Перепереезд

«Я: отстой Я: какого хуя Я: блин» Голова гудела так, словно внутри нее какой-то идиот не мог выключить сигнализацию своей старой тачки. Я откинулся на спинку стула. Тот слегка скрипнул, тем самым нарушив гробовую тишину в комнате. Я ещё раз бегло просмотрел кучу хлама, лежащую на моём рабочем столе: тетрадки, книжки с закладками, роль которых играли высушенные листья, всевозможные стикеры, пестревшие на страницах учебной литературы, и ноутбук, на экране которого мягким светом горел сайт, информация которого была явно из не самых надёжных источников. Мое разгорячённое, видимо, от злости лицо приятно обдувал старенький вентилятор, не слишком устойчиво мною поставленный на груду бумаг. Весь этот хлам укрывал светлый полупрозрачный тюль, а плотные шторы мягко стекали к полу, образуя причудливые драпировки в местах, где ткань касалась краев стола. Все эти наспех раскиданные по столу вещи сводили с ума. Ещё с детства меня приучали к полному порядку и контролю всего, что меня окружает. Можете называть меня перфекционистом, более того, я являюсь, пожалуй, худшим и самым ярким примером этой странной черты человеческого характера. Я привык действовать как робот: по строго заданной и уже изученной программе, ведь, согласитесь, так с трудностями справляться в разы легче. И больше всего на свете меня раздражает, когда кто-то препятствует моему желанию действовать по плану. Через некоторое время он всё-таки соизволил ответить: «К: че опять, жопа» Я мысленно улыбнулся. Он никогда не отличался особым красноречием. Таких людей, как он, нужно читать более глубоко, нежели остальных, так же и фразы, сказанные ими, стоит трактовать немного глубже, чем кажется. Так, к примеру, весь его характер, да и всего его в целом можно было описать одним лаконичным, но не слишком цензурным словом: задница. Спросите любого его знакомого или даже его собственную мать — такова была натура этого человека. Но эта самая задница с каждым днём раскрывается с разных совершенно невероятных сторон. Задница становится все более сухим и узким его определением, даже скорее обобщением всех его качеств. Как много, оказывается, в этой заднице такого, чего ты не ожидаешь там увидеть. И как мало людей, которые действительно захотят в этой заднице копаться. Вот в этом-то и была вся его суть. Наверное, поэтому я снисходительно улыбнулся его чёткому и лаконичному сообщению. «Я: он опять не пришёл К: кто» Мою голову снова пронзила острая боль, которая обычно и бывает при стрессе или сильной усталости. «Я: чувак, с которым я проект делаю К: какой чувак» Я закатил глаза. Он, к сожалению исключительно для него самого, узнавал обо всем, что происходит в моей жизни. И не может быть такого, чтобы он не был в курсе, о ком идёт речь. «Я: который с серёжкой в ухе К: который гей? К: аа тебе типа ночь обломали К: ты из-за этого злишься, да?)) Я: блять нет К: ой не пизди))» «Как всегда, в своем репертуаре», — подумал я, вглядываясь в ночное небо. Даже звёзды, видимо, не сулили мне ничего хорошего, ведь из-за расплывчатых огней мегаполиса позади и уличных фонарей на нашей тихой улочке их попросту не было видно. Только темно-синее небо окутало спальный район у окраины шумного города, как и мой мозг видимо окутала тёмно-синяя субстанция, мешающая нормально думать. «Я: я же говорил. Мы этот чёртов проект уже вторую неделю не можем доделать. Он в школе говорит, что его часть почти готова, а как мне её пора относить, то нихуя, нигде не отвечает, говорит, что занят» Ответ не заставил себя долго ждать: «К: найди себе уже хоть одного-единственного друга-ботана на весь Джерси, чтобы больше не мучиться. Ничему тебя жизнь не учит, Брофловски» Вот бы найти хоть одного обычного друга в этом сраном Джерси, чтобы перестать наконец общаться с тобой, идиот. «Я: иди нахуй, Картман» Уже давно отношение к нему у меня меняется каждые несколько минут. Знаете, есть такие фильмы, где главный герой вынужден сотрудничать с другим героем, который его очень сильно раздражает. Но без этого идиота главному герою