именем твоим

POV Кирилл 10 апреля, день       Он не помнит, как дополз до кухни, плеснул воды, выпил одним глотком. Стоит теперь, раскачиваясь – с пятки на мысок, с мыска на пятку – в руках стакан, на губах сырость. Надо успокоиться. Достать из закоулков памяти заговоры, которые нашептывал Андрей, завесить зеркала, поменять лампочку в ванной. Понять, где эта тварь затаилась, дать ей имя и изучить повадки. Закупиться алкоголем.       Андрей всегда настаивал на осознанности в общении с ночными гостями, что, в общем-то, противоречило его околобогемному образу жизни. Ну, то есть, постоянному пьянству, вдыханию различных порошков через сторублевые купюры (милый, это метаиронично, роскошь умерла, как и секс), колес под языком. Кирилл это все раньше пробовал, конечно, жизнь помотала изрядно, но не любил. Слишком явно меняет сознание, это вам не старая добрая травушка, под которой хорошо полежать, расслабиться, послушать музыку, бокал вина выпить. Он не понимал, как кислотный трип или приход от экстази может сочетаться с осознанностью.       – Ты попробуй просто, – сказал Андрей спустя неделю их неожиданно начавшейся совместной жизни, – и сразу сам все поймешь.       – Ебать ты Морфеус, конечно, – потому что стоял он, как тот негр из «Матрицы»: с таблетками в руке, на глазах – солнцезащитные очки, несмотря на то что единственный свет, попадающий в квартиру – уличный, от фонарей.       – Психотропы помогают тебе стереть эту грань между нашими мирами, понимаешь ли, гости как бы в другом измерении, но немного попадают в наше, ты их видишь как будто боковым зрением, краем глаза. Как будто сквозь толщу воды смотришь на них, понимаешь, да? А с таблетками ты ныряешь в эту воду, чтобы глубже чувствовать этих созданий, видеть в темноте, понимать их. Может быть, ты сам становишься больше принадлежащим к их миру, а в нашем остаешься лишь гостем. Это не страшно, почти не опасно, правда, – и Андрей, уже начинающий погружение в трип, всклокоченный, как вороненок, с ошалевшими глазами, внезапно прервал свой сбивчивый монолог и тихо добавил: – ты же веришь мне? Я не хочу тебе зла.       Кирилл верил, но сомневался. Он на каждый Андреев приход смотрел почти как на второе пришествие, потому что Андрея от этого меняло дико, неузнаваемо, а самое херовое – что Кириллу это иногда даже нравилось. Словно выброшенную на берег рыбку бросают обратно в море, и глаза у нее становятся не такими мутными, и двигается она грациозно и спокойно в своей стихии. И в такие моменты Андрей был красив до безумия, если взглядом с ним не встречаться, конечно, Кириллу казалось, что он перевернул вышивку с изнанки на гладкую сторону, так что все изъяны, все узелки и шероховатости скрылись за ровной тканью, расшитой узором.       Пьяный или угашенный до одури Андрей был прекрасен, страшен и почти счастлив, но может ли Кирилл в принципе любить счастливого только таким образом и в таком состоянии человека? Может ли он сам быть счастливым рядом с таким человеком?       Он тогда взял таблетку, серо-бежевую, похожую на какое-то лекарство (от жизни, видимо). Не спрашивая, что это, положил в рот, замер, ожидая эффекта. Растекся лужицей чего-то сладкого, как сироп, на груди Андрея, чувствуя его пальцы в своих волосах, прислушиваясь к дыханию, превращающемуся в музыку. От приступа эйфории хотелось выть, кричать, плакать, так ему было хорошо, так хотелось эту нежность и радость куда-то выплеснуть, и взгляд упал на лицо Андрея, на его подбородок, покрытый щетиной, на прикрытые глаза, и руки сами потянулись очерчивать контуры его лица. Кирилл бы и целоваться полез, но его мазало по поверхности бытия, и каждое движение он считал своим маленьким личным подвигом.       Но где-то в глубине Кирилловой души сидел кто-то маленький и злой, нашептывающий, что это не он сам радуется, это экстази, таблетка счастья, радуется за него, а он так не умеет, он этого не достоин, а все происходящее – неправильно и надо бы с этим завязывать.       Андрей перехватил его руку, поднес к губам, начал целовать пальцы, и Кирилл окончательно поплыл, и уже было не так сложно делать вид, что он не замечает, как тени окружили диван и внимательно наблюдали за ними, оскалив острые зубы-иголки.       