Этот город без меня

Вернувшись в Апартаменты и закрыв за собой входную дверь, я услышал отдаленное бормотание из кухни, сопровождаемое нервным смехом. Это означало, что попить молока мне не светит. У отца, видимо, была клиентка. Я отпрыгнул вбок, пытаясь не потерять равновесие: совсем возле меня появилась тонкая фигура и окинула меня холодным взглядом. — Сара! Ты меня до смерти напугала! Её вид указывал на то, что моя внезапная кончина вряд ли как-то бы на неё повлияла. Сара уже давно делала все возможное, чтобы вообще не вызывать никакого впечатления о себе. Её длинные прямые волосы пшеничного цвета неопрятно свисали на лицо. Она была бледной и, несмотря на летнюю жару, одета, как всегда, в слишком широкий черный вязаный свитер с высоким воротником и юбку земляного цвета аж до земли. — Зачем ты снова подслушиваешь? — прошептал в полумраке я. — Ты же знаешь, что отцу это не нравится. Сара неохотно пожала плечами. Я не раз задавался вопросом, зачем ей подслушивать истории клиентов. Раньше мы делали это вместе, чисто с детского любопытства. Но я быстро оставил это дело, так как мне не хватает понимания, о чем вообще идет речь в разговорах между отцом и его посетителями. Для меня все эти причитания, плач, неистовство, клятвы о мести, произнесенные шепотом или взывая, были одинаковыми. Но Сара, возможно, именно ради этих эмоций и продолжает подслушивать: через чужие чувства она поддерживает контакт с миром. — Смотри, чтоб не застукали, — сказал я ей напоследок. Даже не глянув на меня, она отрицательно отмахнулась: — Трэвис, я не тупая. — Я же просто сказал. Папа вел себя так, будто он должен сохранять служебную тайну. Он почти что ничего не рассказывал о своих клиентах и странных людей, которые время от времени посещали нашу квартирку. — Пакертон давно здесь? — шепнул я. — Полчаса, — сестра так и не глянула на меня. — Она хочет развестись. — Не решится, — я разулся и поставил свои кеды возле дверей. — Она уже вечность это планирует, но ничего не получается. — Лучше бы решилась. Её муж — грязная свинья. Он ей изменяет с любовницей, а Пакертон настолько глупая, что стирает после них простыни. — Каждому свое. А я был в городе. Увиделся с Эш. Сара развернулась и беззвучно, словно дым, направилась в сторону кухни, чтобы было удобнее подслушивать. Не знаю, зачем я каждый раз пытаюсь заинтересовать её своей особью. Даже если мы с отцом ей правда не совсем безразличны, моя сестра никоим образом этого не выдает. Сара всегда замкнута в себе, уже несколько лет её жизни напоминают существование насекомого в янтаре. У нас все меньше поводов для общения. Раньше мы каждый день где-то шлялись, вместе разведывали местность, исследовали леса, измеряли в шагах русло реки, пока не устанут ноги. А теперь если Сара и выходит из дома, то сама. Она исчезает на пару часов, и когда я потом спрашиваю, где она была, то никогда ответа не получаю. Наши разговоры ограничиваются обменом общими фразами. *** Когда я проходил мимо приоткрытые двери ванной — осторожно заглянул внутрь. Несмотря на то, что папа неизвестно почему не допускал, чтобы у нас появлялось чувство стыда, Саре не нравилось, когда её кто-нибудь видел обнаженной. Неподвижно, с бессильно опущенными руками, моя сестра-близняшка стояла под тонкой струей из душа, с закрытыми глазами, с прямыми светлыми волосами, которые под давлением воды прилипли к затылку и шее. Отец бы прав — она неимоверно худая. Меня повергла в шок её истощенная фигура, которую она обычно так умело прячет под широкой одеждой. В то же время она казалась мне волшебной. Тазовые кости, выпирая, ловили воду, словно чаша, и направляли