Часы для Айлин

Коля так и мстил Алине, возможно, он ревновал ее к тому, что она увела Вартана. Не было никакой Алины Бахчеевой: Вартан был прежним. Нормальным другом с нормальными интересами, интересовался фишками и его коллекцией крышек от пива, которые он собирал на улице. Алина Бахчеева пришла в новый класс и Вартана вообще как подменили. Для Коли он стал зомби. Как будто роль Вартана играет какой-то дурацкий актер-пародист. Алину достали его идиотские шуточки про Агату Кристи и убийства. Как будто по-английски говорят только люди, которые убивают. Но она кое-что знала: подростки часто склонны к идиотским шуткам, на которые и реагировать не стоит. Как будто после той дурацкой шутки про Алину Кабаеву, упавшую с бруса и разбившую лицо в хлам, она вообще будет реагировать на этот бред. Рано или поздно самому Коле надоест то, что он говорит. Поняв, что Алина для Вартана интереснее, она бы на его месте поискала других друзей, благо в большом классе из тридцати шести человек это не должно быть проблемой. Но Коля повис на Вартане. Он хотел своего друга назад и вовсе не собирался заводить новых друзей (в этом классе или в другом). Айлин еще не знала, что не вся подростковая психология объясняется только интернатом. Там стоило всего один раз наложить в штаны и тебя будут игнорировать ровно до тех пор, пока ты не уйдешь. Алексей Минаков отказался от общения с другим Алексеем только из-за того, что он всего лишь один раз обмочился в постель. А ведь они дружили месяцами, еще до того, как пришла Алина. Но она не знала, что некоторые друзья очень приставучие и совершенно не хотят забывать друг друга. Равно как и есть примеры любви между мужчиной и женщиной, на которую никто и никак не может повлиять. Однажды Валентина Васильевна заболела, а классной руководительницей стала Надежда Александровна. Ничем хорошим это ни сулило. Ведь Алина про себя уже давно прозвала ее Генератор кашля. Она не лечилась, не выздоравливала, совершенно не хотела позаботиться о своем здоровье. Даже не извинялась. Ее вечная манера рассказа: говорит в классе три минуты, из них только минута приходится на кашель. Это изрядно бесило Алину. Но она поняла, что у Николая и Надежды Александровной какие-то неофициальные отношения, что-то вроде служебного романа. Неофициальные отношения между взрослым и ребенком, как будто она — учительница ребенка какой-то знакомой семьи. Поправляет его галстук, бабочку, причесывает и расчесывает, персонально отпускает его с урока. Да кто вообще такая Надежда Александровна для Николая? Он — племянник, а она — тетя какой-нибудь сестры? Еще какие-нибудь знакомые или родственные отношения? Настал такой момент и стало известно, что класс отправится на экскурсию в один из местных ДК или камерных залов. Поедут туда сначала на пустом или полупустом автобусе, за детей заплатит школа. Затем, дети отправятся на автобус — уже сами, и должны будут ехать до дома за свои деньги. Надежда Александровна объясняла: — Сколько стоит проезд на маршрутке? — Десять рублей, — незаинтересованно сказала Айлин, совершенно не поднимая руку. Когда речь идет о безвольной трате денег, поднимать руку вообще бессмысленно. Ее и не предупреждали. — Хорошо, дети, десять рублей, так десять рублей. Например, ты — Александр, — она указала на одноклассника, который становился жертвой «приколов Коли». Это якобы он имеет такой почерк и пишет так, что кура лапой напишет лучше. — Ты у нас не живешь поблизости, а ездеешь в школу на автобусе, насколько я знаю. Скажи родителям завтра, чтобы тебе дали на проезд не десять рублей, а двадцать, иначе ты не уедешь к себе домой. «Вот как? У них большая касса для сдачи? Детей они отправят за счет школы, а возвращать назад не будут?» «Да, и обязательно говорить „родители“, как будто их двое во всех семьях». Наступил следующий день. Ученики шли до ближайшей автобусной остановки. Мама Алины не осталась в стороне: она была рядом. Алина держала за руку Вартана и очень не хотела его отпускать. Сразу за Алиной она видела перед собой того самого Николая, вечно всех разыгрывающего любым нужным ему способом, даже обидеть не гнушается. Он прихрамывал и Алина быстро заметила, что его шаги рассинхронизируются с ритмом марша. Еще когда она жила в Казане, а Ляйсан и Чулпан привезли первый в их семье DVD-плеер, году так в 2004, они купили один концерт. Айлин часто смотрела его, особенно следила за барабанщиком: он был широкоплечным мужчиной среднего роста с черными волосами и отбивал довольно сильные и ритмичные партии. Поэтому ритм всегда был внутри Алины. То, что она заинтересовалась музыкой, не было случайностью. В детстве она играла на балалайке, а у отца была губная гармоника. Балалайка