именем твоим

POV Кирилл Ночь на 11 апреля       Да, он в хлам пьян, лежит на кровати, рядом стоит почти пустая бутылка коньяка. Андрея от такого едва бы взяло, а Кирилл отвык, размяк. Стареет, видимо. Лежит на спине, смотрит в потолок, каждой клеточкой заставляет себя не думать о том, что за бесоебство происходит в его ванной сейчас, и о том, что это все еще вполне себе уважительная причина написать Андрею. Его же только попроси – он сорвется, приедет в Волгоград, поговорит с Инфузорией на тему ее поведения, а потом обнимет Кирилла, будет бормотать что-то ласково-невнятное на ухо, пока тот не уснет.       Но он держится. Стискивает зубы до противного скрежета, сжимает кулаки, так что ногти вонзаются в ладони.       Он до сих пор не до конца понимает, почему он тогда остался с Андреем. Утром после совместной ночевки Кирилл проснулся, надеясь на то, что все произошедшее ночью было лишь упоротым сном с похмелья, жутким, непонятным, состоящим из каких-то абсурдных образов, породить которые мог только очень уставший и пьяный мозг. Он вошел на кухню, на которой Андрей колдовал над туркой, посмотрел на осколки разбитой тарелки, уже собранные юношей в мусорный пакет,, на разбросанные по полу вилки, на юношу, который упорно не смотрел ему в глаза и прятался за спутанной выжженной краской челкой – и понял, что нихера ему не приснилось.       – Кофе будешь? Я вроде не спалил его, – поинтересовался Андрей, – а если хочешь есть, то готовить придется тебе, потому что я не умею, я когда пельмени варю – они у меня пригорают.       – У тебя молоко есть? И сигареты. Я свои все скурил, – напряжение висело в воздухе, будто всю кухню опутали клубком нитей, оступись, скажи что-то не то, задень ниточку – и все посыплется.       – Посмотри в холодильнике, только понюхай, я не помню, когда покупал его. И сигареты принесу сейчас. Кури прямо на кухне, если хочешь, хозяин квартиры у меня дальше порога не заходит, опасается гостей, будто чувствует их…       Ниточка задета. Андрей втянул голову в плечи, будто он тоже ощущал, как своими случайно оброненными в силу его периодической болтливости словами погрузил все в хаос, как с грохотом сыпется и разлетается на осколки комната. Он поставил две чашки на стол, глядя на свои руки слишком внимательно, внимательнее, чем следовало бы.       – Прости меня это изначально было плохой идеей не надо было идти ко мне не надо было пугать тебя не надо было гулять допоздна мне просто было так хорошо рядом с тобой мне и сейчас хорошо правда правда и не следовало мне целовать тебя я идиот ты можешь кинуть в меня эту чашку и будешь прав потому что я долбоеб как ты и сказал хотя ты сам той фразой не оставил мне выбора, – затараторил, сбивчиво, не поднимая глаз.       – Андрей, – попробовал перебить его Кирилл, но куда там.       – И да у меня правда в квартире происходит всякая хуйня это все из-за меня уезжай от меня подальше не оставайся здесь ты сойдешь с ума возможно я уже сошел и я ужасен и гости тоже и тебе будет тяжело а я не хочу и я поцеловал тебя потому что боялся что утром ты уедешь и я никогда больше этого не сделаю потому что я долбоеб и-       – Андрюш, посмотри на меня, – повторил Кирилл, стараясь сделать это как можно спокойнее. Тот, наконец, заткнулся и поднял голову. Под глазами синяки, черные, как морда у панды, губы дрожали от волнения. – Пей кофе, а то остынет.       Он нашел в холодильнике молоко, оказавшееся на удивление свежим, а заодно – несколько яиц, сосиски и сыр.       – Давай я омлет сделаю. Кофе вкусный очень, – каждое его слово Андрей ловил, как какое-то откровение, как будто оно могло стать последним услышанным им, – сигареты принесешь?       