свою задачу не выполнить, поэтому они и вместе. И вот они попадают из-за этого идиота в идиотские ситуации на потеху сценаристам и зрителям, которые заливаются идиотским хохотом и строят свои идиотские догадки, какие же эти идиоты хорошие, на самом деле, друзья-идиоты. Так вот, это и есть мы с Картманом. Как бы сильно я не хотел от него отделаться, у меня это никак не получалось. Я швырнул телефон на кровать и накинул лёгкую ветровку прямо на домашнюю футболку. Взяв с собой кружку с практически остывшим чаем, я выскользнул в узкий коридор и направился к двери, выходящей на задний двор. Мой «партнёр» по проекту уже точно не придет, так что пора уже остудить закипающую от злости на весь мир голову. Было уже совсем поздно. Я уютно устроился на маленьком походном стульчике возле входа и поставил кружку на мокрый от дневного дождя подоконник. Закрыв глаза, я вдохнул грудью побольше прохладного ночного воздуха. Соседские собаки — две лайки огромных размеров — уже улеглись спать в свои деревянные будки и, видимо, мирно сопели, ведь их пронзительного и раздражающего лая я не услышал, чему был очень рад. Где-то недалеко иногда проезжали машины, от чего темнота — единственное, что я видел, так как глаза мои все ещё были прикрыты, — наполнялась маленькими пятнами света периодически на несколько секунд. Выросший за долгое время газон на нашем дворе тихо перешёптывался с другими газонами, шелестя маленькими травинками на ветру. Казалось, будто время на нашем заднем дворе остановилось. По крайней мере, мне бы очень хотелось, чтобы это было именно так. Как же сильно не хотелось покидать этот уютный прохладный вечер. Как много неприятного меня ждало за входной дверью собственного дома. Как много плохого ожидало меня на следующее утро, а в школе, а по дороге домой? «Меньше таких пессимистичных мыслей в голове, больше таблеток от нервов в день», — подумал я про себя. А я ведь никогда не слыл нытиком, каким меня, к моему большому сожалению, можно назвать сейчас. Даже в трудные моменты моей жизни я ругался и нервничал, но боролся до конца. Никогда у меня не было желания опустить руки, закрыться в комнате и не выходить никогда оттуда к людям. Возможно, переезд и смена обстановки вокруг, а, возможно, просто взросление сыграло в этом свою роль. Сейчас трудности я переживаю гораздо хуже, нежели пять лет назад. Вообще, много чего поменялось за те злосчастные пять лет. В Южном Парке мне жилось куда лучше, нежели здесь, в Нью-Джерси. Большой город даёт человеку много возможностей, но забирает как будто бы частичку чего-то у тех, кто приезжает сюда из маленьких городов. Я часто ловил себя на мысли, что теряюсь от вида многочисленных небоскребов центра, путаюсь в множестве маленьких улочек спальных районов и вообще не могу свыкнуться с мыслью, что вот уже пять лет живу тут. Люди здесь тоже другие: какие-то более сложные, с одной стороны, и слишком простые, с другой. Я сам никогда не мог себе толком объяснить, что мне тут не нравится, а кому-то другому не объясню и подавно. Просто что-то внутри постоянно гложило меня, что я должен быть не здесь, а там, в Колорадо, среди хвойных лесов, вечного холода и виднеющихся в дали склонов гор — в злосчастном Южном Парке. Ещё немного посидев, я вдруг услышал ругань за дверью. Тут же соскочив со стула, я твердым шагом двинулся к её источнику. Язвительные замечания и злостные выкрики словно вытянули меня из моего прекрасного тихого вечера, плотно схватив за запястья. Они провели меня вдоль маленько коридора и пинком выкинули в сильно освещенную гостиную. Опять. Отец сидел на старом фамильном кресле, которое ценой своей жизни защищал от свалки во время переезда, скрестив руки на груди. Его лицо, полное негодования, скривилось в гримасе какого-то отвращения ко всему, что происходит вокруг. Его хмурый, тяжёлый взгляд был устремлён в пол. Он говорил громко, но спокойно, не выдавая ни одну эмоцию. Его голос в такие моменты становился будто бы на несколько тонов ниже. Опять. Мать ходила по комнате взад и вперёд, словно хищница. Походка