её между ног. Грудь — маленькая, ярко-белая, еле заметная, за исключением темных крошечных бугорков. Над левой ключицей виднелся красный шрам длинной с палец, что начинался на шее и заканчивался на плечевом суставе. Сара раскрыла глаза и посмотрела на меня сквозь водяную занавесь. Я чувствовал себя застуканным. Мне стало стыдно, что я стоял здесь и незаметно наблюдал за сестрой. — Трэвис, вали отсюда, — она положила руку на яркий шрам, словно защищая его. Так, будто это было единственное в её наготе, что следовало бы скрывать. — Всё, убирайся. *** Ночь спустилась на Нокфелл. Я закрываю окно. — Готов к школе? — спросила Сара, закрыв за собой дверь нашей комнаты. — Не знаю. — я вздыхаю, сползая с узкого деревянного подоконника. Она положила одну руку на выключатель, а другой указала на свою кровать, где лежала мятая пижама: — Хочешь надеть мою пижаму? — Нет. — А хочешь спать в моей кровати. Я отрицательно помотал головой. — Почему нет? Я пожал плечами. Я и правда не знал. — Ну ладно. Тогда я выключаю свет. Я быстро добрался к кровати и залез под одеяло. Несмотря на усталость, которая достигала аж до кончиков пальцев моих рук и ног, заснуть я не мог, ведь был очень взволнован. Фраза Эш о новеньком не покидала мою голову, я перебирал все возможные варианты внешности и имен будущего одноклассника. С этими мыслями я невольно заснул. *** Я складывал свой рюкзак, когда хлопнула входная дверь. Сара пошла в школу без меня. Обычно она идет пешком, а я на велосипеде. Но сегодня все смахивало на то, что она умышленно от меня отгородилась — дверь захлопнулась резко, а её шаги, что отдалялись по гравию, звучали на удивление громко. Обычно Сара передвигается незаметно, как прядь тумана, словно невесомая — создается ощущение, что там, где она ступает, не должно оставаться следов. Возможно, она все ещё сердится, что я наблюдал за ней в душе. Я подошел к окну как раз когда её силуэт в серо-коричневой одежде исчез между деревьев. *** Шрамы за моими ушами, похожие теперь на тонкие штрихи, функционируют як метеорологические приборы. Незначительным зудом они надежно предупреждают о том, что погода вот-вот может измениться. Оставляя возле главного здания школы свой велосипед, я кидаю взгляд на небо. Только духота говорит о том, что мои шрамы не ошибаются и в обед или, возможно, ранним вечером, будет дождь или же гроза. Эш ждала меня у главного входа. Её легко узнать среди других учеников, которые роятся во дворе и проталкивают друг друга в двери. Но не потому, что она слишком высокая или особым образом одевается. Её легко узнать, ведь поток школьников разделяется перед ней, словно Красное море должно было разделиться перед Моисеем. Это никак не связано с уважением, но все же вызвано статусом Эшли. Она, как и я, не есть особенно любимой или чрезмерно ненавистной среди учеников. Возможно, они считают, что моя подруга имеет непосредственную связь с Богом. Быть может, её бы любили больше, если бы её папа не был директором школы. — Ждешь меня? — поздоровался я с ней. — Или стоишь на виду специально для Салли? Она скривилась, словно откусила лимон. — Он уже внутри. Прошел мимо меня с несчастным видом. Сару, кстати, я тоже уже видела. — Она ушла передо мной. — У неё есть какая-то подружка. — У моей сестры? — я поставил рюкзак. — У неё нет никаких подруг. — Ты уверен? — Нет. Эшли усмехнулась. — Может, она основала клуб для болезненно худых. Та девица ходит в таких же отвратительных лохмотьях, как и твоя сестра, и такая же сухая. — Как её зовут? — Понятия не имею. Она не с нашей параллели, — Эш переступила с ноги на ногу и кинула взглядом мне через плечо, словно