была вещью, которая объединяла Айлин и Наилю. То, что Николай шагает против ритма не было для нее секретом. Но заметить то, что он прихрамывает и лажает в ее случае можно было даже если бы она не увлекалась музыкой. Она периодически наступала на его обувь, хотя шла ритмично. Поняла, что он хромает. Николай обернулся и сказал: — Ты бьешь по моим подошвам. Алина никак не ответила. Она научилась молчанию в интернате и не хотела отвечать. Если ее считают упавшей с бруса Алиной Кабаевой, ее будут считать упавшей с бруса Алиной Кабаевой. Ей также вспомнился Толик: сам обоссался, а сказал тому священнику, подарившему учреждению матрацы, что это якобы Алина имеет проблему с мокрыми постелями. Кстати, потом он еще раз обоссался, как бы в наказание. В те годы Алина все больше начала сомневаться в религии, Боге, и прочей духовности. Священник — это не Бог, даже не заместитель, не адвокат и менеджер Бога. Обычный человек, которого точно также можно ввести в заблуждение. Впрочем, это не доказывало, что самого Бога именно не существует. Проходит минут тридцать. Просто шли они долго: им надо сесть на большой полупустой автобус, на маршрут, которым в час пик никто толком не ездят. «Просыпается» Надежда Александровна, которая даже кашлять перестала. Наверно из-за того, что не разговаривала. Видит, что Николай уже второй или третий раз оступается и хромает. Затем, она принимает разумное решение: сделать так, чтобы Николай шел примерно на полметра впереди от Алины и Вартана, чтобы скомпенсировать его хромоту. Ну, надо же! Учительница находится в близких отношениях к Николаю, знает, что тот хромает, знает, что тот может оступаться, и все равно делает так, чтобы это произошло. Позже исправляет свою же собственную ошибку. А может надо не делать ошибки, которые нужно исправлять, а вообще не делать их изначально? Затем Алина и Вартан садятся на автобус вместе со всем классом. Здесь без приключений и происшествий. Чулпан садится на следующий за ними автобус, чтобы не мешать Алине и Вартану. Она сомневалась, что в автобусе с учителем вообще что-то может произойти. Добираются до какого-то ДК. Класс заходит в помещение, мама Алины стоит неподалеку. Сама Алина увидела перед собой какие-то красные, немного потертые кресла, больше всего похожие на цирковые. — Это что, Вартан, цирковое представление? — она спросила его, как будто он сам был организатором поездки. — Не знаю, Алина. Посмотрим. На сцену вышли четыре человека, мужчины. Один был точно седой и казался самым старшим, другие очевидно среднего возраста. Каждый из них держал свой саксофон: два из них были золотыми, другой серебрянным. Посередине сцены стояла одна микрофонная стойка. Седой подошел и представился: — Здравствуйте, меня зовут Александр Осипов. Я преподаватель музыкальной школы №2 по классу саксофона. На этой сцене стоят четыре моих взрослых ученика, которых я когда-то давно выпустил еще в конце восьмидесятых. Прошу, пожалуйста, представьтесь. Сначала подошел первый: — Здравствуйте, меня зовут Станислав Марков. Я играю на альт-саксофоне. Апплодисменты. Потом второй со своим серым саксофоном. — Здравствуйте, меня зовут Антон Карадайкин. Я играю на баритон-саксофоне. Снова аплодисменты. Айлин заметила, что этот же саксофон был самым большим. Потом третий. — Здравствуйте, меня зовут Лев Новоселов. Я играю на тенор-саксофоне. Все еще аплодисменты. Затем музыканты сели на три кресла и затихли. Стали как будто живой декорацией. Айлин немного усмехнулась, вспомнив в своей душе живой щит из «Карателя», а преподаватель начал свой рассказ. Саксофон собрал американский изобретатель Уильям Сакс в 1920-е годы в Америке. Айлин понравилось то, что он начал с нероссийского происхождения саксофона. После этого, он рассказал о диапазонах и тональностях саксофона, особенностях игры на нем, сравнивал разные саксофоны. Все это Айлин позже нашла в Интернете поскольку она забыла оригинальный монолог. Ей запомнилась только одна фраза, произнесенная преподавателем перед тем, как они начали играть. — И запомните ребята: пока есть саксофон, пока есть джазово-эстрадное отделение музыкальных школ, пока вообще есть джаз — есть и высокая культура в музыке. Если джазово-эстрадное отделение исчезнет, если перестанут играть джаз, если саксофон станет не модным или непопулярным инструментом, то никакой высокой музыки больше не будет. Останется только культур-мультур и аранжировки невнятной степени. Затем последовательно играли каждый из трех саксофонистов. Надежда Александровна была со своим классом. Чулпан, закашляв (она сильно заболела) вышла из класса, чтобы не смущать Алину. Не хватало еще, чтобы та начала орать, как только ее услышит. Алина слышала, что