её была крайне неустойчивая. Были ли виной этому тоненькие шпильки или же хмельной рассудок, точно не могу сказать. Скорее, все вместе. Каждая её реплика заканчивалась истошным криком. Иногда она для пущей убедительности хваталась за воротник отцовской рубашки, смотря прямо ему в глаза. Но взгляд того был таким же отрешённым, как и всегда в такие моменты. Опять. Айк выглядывал из-за двери своей комнаты, бегая маленькими темными глазками по всей гостиной. Видимо, искал меня. Несмотря на то, что он примерно с меня ростом, а, может, даже чуть выше, лицо его было наполнено той самой удручающей детской грустью, смотреть на которую так невыносимо любому взрослому. В нашей семье он все ещё воспринимался младшеньким, поэтому ситуации, похожие на эту, от него обычно старались скрыть. Но, к сожалению, это практически никогда не удавалось. Его комната находилась по правую руку от гостиной, а моя — по левую. То есть нас отделял лишь просторный зал, казавшийся каким-то абсолютно не к месту. В очередную ссору родителей мне даже вникать не хотелось. Ведь когда, например, в твоём городе случается пусть даже цунами, но в десятый раз, ты уже не будешь реагировать на него так же, как и в первый. Каждый такой вечер проходил по одному сценарию: я тащил Айка в свою комнату, запирал дверь, надевал на него огромные наушники и давал поиграть в одну из тех игр, разработчиков которой обычно самые обеспокоенные мамаши посылают прямиком в преисподнюю. То есть всякие старенькие игры с квестами, кровью и сиськами наголо, от чего Айк был просто в восторге. Укладывал брата спать я на собственной кровати, а сам до утра сидел под дверью, словно храбрый страж, и слушал, как голоса с каждым часом становятся все тише. Такой же сценарий был, видимо, предначертан и этому вечеру. Я жестом поманил Айка к себе, искоса поглядывая на перепалку родителей в гостиной. Когда мать чуть не свалилась с ног уже в третий раз, мой брат, воспользовавшись моментом, незаметно прошмыгнул ко мне. Я тут же запустил его в свою комнату, тем самым обратив на себя внимание отца. Я показал ему знаком, да и всем своим видом, чтобы Айка никто не трогал, и скрылся за дверью. Лишь краем глаза я заметил, насколько печален был взгляд отца в тот момент. Когда я запер дверь, брат уже хозяйничал в моем ноутбуке.  — Если какой-то из документов не найду, то прибью тебя, понял? — тихо проговорил я, садясь на кровать. Айк что-то тихо хмыкнул и вскоре уже вовсю погрузился в мир звенящих мечей и кольчуг, мифических существ и женских прелестей супер-низкого разрешения. Я потянулся к телефону. Первое, что высветилось на дисплее — новые сообщения Картмана. Где-то глубоко в душе я этому даже обрадовался. «К: короче К: а у рыжих К: внизу тоже волосы рыжие? ¿» Я закатил глаза. Сколько лет прошло, а он, видимо, ничуть не меняется. Как и количество серого вещества в его мозге. «Я: как сам-то блять думаешь» Ответ пришел так быстро, словно Картман целенаправленно никуда не отходил. «К: мало ли что я думаю, мне нужны факты… Я: их не будет К: ещё не выросли? (((((» Я на несколько секунд отвёл глаза от экрана, пытаясь сдержать весь спектр эмоций, которые я испытал. Мне кажется, только у Картмана получается выдавать вещи настолько тупые, что даже смешно. «Я: бляяяяяяя» Мы переписывались с ним ещё какое-то время. Сколько, даже примерно сказать не могу. Именно для этого мне нужен был Картман: он был тем самым другом, компания которого, пусть и в сети, но скрасит любой даже самый пренеприятный момент. Пусть мы скорее ругаемся, чем ведём какой-то действительно приятный диалог, но, общаясь с ним, я невольно представлял, будто мы с родителями никогда и не уезжали из Южного Парка. Будто мне все ещё лет десять, и уже завтра, когда весь этот кошмар закончится, я встречусь со своими закадычными друзьями на старой доброй остановке школьного автобуса. Картман для меня был каким-то порталом в практически беззаботное детство. Хотя, возможно, просто со временем все плохое забывается, и в Южном Парке мне было так же погано, как и в Нью-Джерси. Но думать об этом как-то не хотелось. Как только мне показалось, что обстановка за дверью переменилась в лучшую сторону, послышался звон стекла. Айк тут же отлип от экрана и резко развернулся ко мне. Он был чертовски напуган. Спустя пару секунд гробовой тишины уже с новой силой раздались неразборчивые крики. Мы с братом тут же бросились в гостиную. То, что ссорам родителей скорее всего никогда не придет конец, я понимал прекрасно. Но о том, что они перерастут во что-то более серьезное, я старался не думать.  — Ты, блядь, чокнутая! На голову больная! — ругался отец, хватаясь за голову. Смотреть на мать было просто невозможно. Она, скалясь и фыркая, все ещё пыталась что-то доказать отцу, совершенно не понимая, что натворила. Причем уже в который раз. Проблемы с алкоголем у неё начались спустя, наверное, месяц, как мы сюда заселились. Возможно, иногда старое окружение все же влияет на человека сильнее его предубеждений. Обсуждая переезд, мать когда-то сказала мне, что так она хочет вернуть былой огонь в своих глазах и рвение к жизни. Что Южный Парк для нее превратился в скучную провинциальную рутину, от которой она начинала сходить с ума. Мать говорила, что с переездом жизнь нашей семьи наладится, заиграет новыми красками. Я видел, сколько сил и энергии вся эта затея вселяла в родителей. Поэтому как бы сильно я не протестовал, холодный рассудок все же требовал пойти на уступки ради сохранения семьи. Но, видимо, ничего в этой жизни не может идти по нашему плану, как бы сильно меня это не огорчало. Вместе с живописными пейзажами одноэтажной Америки к матери вернулись и её старые друзья и знакомые. Вернулись гулянки до трёх ночи, желтоватого оттенка автозагар, массивные серьги и почти сошедшая на нет страсть к химической завивке. В и без того бушующее пламя материнского темперамента, видимо, брызнули жидкость для розжига во время многочисленных барбекю, на которые нас часто звали соседи. По-другому я не могу объяснить, почему весь семейный бюджет уходит в спиртное, почему отец задерживается на работе, лишь бы не видеть мать, и почему Айк попросил повесить защёлку на дверь своей комнаты. Несколько секунд я просто стоял в ступоре. Я не слышал ни криков, ни ругани, ни мольбы брата принести аптечку, пока тот вызывает скорую. Голова отца была вся в крови. Недалеко валялась разбитая бутылка, какие обычно продают в упаковке по несколько штук, чтобы всякие тусовщики, кряхтя и охая, ставили по несколько пачек таких в свои захламлённые багажники. Опомнившись, я наконец побежал за аптечкой. Открывая шкафчик в ванной, я слышал, как Айк пытается отправить мать спать, лишь бы та не мешалась. Дальше все происходящее было как в тумане. Помню только, как приехала скорая, отвечать на вопросы которой мне совершенно не хотелось. А после этого — провал. Я попытался поудобнее расположиться на пластиковом стуле в приемной. Брат листал брошюры о борьбе с гриппом, иногда тыкая в меня локтем и показывая пальцем на какого-нибудь кашляющего старика, приговаривая: «Ха, это ты, лол». Было тихо. Практически пустая больница выглядела даже немного пугающе. Всю нашу маленькую приёмную окружали самые различные комнатные растения, от обычных кактусов, до карликовых пальм. Напротив нас также стоял аквариум, который населяли две рыбки-хирурга синего окраса. Несмотря на то, что рядом со мной сидел брат, а за соседней дверью находились отец и ещё пара врачей, я ощущал всепоглощающее чувство одиночества внутри. Оно часто возникало во мне в совершенно разные периоды жизни здесь. Возможно, это связано было с тем, что у меня так и не получилось завести тут друзей, а говорить о чем-то с родителями я не мог себя заставить. В последний момент, к счастью, я успел схватить телефон. Зарядки было немного, но беречь её не было никакого смысла. «Я: отстойно тут…» Картман не был в курсе того, что у меня сейчас происходит. Мне просто становилось легче уже от того, что он интересовался буквально всем, чем я тут живу. Иногда казалось, что он и вовсе не выходит из своей комнаты