боялась кого-то пропустить. Я обернулся, но никого особенного не увидел. — Ну, признавайся, кого ты ждешь ещё? — О, а ты уже и забыл? Сегодня же приходит новенький, парень из интерната. — ох, милая моя Эш, как я могу такое забыть? — Трэвис, я чувствую, — она взяла мою руку, положила её себе на грудь с левой стороны и крепко прижала. — Вот здесь! Этот юноша даст моей жизни новое направление! — У тебя там что, компас? — Идиот, у меня там сердце! Мое маленькое сердце, жаждущее любви. — Да ну? — я отдернул руку. Дебильно хихикая, мимо нас прошло две девушки. — С недавних пор это звучит совсем по-другому. В лучшем случае, ты хочешь парня, который… — С недавних пор, с недавних пор… Трэв, да уже миллион лет прошло! Человек, способный мыслить, меняет свое мнение. — Кто это сказал? — Ницше. — Кто такой Ницше? Он симпотненький? Внезапно возле нас мелькнула макушка лазурного цвета, протолкнулась мимо меня и уже в миг снова растворилась в толпе. Эш вытянула шею и посмотрела ему в след. — Эй, а это не Филлип был? — Да, это был Филлип. Ну так, мы уже наконец-то зайдем? — я наклонился за рюкзаком. — Стремный такой. У него взгляд серийного убийцы. — Эш, хватит уже над ним издеваться, ладно? — Ох, извините! — она посмотрела на меня с ироничной улыбкой. — Между нами ничего не было! Мы просто дружили, и это было давно. Скорее всего, он уже меня даже и не помнит. — Ты сам говорил, что он псих. — Да, он жалкая сволочь. А теперь, ради Бога, сконцентрируйся на своем маленьком жаждущем сердце и не нервируй меня! — Ой, черт, какие мы нежные сегодня, — она толкнула какого-то мелкого из младшей школы, что пробегал рядом в этот момент. — Пошли уже, — мне уже надоела этот словесный поединок с Эш. — Новенького можешь и на перемене поискать. — А мне и не надо его искать, — она поплелась рядом со мной и нисколечко не ускорилась после звонка на урок. — Мы на одном курсе лекций. Я немного заглянула в документы папы. — Что там в программе? — Сандресон. У тебя что, нет расписания? — Я не открывал даже. Мистер Сандерсон — учитель математики. Иногда он находит повод рассказывать нам о тесной научной связи между музыкой и математикой и о том, что глубокое понимание этих абстрактных дисциплин тесно связано с процессами в левом полушарии человеческого мозга: — Способность к абстракции, уважаемые, является основой здравого ума, а значит, и просвещения. Рациональность, логика — кто не развивает эти качества, тот так же беспомощен в выражении своих эмоций, как человек каменного века. Тот глубоко в своем внутреннем мире в самом деле до сих пор не отказался от примет и в громе и молнии видит Божий гнев. И он, мои леди и джентльмены, всегда будет лишь склонять голову! Я не дружил с математикой и, в отличие от Эшли, был не особо музыкальным. А размышления Сандерсона, в которые он так охотно уходит временами, часто есть настолько абстрактными, что уже после четвертого или пятого предложения я еле могу уловить суть его слов. Поэтому просто напрашивается вывод, что моё левое полушарие мозга нежизнеспособное, даже когда я внутри решительно отрицаю Сандерсону, а это свидетельствует о склонении головы. — Я вот подумала, — сказала Эш, когда мы прошли главное здание и дошли к современной пристройке. Ученики перед нами разбегались по классах. — а что было бы, ну… Допустим, что было бы, если бы ты влюбился в новенького. — Ты о чем? — Ну, ты бы скрывал это? Все-таки ни одна здешняя свинья не в курсе, что ты гомосексуалист. — Так ты кричи немного громче, чтобы уже каждый наверняка знал, что я пидор. — Перестань. Так как? — Я ничего не скрывал бы. Но и «проявление чувств» звучит как безумие. — Ты