мама задыхается, ее как будто кто-то сильно душит, но постаралась проигнорировать это. Вполне получилось. * * *   Что до джазового выступления этих музыкантов, конечно, Айлин очень понравились сами музыканты. Но не менее вероятно, что это был банальный продакт-плейсмент самой музыкальной школы. Впрочем, на этот класс продакт-плейсмент никак не повлиял. Алина не припомнит, чтобы кто-то вообще обсуждал саксофон после того дня в ДК. По поводу музыки позже она поняла следующее. Понятно, что никуда не исчезнет джаз, поп-рок, рэп, и прочая современная эстрада. Понятно, что останутся исполнители классики эпохи барокко, но самой высокой музыкой Айлин считала только церковный орга́н. Более этого, в историческом контексте Айлин считала элитой в музыке одних только композиторов (как-то Бах, Бетховен, Шопен, Моцарт, Штраус). Сама музыка исполнялась в сомнительных заведениях, как-то рестораны, пабы, тем же быдлом и для быдла, которое сейчас слушает «культур-мультур». Причем быдлом были как музыканты (пианисты, скрипачи), так и те, кто их слушал. Играли они, зачастую, фальшиво и не без алкоголя в крови. Очень редко были профессионалами. Да, композиторы были элитой, но, увы, не люди, которые слушали эту музыку. И даже не люди, которые ее играли. Культурным деятелям, заявляющим об антикультуре не помешало бы спуститься на землю, и не вспомнить, чем в истории был репертуар типичного камерного зала. Пьяные скрипачи, пьяные пианисты, не попадающие духовики, пьяные оперные (причем, только светские) исполнители — все это черта того так называемого «элитного времени». От всего этого современный культур-мультур (плохая поп- и поп-рок-музыка) отличается только развитым качеством фонограммы и наличием там не пьяных оперных исполнителей, а псевдовокалистов, стоящих под кайфом и пытающихся петь под плюс (то есть под фонограмму голоса накладывают второй голос). Но классики обвиняют рокеров и совсем не хотят посмотреть на своих коллег периода так три века назад. И то, что эти факты преуменьшают — для нее еще один плевок в школьную историю. Да и вообще, в историю, в которую верит «толпа». По сути Айлин пришла к точке зрения, что только органно-церковная музыка действительно была высокой, лучшей, настоящей классикой. На всю эту пьяную шантрапу (которая иногда играла музыку эпохи барокко) ее симпатии не распространялись. И ей стало очень жаль, что вместе с революцией в России, сменой идеологической парадигмы и действующего строя власти, исчезло по-настоящему хорошее, доброе, вечное и искреннее — органная музыка. А ее она ставила выше таких же показных, пьяных «бароккеров». Ей, конечно, нравилось одно произведение Баха, одно произведение Чайковского, одно произведение советского Свиридова (а тот факт, что его музыку использовали в пропагандистских целях — вставляя в пропагандистскую новостную программу — лежит лишь на совести пропагандистов). Какой-то старый немецкий вальс Штраусса, прослушанный еще на уроке музыки эпохи казанской квартиры. Одно произведение Римского-Корсакова. Но большее очарование она все равно видела в орга́не и церковной музыке, а не в этих псевдоэлитистах, критикующих «культур-мультур». Прочитав Иосифа Бродмана, пианиста начала двадцатого века, она не соглашалась с его мнением, что играть на орга́не несопоставимо проще, чем играть на фортепиано. Якобы из-за того, что на фортепиано продвинутая механика клавиш, и нужно играть громко, тихо, и вообще — неодинаково. При этом фортепиано всего лишь с тремя педалями, а орга́н может иметь более двенадцати ножных педалей. Можно предположить, что Иосиф Бродман судил по примитивным ручным орга́нам с одной клавиатурой и ограниченным количеством ножных педалей (или вообще без них, такие тоже были), но никогда не видел большого орга́на. Также в большом орга́не обычно три или четыре клавиатуры, каждая отвечает за свою октаву (так что орга́н дает такой бас, которого не дает фортепиано). * * *   Через некоторое время Айлин начало казаться, что весь этот продакт-плейсмент саксофонов, прикол с ДК и требование дать детям больше денег на проезд, чем им нужно, мотивировалось скорее ветрянкой и закрытым кабинетом. Айлин узнала, что из всей школы, а это более тысячи учеников, только они должны были куда-то идти. Разве что не потребовалось сдавать деньги на это, впрочем, как будто от этого легче. Айлин и Чулпан доехали на автобусе до дома. Этот день мог бы обернуться неприятным приключением, таким же, как интернат, но не обернулся. Основные приключения ждали Айлин позже. Она очень хотела, чтобы классной руководительницей стала именно Валентина Васильевна. Потому, что та очень сильно помогла ей, а Надежда Александровна помогает только Коле.