Этот город без меня

      Большинство женщин отца я не видел. Они приходили в Апартаменты поздно вечером или ночью, когда мы с Сарой уже спали. Скрип дверей и незнакомые голоса смешивались с нашими снами. А утром мы то тут, то там находили предательские следы их пребывания: ещё теплая кружка на кухонном столе, с которой поспешно выпито крепкий кофе, пакетик от зубной щетки в ванной, неаккуратно скомканный и кинутый на пол. Иногда мы замечали только запах чужого сна, что призрачной тенью висел в воздухе.       Однажды это были телефоны. Мы с Сарой на выходных гостевали у тётушки в Нью-Джерси, а когда вернулись, то увидели в своих комнатах приборы, подключенные к недавно проложенному кабелю. Даже штукатурка на стене была ещё влажной. Отец, видимо, подцепил жену электрика. — Теперь каждый из вас имеет свой собственный телефон, — и он все также бесчувственно вручил одну трубку Саре в левую руку, а вторую — мне в правую. — Разве не здорово? Вы же не считаете это американским безумством?

***

Я устало лег на кровать, но вдруг зазвонил телефон. Июльская жара меня просто убивала, она ползала ночами коридорами и комнатами, словно истощенный зверь в поисках убежища. Я знал, кто звонит, знал уже как три недели. Эш, собственно Эшли, но никто, кроме родителей и некоторых учителей, полным именем её не называл, вернулась с летнего отдыха. — Трэвис, я снова здесь! — пропищала она с другого конца провода. — О’кей. Как там было? — Полный отстой. Слушай, перестань лыбиться — я знаю, что ты сейчас лыбишься! Предки меня задолбали. А тот остров — сранная помойка, ты и представить себе не можешь! Нужно срочно встретиться. Я глянул на часы. — Через час на Черной?       Чёрной мы называли полуразваленное здание на высоком холме, чем-то напоминающее средневековый замок. — Я бы сдохла, если бы ты сказал, что занят. — Добро пожаловать в клуб. За три недели я чуть не скончался от скуки. — Трэв? — Гм? — Мне тебя не хватало… — А мне тебя — нет! — я ехидно улыбаюсь, представляя её выражение лица. — Я так и знала! Засранец.       Я положил трубку и продолжил лежать на спине, жмурясь четверть часа под ослепительной белизной потолка. Летний ветер волнами загонял в открытое окно аромат свежескошенной травы. Я скатился с пропитанной потом кровати, схватил боксерские шорты и футболку и побрел коридором в душ, ступая по скрипучему полу.       Я ненавидел ванную комнату в нашей квартире. Дверная рама перекошенная настолько, что нужно было нажимать всем своим весом, чтобы закрыться. А за дверью — потресканная черная и белая плитка, продырявленная шторка и облупленная штукатурка. Нужно ждать три минуты, пока через состаренный водопровод наконец-то потечет вода. А зимой покрытый ржавчиной бойлер начинал медленно и слабенько нагревать воду только после того, как в него грохнуть ногой. Я открутил кран, прислушался к астматичному свисту в трубах и уже не первый раз пожалел, что отец никак не займется сантехникой. Холодная вода в душе подгоняла меня. Я надел шорты и футболку и выскользнул в прихожую. Ни Сары, ни отца не было ни слышно, ни видно. Наверное, отец снова на службе, а Сара пошла куда-нибудь в лес, наслаждаться летней жарой, которая меня уже, если честно, второй месяц доводит до мандража. Как только я вышел на улицу, в лицо ударил жар. Я схватил опертый об стену велосипед и покатился вниз неровным спуском.

