именем твоим

POV Андрей Ночь на 11 апреля       Ночью каждого второго вторника месяца Андрей устраивает квартире банный день. Занюхивает пару дорог какого-нибудь мефа (мяу!), чтобы в носу гадко щипало, вооружается амулетом, сплетенным из веточек, которые выпали из веника, ходит по углам и разговаривает с гостями. Как-то раз он объебался так, что ноги не держали, и он лежал рядом с шкафом, смотрел прямо в зубастую пасть черного клубка и почти слышал, как тот пытался ему что-то сказать. Гости амулет из веника не любили, жались по углам и уменьшались, скукоживались что ли. Чистюля следующей ночью тарелки грязные не бил, а дочиста оттирал. Удобно.       Кирилл во время банных дней сидел на кровати и делал вид, что не видел, как Андрей потихоньку с катушек съезжал и с тенями общался. Хоть и своими глазами наблюдал, своими ушами слышал, что в квартире они не одни живут, но сам предаваться безумным ритуалам не хотел, да Андрей и не заставлял, он и сам справится, не маленький уже.       Андрей покачивает висюлькой из соломы рядом с зеркалом, просит не пугать редких посетителей его квартиры. В ванной он говорит, что прятаться в сливах – плохая идея, потому что, во-первых, стремно, когда моешься, видеть там какое-то копошение, во-вторых, когда он жидкость очищающую туда заливает – она им жжется, наверное. На кухне просит Чистюлю сковородку от пригоревшей яичницы отскоблить, у него самого не получается. В комнате Андрей просит помочь ему с кустиком, потому что сам он с ним не справится. Вдруг среди гостей садоводы-любители есть?       Он заканчивает где-то в час ночи, вымотанный, будто из него душу вытянули, да только душу его вытянули еще пару недель назад, когда Кирилл уехал, он ее с собой и забрал, собственно, так что, даже не пытайтесь, тени, ничего вам не достанется, нет внутри него ничего, кроме боли и вяжущей тоски. Андрей натягивает кеды и куртку, запирает квартиру и выходит на улицу, побродить в одиночестве, посмотреть на апрельскую ночь, пока злые после уборки тени беснуются дома. Окна все темные, как пустые мертвые глазницы в белесых черепах домов, вокруг – ни души, и песни в наушниках заглушают песнь ветра, грустную и одинокую, неприкаянную.       Андрей старательно гонит от себя тоскливые мысли, воспоминания, плесневелые, как забытый в холодильнике сыр, ветхие образы, которые впору подсунуть какому-нибудь психотерапевту-коллекционеру, чтобы он стерильными пальцами в резиновых перчатках под микроскопом их изучал, а потом поместил под защитное стекло в своем резюме с послужным списком. Андрей усмехается, представляя, как рассказывает холеному дяденьке, похожему на Мадса Миккельсена, что он по уши, как девчонка, влюбился в друга, а тот внезапно ответил ему взаимностью, они жили вместе пять месяцев, предаваясь творчеству, алкогольному и наркотическому опьянению и любви, а потом от него сбежали, не сказав ничего, оставив на руках неопознанный кустик, словно нежеланного ребенка. Ах да, помимо них в квартире по ночам обитали странные создания, которым они давали имена, напившись и нажравшись всякой дряни. И этот вот ухоженный дяденька делает вид, что внимательно Андрея слушает, а на самом деле тайком вызывает психиатрическую бригаду. Когда Андрея скручивают и уводят санитары, бросает ему вслед: я думал, что ты нормальный рэпер, а ты, на самом деле, пидарас.       Усмехаясь разыгранной в голове трагедией в трех актах (метафоричное вступление, монолог у психотерапевта, развязка), Андрей вдыхает свежий воздух, сырой и по-весеннему живой, в отличие от него самого.       