куда-либо и представление о современном мире имеет только из моих рассказов и многочисленных жалоб. «К: где? Я: в больнице К: че, СПИД всё-таки и до евреев добрался?...... Я: аха бля нет К: а чё Я: родители К: ух, нихуя весело Я: ничего веселого. Мать отцу зарядила бутылкой из-под пива. Сейчас сижу в больнице, папе зашивают голову. Вообще нихуя не понимаю, что происходит К: я всегда говорил, что твоя мамаша — чеканутая Я: не говори так про мою мать, Картман К: ну если ты трезво на вещи смотреть не хочешь, так скажи, еврей.....» Я вздохнул. Взглянул на часы, мое настроение в конец ухудшилось: двенадцать ночи, а я торчу в больнице, пока моему отцу зашивают голову. А завтра ещё и в школу: нести проект, половина которого не доделана до конца. Чудесно. «Я: вот почему у меня вот так вот все? Я: почему, что бы не случалось, все по пизде идёт?» Быстро набрав эти сообщения, я выключил телефон, как будто надеясь, что Картман их не заметит. Но ответ не заставил себя долго ждать. Почувствовав лёгкую вибрацию в руке, я снова взял телефон и уткнулся в экран, надеясь, что Айк не отправится от нечего делать в путешествие по больничным коридорам. «К: просто жизнь сама по себе хуевая штука, Кайл К: ваще жизнь это как кататься в +30° с ржавой горки в шортах. Типа тебе и ногам неприятно, потому что прилипают к этой херне от жары, и жопа вся грязная, и выглядишь ты как долбоеб, потому что вообще на эту рухлядь залез К: и тебе кажется, что все вокруг катаются в ебаном аквапарке, и ничего у них не болит, и весело капец К: так вот, это все наебка. Каждый пытается из своей ржавой горки сделать ебучий аквапарк, но от этого приятнее кататься на ней не становится, потому что все лишь создают муляж, видимость, чтобы не выглядеть жалко в глазах остальных. Потому что на деле мы все тут долбоебы с прилипшими к железу ногами и грязными от ржавчины жопами Я: то есть жизнь отстой? К: ну да, жизнь отстой, хорош ныть, тряпка еврейская Я: ок» Несмотря на то, что все написанное Картманом казалось бредом, на душе как-то все равно стало лучше. Для меня всегда было загадкой то, почему мы с Картманом вообще ведём эту странную переписку. С моей стороны все понятно: как бы грустно это не звучало, но он мой единственный друг и больше общаться мне тут не с кем. Но вот почему Картман продолжает отвечать на мое нытье и «увлекательные» рассказы о жизни тут, я никогда не понимал. Ведь несмотря на то, что он мудак редкостный, друзья у него скорее всего есть, да и своя личная жизнь тоже. И почему в этой самой жизни я занимаю вообще какое-то место, я не знаю. Спустя какое-то время дверь кабинета, наконец, отворилась. Первой показалась перебинтованная голова отца, за которой пристально следили два мужчины-доктора средних лет. Выглядел отец, мягко говоря, погано. Он попробовал выдавить из себя подобие улыбки, хотя на самом деле было видно, что его ум погружен в не самые приятные раздумья. Айк тут же встал с пластикового стула и кинулся с объятиями к отцу. Видимо, он переживал ещё сильнее меня из-за всей этой ситуации. На самом деле, я даже почувствовал себя каким-то подонком из-за того, что нервничал не сколько из-за самочувствия папы, сколько из-за будущего нашей семьи, ведь сейчас оно стало ещё более тёмным, чем раньше. Впрочем, я тоже недолго думая встал со стула и спросил у отца о его самочувствии, подходя поближе.  — В целом ничего серьезного нет. Поболит какое-то время, и все, — хмыкнул папа, пожимая плечами.  — Мистер Брофловски должен будет прийти через какое-то время, чтобы доктор удостоверился, что все в порядке, — подал голос один из врачей.  — И на эту ночь он останется здесь, скоро его проводят в палату, — подхватил второй. — Я так понимаю, ситуация произошла не самая приятная, а мистеру Брофловски надо отдохнуть. Молоденькая медсестра, словно каким-то магическим образом, материализовалась прямо перед нами и мягким движением руки пригласила отца пройти за ней в глубь темного коридора. В её руках уже был жестяной поднос с бинтами и пластиковыми стаканчиками всевозможных цветов. Вскоре они совсем скрылись из виду. Айк этой новости не сильно обрадовался. По его взгляду было видно, что оставлять отца он совершенно не собирался. Если подумать, в этой ситуации он проявил себя очень уж по-взрослому, и, видимо, ему хотелось и дальше себя так вести. Он же самостоятельно вызвал скорую, оказал отцу первую помощь и вообще оказался гораздо стрессоустойчивее меня.  — Я останусь с папой в палате, — решительно проговорил он.  — До утра там сидеть собираетесь, молодой человек? — вскинул бровь один из докторов.  — Сколько потребуется, — отрезал Айк и устремился вглубь коридора. Врачи лишь проводили Айка безразличным взглядом. Один из них тихо хмыкнул что-то о том, что мне бы стоило «взять малого под руку и увести домой». Впрочем, я с ним согласен: отцу нужен постельный режим, да и детям, а особенно сильно обеспокоенным детям, в палатах уж точно не место. Преодолев коридор, я уставился на железную дверь с небольшой табличкой, на которой была выгравирована цифра «тринадцать», возвышающейся чуть выше моей головы. «Символично», — пронеслось у меня в голове. Как только зашёл в комнату, первым, что я увидел, были три больничных койки, приставленные изголовьем к стене. Тусклый холодный свет маленьких светильников мягко окутывал все помещение, оставляя полупрозрачную голубую дымку. В воздухе стоял запах всяких больничных препаратов, а через приоткрытую форточку был слышен гул ночного города. На одной из кроватей лежал отец, плотно укрытый теплым одеялом, поверх которого был накинут флисовый плед. По лицу папы можно было понять, что даже одного одеяла было бы более чем достаточно и сейчас больше всего на свете ему хочется распахнуть ещё парочку окон, чтобы не ощущать такой страшной духоты. Но отец был одним из тех немногих людей, которые выполняли все рекомендации врачей по полной программе, поэтому из-за таких, по сути, правильных убеждений ему приходилось терпеть. Айк сидел возле койки папы прямо на полу, из-за чего отец лег на бок, чтобы лучше слышать своего сына. Хотя с момента «героического» поступка Айка прошло совсем немного времени, мой брат уже успел рассказать пару фактов о гриппе, которые вычитал в приемной, и, видимо, не собирался останавливаться. Из-за звука закрывающейся двери на меня тут же обратили внимание. Я демонстративно вскинул бровь, смотря на Айка. Тот слегка прищурился, насупил брови и взглянул на меня исподлобья. Видимо, он думал, что я буду на его стороне, а не каких-то там докторов. После Айк жалобно перевел взгляд на отца, и, похоже, не найдя там никакой поддержки, встал с пола.  — Айк, нам действительно лучше сейчас уйти, — твердо проговорил я. — Папе нужен отдых, сам же понимаешь.  — Я ему тут вообще никак не мешаю, — дрожащим голосом проговорил брат, пока на его глазах наворачивались чуть заметные слезы. — Пап, скажи ему.  — Айк, тебе действительно лучше пойти домой, — ответил отец, переворачиваясь на другой бок.  — Мы все тут чертовски устали, и каждый из нас должен отдохнуть, — подхватил я. — Серьезно, ты как собираешься тут всю ночь сидеть? Тебе в любом случае ещё в школу завтра. Видимо, все то «взрослое», что внезапно пробудилось сегодня в Айке, куда-то внезапно испарилось. Он снова превратился в «младшенького», в обычного моего брата. Возможно, он чертовски умён и по школьной программе уже давно меня перегнал, но мышление у него все ещё подходит под рамки его же возраста. Впрочем, это даже хорошо. Ещё немного поговорив, мы с отцом вроде как отговорили брата от навязчивой идеи ночевать в больнице. Я ещё раз спросил папу о самочувствии и, распрощавшись, решительно взял Айка за руку. По темному коридору мы шли молча. Мыслей о том, что можно вообще сейчас сказать, у меня совершенно не было. Кроме одной:  — Вообще-то, такой коридор нарушает пожарную безопасность. Тут свет всегда должен быть включен.  — Ага, — совершенно без интереса ответил Айк, думая о чем-то своем. Дойдя до регистратуры, я разузнал, когда можно будет забрать отца, и ещё раз выслушал все рекомендации касательно его лечения дома. Не проронив ни слова, мы вышли из здания городской больницы и направились к небольшой автобусной остановке, видневшейся вдалеке. Дорога лежала вниз по небольшому холмику, на котором находилась сама больница. С этого холма вели вниз две заасфальтированные дорожки по бокам. Посередине же была высажена огромная разноцветная клумба, многочисленные цветы которой освещали небольшие садовые светильники. В воздухе пахло свежестью, вдалеке слышался гул машин, а перед глазами простирался пейзаж звёздного неба. Наверное, впервые вылазка за пределы дома в ночное время не выглядела для меня пугающей. Хотя нет, было у меня когда-то одно такое приключение. Я очень отчётливо помню ночь перед моим злосчастным переездом в Нью-Джерси. Тогда мы с пацанами решили в последний раз собраться все вместе. Помню, что один из моих друзей, кажется, Кенни, тогда подрабатывал в местной забегаловке с фастфудом. Поэтому мы загорелись идеей туда во чтобы то ни стало сходить. Времени утром, днём и даже вечером у меня тогда совершенно не было. Все мои силы занимали злосчастные коробки, мешки и пузырчая пленка, которую я после переезда просто возненавидел. Поэтому было решено пробраться в заведение ночью, ведь выпросить у одной из официанток вечерней смены ключи у Кенни особого труда не составило, так как эти девушки все как одна считали его чертовски милым или типа того. Поэтому где-то к двум ночи мы с друзьями, одетые в цветастые пижамы и с «средствами самообороны», которые смогли найти в доме, на велосипедах рванули на другой конец нашего маленького города набивать животы всякой дрянью. Помню, что Кенни умчался вперёд, показывая маленьким фонариком своего велосипеда нам путь сквозь ночные туманные улицы. Помню, что у меня за спиной был невыносимой тяжести рюкзак, набитый разными снеками, чипсами и прочими предвестниками гастрита каждого из нас лет так в пятнадцать. Что Стен, мой на тот момент лучший друг, связь с которым я потерял сразу же, как высадился из самолёта, тащил на себе упаковку газировок по два литра, от чего он периодически выдавал что-то в духе «кажется, я вижу свет». И я очень отчётливо помню, что Картман ехал позади всех абсолютно налегке, изредка даже посмеиваясь над нашими измученными вздохами. Ведь эта зараза сама прекрасно понимала, что нести мы его ничего не заставим, ведь с его минимальной скоростью и постоянными остановками каждые двадцать метров на передышку ждать этого идиота было бы, возможно, ещё большей мукой для всех нас. Но в целом вылазка на территорию закусочной прошла крайне удачно. Мы досыта тогда объелись пиццей быстрого приготовления, по полной программе наполнили желудки всякой солёной всячиной и залили эту адскую смесь литрами колы, которую я, кстати, тоже после этого случая пару месяцев не мог пить. Вся наша операция прошла максимально успешно в том плане, что никто ничего не заподозрил. Единственным, что могло выдать мой ночной жор, была привычная всем детям того времени боль в животе после счастливого мгновения, когда можно есть все что захочешь и никто ничего не скажет. Хотя через много лет я вспоминаю, что о том, влетело ли Кенни за исчезновение парочки пицц или нет, мы так и не спросили. Мне вообще очень нравится время от времени перебирать в своей памяти воспоминания о прошлом. Конечно, большинство из них как-то связаны с Картманом, поэтому являются не самыми позитивными, но сквозь года я смотрю на них через призму особой ностальгии. Вообще, большую часть моей жизни и моих мыслей сейчас занимает семья, как бы я не старался от этого отвлечься. Сейчас же переживаний по этому поводу ещё в разы прибавится, хотя, возможно, в скором времени все вернётся на круги своя. Из-за постоянного стресса дома и отсутствия какого-либо нормального социального взаимодействия со сверстниками я, наверное, так сильно и держусь за дружбу с Картманом сейчас. Сколько раз за эти пять лет мне хотелось его заблокировать к чертям собачьим, я даже сосчитать не смогу. Но каждый раз я себя мысленно останавливал, видимо, из-за того, что он — единственное хорошее, что вообще у меня тут есть. И это как-то грустно. Из раздумий меня вывел дрожащий голос Айка:  — Как ты думаешь, они разведутся, да? Этот вопрос для меня прозвучал как-то совсем ужасно печально.  — Не знаю, — попытался я не расстраивать брата раньше времени. — Они взрослые люди, сами разберутся, что для них лучше.  — А если разведутся, нам что, в Колорадо обратно ехать? Например, мама останется здесь, а мы с тобой и папой переедем в Южный парк…  — В такой ситуации ничего не надо там придумывать заранее, я же сказал, взрослые люди сами разберутся, — с раздражением ответил я. Только после этого я вообще осознал, что сказал Айк. Если родители разведутся, а скорее всего так и произойдет, то мы действительно можем уехать отсюда. Да, здесь город в разы больше и работа у отца прибыльнее, но и в Колорадо он всегда пользовался, как адвокат, большим спросом. Снимать тут жилье с нашим финансовым состоянием практически не вариант, а в Южном Парке нас ждёт наш старый добрый дом, продать который уже как пять лет ни одна компания не может из-за «колоритных и слегка своеобразных соседей». Если мы вернёмся, ко мне вернутся старые знакомые, а возможно, и прошлая уверенность в себе и твердость характера, утерянная, словно багаж на конвейерной ленте в аэропорту, при переезде. Я решительнее схватил Айка за руку и ускорил шаг, вдалеке показался нужный нам автобус. Запрыгнув в него, мы приземлились на задние сидения и расплатились за билет. Я в последний раз взглянул на безоблачное звёздное небо и судорожно начала набирать сообщение на телефоне. «Я: короче, а если я, предположим, вернусь в Южный Парк, это будет пиздец или прям пиздец-пиздец?» А Картман все также не на шаг не отходил от телефона. «К: ну хуй его знает, наверное, пиздец-пиздец К: а с чего такие мысли?» Я даже не заметил, как начал улыбаться. Главное, чтобы этого не заметил мой погруженный в печальные раздумья брат. «Я: я просто тут подумал о том, что если мои родители всё-таки разведутся, то, кроме как нашего дома в Колорадо, вариантов у нас нет К: не знал, что евреи такие эгоисты:\ К: но мне это даже нравится, хотя в Южном Парке тебе точно делать нечего: дыра ещё та» Я решительно не согласился с этим утверждением: «Я: вот тут точно дыра! Огромная черная, блин, дыра, которая все мои жизненные силы в себя засасывает. А с Южным Парком у меня целая куча всяких воспоминаний, и некоторые даже приятные! К: пусть они лучше воспоминаниями останутся, серьезно, из этого места каждый первый хочет свалить, а ты как долбоеб сюда рвёшься Я: Побыл бы ты в такой ситуации, когда целых пять ебаных лет ты не можешь нормально влиться в коллектив, а дома происходит кромешный пиздец!» Картман достаточно долго что-то там печатал, возможно даже несколько минут. После печатать перестал совсем, видимо удалил все написанное. Через ещё пару минут, когда мы с Айком уже шли по нашему маленькому району к дому, он наконец написал. «К: Хочешь быть тупым эгоистом и просрать пару лет своей жизни здесь, еврей? Ну что ж, я тебя с нетерпением жду в Южном Парке. Посмотрим как ты тут радоваться жизни будешь» Я только раздражённо хмыкнул. Картман, наверное, даже не представляет, каково это — быть мной сейчас. Если для того, чтобы снова зажить нормальной жизнью, мне нужно быть тупым эгоистом, значит, я буду им. Все-таки мы все рождаемся и умираем одинокими, и чтобы жить счастливо, нужно действовать только в своих интересах.  — Знаешь, — подал голос я, — возможно, родители всё-таки разведутся. Айк с особой грустью в глазах посмотрел на меня. Я приобнял его за плечо, как бы давая понять, что, несмотря на все дерьмо, я останусь с ним. Надеюсь, это помогло ему хотя бы немного. Вскоре мы практически неслышно прошмыгнули в прихожую и разбрелись по комнатам в сопровождении храпа матери, доносящегося с дивана. Я ещё долго не мог заснуть. Мой разум перебрасывал меня то в одно, то в другое воспоминание связанное с Южным Парком. Единственное, что я помню с того остатка ночи — это пение здешних птиц, предзнаменующее рассвет.