Кирилл возвращается домой с сидром, вином в бумажных пакетах и коньяком за пятьсот рублей уже затемно. Чуть не включает свет по инерции, но вовремя осекается, тут же говорит «я тебя не трону и ты меня не тронь», прямо в коридоре откупоривает коньяк и пьет, пока не закашливается от жжения в горле. Дрянь, конечно, но что делать, надо накидаться, потому что, как выяснилось, это правда помогает. Интуиция начинает подсказывать, куда идти, а в какие углы лучше не заглядывать.       Бутылки отправляются в темный холодильник, Кирилл отправляется в темную ванную. Зеркало завешено, новая лампочка вкручена, осколки ее предшественницы собраны. Он открывает дверь – и тут же закрывает ее, выругавшись сквозь зубы. Тварь сидит там, перебирает лапочками-псевдоподиями, сотканными из тьмы, чуть ли не ухмыляется. И почему только оно ванную выбрало?       – Инфузория, слушай, мне бы поссать, – говорит Кирилл закрытой двери, – потом руки помою – и сиди себе на здоровье сколько угодно. Я тебя гнать не буду. Мы, может, подружимся даже.       Голос дрожит, но удобнее списывать это на выпитый алкоголь, как и желание прижаться к стене напротив двери, позвонить Андрею и поделиться происходящим пиздецом. Вместо этого он продолжает упрашивать Инфузорию (похожа она на какое-то одноклеточное) посидеть где-то в другом месте хотя бы пару минут.       Андрей был в восторге от того, как пьяный Кирилл давал имена гостям. Сам он смог обозвать только пару из них, и то, как-то неуклюже, остальных же «крестил» Кирилл. Он их побаивался, но рядом с Андреем держал лицо, хотя больше всего хотелось, конечно, спрятаться за его спиной и набрать скорую, желательно, психиатрическую. А еще он видел, что Андрей тоже опасается этих созданий, но перед Кириллом пасовать не собирается. Как десятилетние мальчишки, которые взяли друг друга на слабо и бравируют, а у самих коленки от страха подкашиваются, и оба они это видят, но продолжают придерживаться негласных правил игры.       – Смотри, какая сидит, – шептал Андрей, как юный натуралист, показывающий своему другу редкий вид бабочки, – здоровая…       Кирилл опрокидывал в себя стакан чего-нибудь покрепче, щурился, чтобы лучше видеть черноту в черноте, молчал секунд тридцать и говорил:       – Будет Муркой. Видишь, как подрагивает, словно урчит?       И Мурка, будто специально ожидавшая его вердикта, уползала куда-нибудь за шкаф, а Андрей смотрел на Кирилла с таким детским обожанием, что тот не знал, радоваться ли ему за компанию или собирать вещи и съезжать из этого дурдома.       Инфузория и правда похожа на одноклеточное, висит себе в воздухе бесформенной кляксой с отростками, чуть шевелится. Кирилл уверен, что инфузории-туфельки выглядят совершенно по-другому, просто других названий простейших он не знал, а разбираться не было времени. В вопросах раздачи имен главное – действовать интуитивно. Кирилл моет руки и косится на нее, пока она распускает свои ложноножки в углу – соизволила все-таки подвинуться с центра ванной.       – Хорошего вечера, постараюсь больше не мешать, – пятится спиной вперед, потому что черт ее знает, что у этой твари на уме, может, она только и ждет, когда он потеряет бдительность, чтобы наброситься на него и поглотить своей чернотой.       Кирилл садится на кухне, снова тянет коньяк. В первый раз напивается без Андрея, обычно не пьет, потому что боится не сдержаться и начать скулить в трубку о том, что скучает. Пара бокалов вина – его максимум, чтобы оставались силы контролировать желание позвонить бывшему, как бы по-бабски это ни звучало. Впрочем, он уверен, что Андрею сейчас не легче, и не звонит он только потому, что Кирилл его везде в черный список добавил. Но так правда проще.       Закрывает глаза, потирает виски, чтобы немного расслабиться, но как тут расслабишься, когда в ванной поселилась живая темнота, а в голове все всплывает и всплывает противная мысль: неужели сейчас, в одиночестве, если не считать, конечно, Инфузорию, страдая, корчась от тоски, он чувствует себя более живым, чем рядом с Андреем?