Андрей за несколько лет в Питере к местной зиме привык, а вот на Кирилла она действовала угнетающе, еще и погода выдалась аномально теплой, так что город погряз в нуарной серости и тумане. Снег смешивался с водой, вода – с песком на тротуарах и дорогах, дома у Андрея водка мешалась с томатным соком, виски – с кофе. Кирилл заворачивался в плед, нахохливался, как воробьеныш, утыкался в телефон с очередной книгой, или дремал, или черкал в блокноте очередные депрессивные метафоры. Ему почти никогда не было ничего нужно, сколько бы Андрей ни спрашивал, принести ли ему еще волшебного-особо-согревающего-какао-по-секретному-рецепту (ликер «love story», зефир и шоколадная крошка), или же сделать огромный сэндвич из всего-что-есть-в-холодильнике, или же раздобыть самую сладкую консервированную кукурузу, за которой надо было геройски идти до ближайшего магазина в снегодождеград.       Кирилл на все предложения качал головой, и Андрей ложился у него под боком, включал какое-нибудь видео на ютубе или фильм, и ждал, когда ему уделят внимание. Отложив блокнот или телефон, Кирилл прижимался к нему, впускал в свое свитое из пледа гнездо и целовал в шею, щеки и брови. Андрея от этих поцелуев накрывало и мазало, и хотелось мурчать котом от удовольствия, добраться до этих пухлых губ своими, и чтобы это никогда не заканчивалось, но он ждал, потому что рано или поздно Кирилл начинал говорить.       «За окном так серо и уныло, что моя депрессия прогрессирует с экспоненциальной скоростью» (нахватался умных выражений от Андрея).       Или       «Мне иногда кажется, что мне следовало уехать еще в первый день, но потом ты садишься рядом – и эти мысли уходят».       Или банальное       «Принеси мне воды, пожалуйста, я так удобно устроился» (как будто Андрей, блять, устроился не удобно).       И по временами пустому, невидящему взгляду, по тому, как Кирилл много спал, просыпаясь разбитым и уставшим, по тому, как он раздражался иногда на какие-то мелочи, а потом расстраивался из-за своего раздражения, было понятно, что что-то шло не так, но Андрей списывал это то на депрессивный характер юноши, то на привыкание к Питерской зиме. А в марте, когда до весны оставалось совсем чуть-чуть, Кирилл сбежал, и только тогда Андрей понял, что причина, на самом деле, была в нем самом.       Перебирающий свою ветошь воспоминаний Андрей ловит на себе чей-то взгляд, будто за углом кто-то спрятался и следит за ним исподтишка, и ежится от неприятного ощущения, еще и плейлист подкидывает какие-то тревожные виолончели, так что он чувствует себя второстепенным героем в дешевом фильме ужасов.       Но ему же все нипочем? Его и пиздили, бывало, да и он пизды давать умел, тени по ночам за ним по городу не шастают, так что это просто воображение разыгралось, не более, может, вообще, он сначала песню эту услышал, а потом уже испугался. Он же high as fuck, как говорится. За себя не отвечает.       Андрей продолжает бродить по переулкам, куря одну за другой, благо пачка почти полная, думая о том, что он все эти пять месяцев бо’льшую часть времени был high as fuck и не отвечал ни за что, ну разве что кроме их безопасности. Поживи Кирилл в окружении ночных гостей с его, может быть, он бы понял, почему каждый вечер Андрей закидывался всяким дерьмом. Он ведь просто хотел понять этих странных созданий лучше, чтобы защитить Кирилла от того, что они могут с ним сделать. Потому что никого дороже Кирилла у него рядом не было, остальные все отвернулись или сам он их от себя отогнал. Может, и Кирилла стоило отогнать от себя заранее, а не пытаться вымучить эти отношения.       Он проходит мимо пустующей детской площадки, смотрит на качели. Если расфокусировать взгляд, можно представить, как на дощатой перекладинке сидит Кирилл в своей забавной шапке с сигаретой в руках и смеется. Когда Андрею удавалось его рассмешить, он и сам чувствовал себя самым счастливым человеком на свете, и неважно, было ли это сделано с помощью дурацкого мема про «беды с башкой» или же шуточного диалога-перепалки. Они часто ссорились по приколу, будто проверяли терпение друг друга: кто первый сдастся и полезет целоваться?       