прекрасно знаешь, о чем я. Если бы я знал. Шла речь про одну из белых пятен на карте моей души. Я стоял злой, ведь оказался в тупике. — Эш, я не на Луне живу, ясно? Я понимаю, что если бы я в открытую заявился с парнем, то всем бы тут сорвало крышу. А я, будь уверена, так бы и сделал, если бы имел его. И я, конечно же, понимаю, что нашлись бы часовые морали, которые надели бы свои белые капюшоны, приехали бы ночью к нам верхом на коровах и прибили бы гвоздями дохлого кота нам на дверь. И ты должна знать, что я клал на это! Я пошел дальше быстрым шагом. Моя подруга бежала возле меня. — Однако сейчас ты реагируешь далеко не безразлично! А это был просто вопрос. Но этим вопросом она целила ниже пояса, и я знал на него в лучшем случае только теоретический ответ. Явиться с парнем — большое испытание. Однако меня это не пугает. Ореол неприкосновенности, который мы с Сарой годами отстаивали и который защищает нас от окружающего мира, никогда не погаснет полностью. Я не беспомощный, я могу за себя постоять. И я мог бы жить, ловя косые взгляды в свою сторону. В конце концов, я так вырос. — Знаешь, Трэв, в таких случаях к открытости должны быть готовы оба, — Эш сверлила меня дальше. — Чтобы ты делал, если бы твой друг не был таким открытым и… Ну, лучше бы держал отношения в тайне? — Отношения? Звучит, как бракосочетание. — А ты звучишь, как твой папаша. — Отец никогда бы не выговаривал в голос слова «бракосочетание». Он считает его непристойным. — Это же мировоззрение, разве нет? — сказала Эшли. — Здесь люди считают непристойным совсем другие вещи, о которых он говорит в голос. — Послушай, — я указал на учеников, которые опоздали и спешили, пробегая мимо нас, — они достаточно взрослые, чтобы иметь собственную точку зрения. Почему они носятся с предубеждениями твоих родителей? — Потому что это проще, нежели думать самостоятельно. — Это тоже слова Ницше? — Нет, это мои слова. Мы подошли к классу. Эш, чтобы прибавить драматизма всей этой ситуации, осознанно пропустила меня вперед, а потом резко бахнула дверью — и на нас испуганно зыркнуло двадцать пар глаз и осталось двадцать раскрытых ртов, что до этого момента активно лепетали. — Ах, госпожа директриса! — послышался чей-то голос. — И тебе доброго утра, кусок дерьма, — кинула Эшли, спровоцировав взрыв смеха. После, бормотание начало восстанавливаться, а ты тем временем искали свободную парту с двумя стульями. Мы только уселись, когда дверь открылась и в класс вошел мистер Сандерсон. Такие существенные стилевые признаки барокко, как непременное великолепие и заметна избыточность, Сандерсон тоже были присущи. Он нес перед собой свой живот вырос от его любви к изысканным дружеских застолий и теперь заставлял ступать маленькими, почти крошечными шагами. Сандерсон казался неповоротливым, однако это впечатление было обманчивым и очень контрастировало с его удивительной живостью. Учитель был не сам. За ним шел новенький — на расстоянии, достаточном, чтобы не заподозрить его в неуверенности. Он остановился и стал у доски, я видел его лишь в профиль. Сандерсон сжал губы и сделал успокоительный жест. Если бы уровень уважения к учителю измерялся шумом, наш учитель математики был бы неимоверно популярным. Когда приветственный шум затих, он кивнул новенькому, который наконец-то развернулся лицом к классу. — Ларри, — представился он лаконично, не назвав своей фамилии. Но на это обратило внимание не больше половины присутствующих учеников. Мой желудок со скоростью падающего лифта направился к подколенной ямке, а я тем временем рассматривал его лицо и думал: «Теперь наконец-то я знаю, как тебя зовут».