***

      Мы с Эш сидели на стене «замка». Наши ноги свисали с парапета, вокруг витал теплый сквозняк. Перед нами, словно разноцветная карта, лежал город, окруженный лесистыми холмами. На протяжении трех недель отсутствия Эш меня часто тянуло на эту стену. Видеть мир таким маленьким — ох, чёрт, это успокаивает. — У тебя сегодня нет занятий скрипкой? — Ох, только не в первый день после приезда. Но наверстать должна, — Эш посмотрела на меня сбоку. — Веришь ли, но мне правда не хватало развлечений. Длинные густые каштановые волосы аккуратно спадали на плечи аж до спины. Шатенка растеряно замотала головой. — Ох, какие же жалкие эти покрывальца, что кругом там плетут крючком… — А какие они, типичные мальтийцы?       Толчок, которым она мне ответила, чуть не катапультировал меня в бездну. Это было бы пятнадцать метров свободного падения и приземление в высокую крапиву. Я испуганно вскрикиваю и с непониманием смотрю на девушку. — Вечно ты про каких-то мужиков думаешь! — Да ладно тебе. — О’кей, — она усмехнулась. — Они стремные, с жирными широкими задницами. Годится? Да и мамуля охраняла меня, словно бульдог. Хотя, думаю, если бы я и захотела что-нибудь сделать… —…то не обращала бы внимания на сдерживания остальных. — продолжил я её «типичную фразу». — Ну вот, вечно ты всё знаешь. — изумрудные глаза Эш искали не обозначенную точку за горизонтом. Она знала, что может не ждать моего ответа. Когда шла речь о её матери, когда шла речь о матери кого-угодно, я чувствовал себя беспомощным, непригодным для этой темы. Я неохотно об этом думал. А когда и думал, меня охватывало ощущение, которое побуждало меня прыгнуть с этой стены и разбиться. Я думал о списке, который близко года назад нашел в бумагах отца. Список его женщин, старательно пронумерованных, с именами и датами — скорее всего, это были те дни, когда он с ними спал. Но один из номеров имел только дату. Это было легко — от дня нашего с Сарой рождения отсчитать назад к дате, что стояла напротив Номера Пять. Не знаю, существует ли тот список и сейчас. Тогда там было около пятидесяти записей. Ни одна женщина не приходила в Апартаменты Эддисона дважды. Они не играли роли в моей жизни, именно поэтому, наверное, их лица в моей памяти оставались серыми фантомными картинками. — А ты хотел бы иметь… Маму? — Эш выдерла с трещин развалин немного моха и скатала его между пальцами в маленький зеленый шарик. — То есть, тебе её в каком-то смысле не хватает? — Как мне может её не хватать? Я её никогда даже и не знал.       Эшли хорошо понимала, что рыбачит в опасных водах. Она умела быть настоящей стервой. С особой самоуверенностью она тыкала пальцами в самый болючие места моей души, которых ужаснулся бы даже психиатр. Черные дыры. Но то, что я считал черными дырами, Эш называла «белыми пятнами на карте моей психики». Она терпеливо заполняла эти пятна, когда выпадала возможность, но и не особо напрягалась, когда при этом переступала черту. Как сейчас, например. — Все-таки, ты же знаешь, что она живет в Америке. — она была неугомонной и продолжала меня доставать этой темой снова и снова. — Америка большая. — я раздраженно вздыхаю и кидаю на неё язвительный взгляд. — И то, что она все ещё живая — только предположение. А теперь, будь добра, заткнись. — О’кей. Мир, — и решительно выкинутый шарик из моха покатился с теплым воздухом вниз и приземлился в крапиву у подножья заброшенного здания. Эш широко улыбается. — Не хочешь ванильного мороженого?

