксолана, не отводя взгляда. — Брали. Но иногда человеку мало того, что его просто берут с собой. Ему нужно чувствовать, что без него не получится. Что если его не будет, всё рассыплется. Она говорила негромко, без нажима, и именно поэтому её слова попали точно в цель. Сириус нахмурился, будто собирался возразить, отмахнуться, обесценить её вывод, но не нашёл, чем. Он вспомнил, как часто они с Джеймсом переглядывались без слов, понимали друг друга с полувзгляда, как легко принимали решения вдвоём, а остальные уже просто присоединялись. Для него это было естественно. Для Джеймса, наверное, тоже. Но как это выглядело со стороны? — Ты думаешь, мы сами этого не замечали? — спросил он, и голос его стал глуше, будто в нём впервые прозвучало сомнение. Роксолана чуть склонила голову, подбирая слова. — Думаю, вы были молоды, — ответила она. — И очень уверены в своей дружбе. Уверены, что если держите кого‑то рядом, смеётесь с ним, делите опасности и шалости, то этого достаточно. Иногда этого правда достаточно. А иногда — нет. Сириус долго молчал. Потом он криво усмехнулся, но в этой усмешке не осталось прежней беспечности — только попытка спрятать растерянность. — Замечательно, — протянул он. — Теперь ты ещё и заставила меня чувствовать себя виноватым за то, что я дружил с Джеймсом слишком сильно. Прекрасное достижение. Она едва заметно улыбнулась, но в её улыбке не было ни насмешки, ни торжества. — Не виноватым, — тихо сказала она. — Просто… хотела, чтобы ты задумался. Ты не похож на человека, который боится думать о сложных вещах. Он поднял на неё глаза. В них мелькнуло что-то тяжёлое, непривычное — не ярость, не бравада, а усталая честность человека, который вдруг увидел прошлое под другим углом. — Знаешь, — медленно проговорил Сириус, — хуже всего то, что я ведь никогда об этом не думал. Ни разу. Мне казалось, если мы вместе проказничали, если Питер смеялся, если он бежал за нами в очередную авантюру — значит, всё было по-настоящему. Значит, этого хватало. Он закрыл глаза на секунду, и провёл ладонью по лицу, задержавшись пальцами у переносицы. — Мерлин… — выдохнул он почти беззвучно. — Если бы Джеймс услышал твои слова, он бы сначала начал спорить. С жаром, с убеждённостью, что мы были лучшими друзьями на свете и что никто не смел сомневаться в этом. А потом… — Сириус открыл глаза и посмотрел куда‑то мимо неё. — Потом он бы замолчал. И стал бы думать. — Потому что понял бы, — сказала она мягко. Сириус снова посмотрел на неё, и на этот раз в его взгляде не было защиты. Только странное, тихое признание: он слышит её. И, возможно, впервые за долгое время позволяет себе меняться. — Ты ведь понимаешь, — добавил он спустя паузу, — что мне проще было бы разозлиться на тебя? — Понимаю, — кивнула она. — Но ты не разозлился. Он чуть качнул головой, будто сам удивляясь этому. — Видимо, с тобой это сложнее, чем с остальными. Сириус больше не выглядел человеком, который с удовольствием вспоминает старые проделки. Теперь за каждой такой историей будто проступало что-то ещё: не только смех, не только юность, но и трещины, которых они тогда не замечали. Наконец он снова заговорил, и голос его стал тише, чем прежде — почти осторожным, как будто он боялся услышать ответ, но ещё больше — не услышать его. — Расскажи мне, как это могло выглядеть со стороны. Без прикрас. Роксолана подняла на него взгляд и впервые увидела, что он действительно слушает. Не прячется за насмешкой, не превращает всё в шутку, не убегает от неприятной мысли лёгким жестом или вздёрнутой бровью. Он сидел немного сутулившись, руки сцеплены, и в этой позе было что‑то непривычно открытое. Она ответила так, как бы ответила человеку, который наконец решился услышать правду. — Со стороны это выглядит так, будто у вас был центр — ты и Джеймс. Двое, вокруг которых всё держалось. Люпин… был тем, кого этот центр притягивал. Потому что он был вам нужен. Дорог. А Питер… — она чуть помедлила, выбирая слова, — он крутился по орбите, надеясь, что однажды станет таким же важным. Но так и не стал. Сириус стиснул челюсть — не от злости, а от того, что что‑то внутри болезненно заскрипело. — Мы никогда не думали, что он может… — голос стал хрипловатым, будто натянутая струна. — Мы считали его другом. — Он и был другом, — мягко сказала она. — Просто дружба бывает разной. Иногда она держится на восхищении. А восхищение легко превращается в зависть. Особенно когда человек всё время стоит в тени тех, кто светит ярче. Он молчал долго. В его глазах промелькнуло не безумие и не ярость, а узнавание. Осознание, которое он всё эти годы гнал от себя. — Ты думаешь, мы сделали его таким? Она покачала головой. — Нет. Каждый выбирает сам. Но… — она вздохнула, — возможно, он всегда чувствовал, что никогда не станет для тебя тем, кем был Джеймс. Слово «Джеймс» ударило по нему как всегда — резко, почти физически. Он резко вдохнул, будто весь воздух в комнате стал острее. — Джеймс спас бы его. Даже после всего. — Именно, — тихо сказала она. И в этом «именно» вдруг оказалось больше смысла, чем он ожидал. Он посмотрел на неё — впервые не как на союзника в сложной игре и не как на преподавателя, которую стоит слушать, пока она полезна. И не как на Малфой — привычное, почти автоматическое недоверие исчезло. Он посмотрел на неё просто как на девушку, что сидела напротив в старой хижине, освещённой луной, — спокойную, внимательную, неожиданно близкую. — Ты слишком мудра, — пробормотал он, будто сам себе удивляясь. Она коротко усмехнулась, чуть наклонив голову. — А ты слишком упрям. Он хмыкнул — тихо, но тепло. Между ними повисла пауза. — Знаешь… — вдруг сказал он, прищурившись, будто всматриваясь в неё так, как раньше вглядывался в карту Мародёров, — ты напоминаешь мне его. Когда смотришь так. Будто видишь насквозь. И не осуждаешь. — Это комплимент? — она усмехнулась чуть дерзко, но глаза блеснули. Он медленно кивнул. — Очень опасный комплимент. Она тихо рассмеялась — почти беззвучно, лишь чуть дрогнули плечи. — Если выберемся из этого, — сказал он, — я расскажу тебе, как мы однажды украли ингредиенты у Слизнорта и подменили его зелье на… ну… скажем так, на нечто, что заставило его говорить только рифмами три дня подряд. — Обещаешь? — спросила она так, будто хотела удержать этот миг ещё чуть‑чуть. — Клянусь честью мародёра. — Это звучит сомнительно. — Так и есть. Они оба засмеялись — приглушённо, будто боялись спугнуть хрупкое ощущение неожиданной близости. И Роксолана вдруг поймала себя на том, что ей тепло. Не от огня — его в хижине не было. А от того, что рядом с ним исчезала обычная осторожность, будто он непроизвольно создавал вокруг себя пространство, в котором можно дышать свободнее. И Сириус… Сириус почувствовал, как впервые за долгие годы рядом с кем‑то не нужно держать стены. Его собственные тени отступили — не исчезли, но стали терпимыми. И это ощущение удивило его сильнее, чем любая магия.