Андрей садится на качелину, и та тихо скрипит в знак солидарности с его горем. Он ковыряет носком кеда землю, устраивая археологическую раскопку крышечки из-под «Жигулей», и смотрит на уже окоченевший трупик голубя.       Он не только сам активно юзал, но и Кирилла подначивал, тот, правда, относился к этому более осознанно и не бросался, как в омут, с головой в объятия мефедронового или кислотного прихода. Он предпочитал объятия Андрея, желательно, трезвого. К сожалению, Андрей не часто мог позволить ему такую роскошь. Иногда он жалел об этом. Иногда он ненавидел себя. Иногда он ненавидел Кирилла, который мог бы спасти его, но не стал.       Или Андрей сам не захотел быть спасенным, потому что ему нравится именно процесс спасения?       Он оставляет крышечку в покое и достает очередную сигарету из пачки. Прикуривает, дым красиво стелется по пальцам, огонек при затяжке становится ярче, наливается огнем, будто сигарета тоже дышит по-своему, как маленький дракончик, или пульсирует, как рыже-красное с пепельными прожилками сердце.       Драконье сердце. Или сердце дракона. Так он назовет свой следующий трэк. Андрей достает телефон, чтобы записать пришедшую в голову фразу, заодно переключает песню на следующую случайно выбранную. Алгоритмы злоупотребляют его доверием и включают «спасай меня», будто какое-то послание или знак, заставляя Андрея усмехнуться, печально так, вымученно, как ему кажется, но песню переключить он так и не решается.       Он, черт возьми, скучает. Он скучает по Кирилловой улыбке, по тому, как тот засыпал в его объятиях, по тому, как он готовил какую-то простую, но до безумия вкусную еду, по тому, как они ходили вместе на вписки, весь вечер обменивались многозначительными взглядами, а потом, выходя из чужой квартиры, целовались в парадных, жадно, как в последний раз, пока этот раз, наконец, не стал действительно последним.       По коже Андрея пробегает стадо мурашек, но он связан не со старыми воспоминаниями, нет, это даже не стадо, а табун, и не мурашек, а каких-то слонов. Кто-то продолжает смотреть на него, недобро так, оценивающе, и он выключает музыку, резко оборачивается, но позади него только ржавая горка, песочница и ряды спящих домов.       Ветер шелестит прошлогодней палой листвой, но ни шагов, ни дыхания он не слышит, да и ощущения похожи на те, что он испытывает, когда в его квартиру приходят ночные гости. Сюрреалистично-нереальные.       Андрей смотрит на дом прямо перед собой, и чувствует, как волосы на его метафорическом загривке встают дыбом, потому что в окнах кто-то есть, кто-то невидимый, не потому что черное на черном, как тени, а потому что прозрачные. Ни глаз, ни ртов, ни контуров-очертаний, но они там есть. И не тени это, а происки Макса очередные, может, прислужники, а может, знакомые какие, черт этих колдунов-шаманов знает.       Андрей замирает на качелях, как олененок в свете фар несущегося на него автомобиля, и чувствует себя беззащитным, почти голым перед взглядом странных невидимок. А затем он вскакивает и, опьяненный своим страхом и остаточным эффектом мефа, бежит, куда глаза глядят, не помня ни дороги, ничего, и останавливается лишь у знакомой лестницы, ведущей в подвал под неоновой вывеской.       Впрочем, он замечает ее, только когда заканчивает писать сообщение «берегись невидимых соглядатаев в ночных окнах. они стремные» и нажимает на кнопку «отправить», зная, что его текст, наверное, никогда не дойдет до получателя.