***

В духоте полуденной жары Рыночная площадь казалась мертвой. Воздух замер, нигде ни малейшего движения. Кто имел хоть немного здравого ума — не вылазил из бассейна или оставался дома. Мы с Эшли сидели за столиком в дальнем ярком кафе, заказав две гигантские порции мороженого. Какое-то время мы наблюдали за детьми: они иногда заходили, высыпали на прилавок свои монетки, а потом осчастливленные исчезали с мороженым, которое начинало таять, как только они его хватали своими вспотевшими маленькими ручками. — Папа сказал, что у нас будет новенький, — Эш нарушила приятную тишину. Её отец работал директором нашей школы. В понедельник начиналась учеба после летних каникул, и, соответственно, школа вновь становилась основной темой для разговоров. — Новенький… — тихо повторил я, облизывая пластиковую ложечку. — Он отсюда? Шатенка кивнула. — Оставили на второй год? — Перевели из интерната. Она выловила непослушную заспиртованную вишенку из своего стаканчика, а потом докинула: — Старшая школа. — Ну и? — Ну и? Как думаешь, за что оттуда выгоняют? Может, он домогался к кому-то из своих одноклассников, — вишня лопнула между перламутрово-белыми зубами. — Такое предложение не заставляет твое одинокое сердце биться чаще? — А твое? — Ну, если ты намекаешь на Сала… Сал старше нас на год. Прошлой зимой они с Эш несколько недель были вместе — как она мне рассказала, этого времени было как раз достаточно, чтобы потерять девственность и понять, чего она не хочет в жизни. В общем, не хотела она и Сала. И Эш радовал тот факт, что он до сих пор за ней скучает. Пусть и не раз она доказывала Фишеру, что я просто её лучший друг, но мы оба знали, что он её ко мне ревновал. — А если и правда на него намекаю? — Ой, забей, — усмехнулась девушка. — Или покажи мне чувака, который мало того, что симпатичный, так ещё и с IQ больше 130 и думает не только про футбол, тачки и сиськи размером с дыню. — Он сидит напротив тебя. — Тебя я не беру во внимание, милый, — она вновь симитировала Сару. Даже перекинула таким же движением длинные темные волосы за плечи. — А если бы и брала, то паршивое отношение моих родителей было бы неизбежным.       «Паршивое отношение» — так деликатно называла это Эш. Больше десяти лет назад, на озере, мы выяснили, что оба родом из одного маленького городка. А с тех пор, обменялись священной клятвой вечной дружбы — и наши с Эшли отношения стали для её родителей занозой в заднице. Я же был сыном «этого мужчины», Кеннета Фелпса, пресловутый образ жизни которого уже тогда был темой городских сплетен. Поэтому Эш запретили со мной общаться. Её папа, директор нашей школы, позаботился о том, чтобы мы ещё с начальной школы были в разных классах. После смены школы, он снова лично позаботился, чтобы его единственная дочь не попала в пределы моей досягаемости. Я часто думал о том, действительно ли он так глуп и не замечает: чем решительнее он пытался нас с Эш разлучить, тем теснее приковывал друг к другу.       Девушка уже тогда, неизвестно почему, вбила себе в голову, что мы должны быть друзьями и с тех пор, никогда не отступала. Она взрослела и годами устало воевала с родителями. Она упорно нарушала все их запреты и ограничения с таким хладнокровием, и готовностью к борьбе, что я не мог оставаться безразличным к ней. У нее не было никаких предубеждений. Во время её рождения, видимо, какая-то фея нашептала ей, что в мире нет тайн, поэтому Эш все принимала за явь. Её можно было удивить, но по-настоящему поразить — нет. Она все еще осталась босоногой девчонкой, которая без вопросов отдала маленькому напуганному мальчику свое полотенце тогда, на пляже. И то, что её мотивы были полностью альтруистическими — это уже другая история, кто же хочет жить без друзей?       По сравнению с Эшли, я был замкнутым, не способным к безграничной откровенности. Я ей не о всем рассказывал — но не из-за недоверия, никому я не доверял так сильно, как ей, а потому, что шла речь о вещах, которые я ещё не до конца обдумал. Такие, как мое отношение к Номеру Пять. — Ещё порцию ванильного? — зеленоглазая шатенка перебила мои размышления. — Трэвис? — Что? Ой, я не знаю… — Ванильное хорошее для души. — Кто сказал? — Я сказала. — Для моей — не хорошо. — Ты должен себя заставить. За мой счет.             Она усмехнулась и сделала знак официанту. В конце концов, мы съели по четыре порции мороженого. Эшли рассказала все детали неудачной поездки. Мы много смеялись. Увлеклись обсуждением будущего учебного года и наших возможных увлечений кем-то. Это был один из тех жарких, небесно-голубых дней, со вкусом ванили, лета и будущего. Один из дней, когда сердце без каких-либо на это причин бьется чаще, и каждая клятва про вечную дружбу, произнесенная в такой день, будет сдержана.