Первая сигарета за день – самая приятная и противная одновременно, вроде тебя и разъебывает, как школьницу, а вроде и прикольно. Кирилл затянулся, выпустил дым, смотрел на Андрея, который ковырял омлет вилкой, и совершенно не понимал, что делать дальше. Уехать? Предложить записать трек, сделав вид, что ничего не было? Разобрать произошедшее на кусочки, проанализировать, устроив обоюдный сеанс психотерапии, чтобы прийти к какому-нибудь компромиссу по поводу дальнейших отношений? Все варианты тогда показались какими-то неправильными, кроме одного-единственного.       – Аппетита нет? – тот покачал головой, отложил вилку в сторону, с ужасом в глазах посмотрел, как Кирилл встает со стула, – я за вещами хочу съездить. Вернусь скоро. Поешь, ладно? На тебя смотреть больно.       Сидя в такси со спортивной сумкой-торбой на коленях (внутри только самое нужное, немного одежды, зубная щетка, ноутбук), Кирилл провожал глазами проносящиеся перед глазами ноябрьские унылые пейзажи. Не было у него никакой влюбленности с первого взгляда, ничего у него внутри не щелкало, бабочек в животе не было. А уезжать не хотелось почему-то. И от поцелуя того больше удивления было, чем отвращения. Ну все же на спор с друганами целовались, особенно по пьяни? Но тут и спора не было, да и по глазам Андрея понятно, что для него это не шутки были, не пьяно-обдолбанные эксперименты. Он решил для себя, что просто откормит Андрея хоть немного, неделю-другую потусит с ним, может, запишет пару треков вместе, чтобы времени зря не терять.       Только потом все растянулось как-то.       Когда Кирилл вошел в квартиру, Андрей сидел в коридоре на полу по-турецки, ждал, будто не верил, что тот не уехал, не бросил его.       – А теперь рассказывай, что это за ебанина и как мне с ней жить рядом, – сказал Кирилл, глядя, как Андрей уплетает остатки омлета, и тот подавился кофе на этих словах.       – Я не ебанина… – и тут же посерьезнел и добавил, – сейчас расскажу.       Кирилл ловит вертолеты, давно такого не было, комната плывет вокруг, то плавно, то с какой-то бешеной скоростью. Хочется то ли реветь, то ли истерично смеяться, потому что в ванной у него поселилась концентрированная тьма, которая хер знает как себя проявит, может, посуду мыть пойдет, а может, будет воду включать и счетчики ему накручивать. Этих гостей не поймешь, сколько ни упарывайся, сколько ни пей – это создания другой породы, со своей странной логикой и повадками. Кирилл до сих пор задумывается, не было ли это какой-то редкой болезнью, которая передается воздушно-капельным путем и вызывает коллективные галлюцинации.       Впрочем, был один случай, опровергающий то, что гости являлись порождением разума, больного ли или опьяненного, который Кирилл до сих пор вспоминает – и дрожь берет, и мороз по коже, потому что такое даже больному человеку вряд ли привидится.       Кирилл обычно спал на боку, а Андрей устраивался рядом, обнимал его, утыкался носом в шею или в затылок. В шею было приятнее: выдыхает – тепло становится, вдыхает – прохладно, Кирилла это успокаивало, особенно если Андрей еще его рукой прижимал к себе: казалось, будто никто его не тронет, никакая тень до него не доберется. Раньше Кириллу приходилось брать на себя роль ночного защитника особенно впечатлительных дам, готового принять на свою не очень широкую спину все ужасы темноты. Как выяснилось, это очень приятно, когда кто-то большой и сильный тебя оберегает.       Минут через двадцать они оба начинали ворочаться, ложились на спину, у Кирилла под шеей оказывалась рука Андрея, вторая его рука переплетала пальцы с его. В ту ночь Андрей задремал, на удивление, быстрее, чем он, но Кирилл был не против, зная, как редко ему удается отхватить полноценный здоровый сон. Он же лежал на спине и, почти не моргая, смотрел в потолок, надеясь, что его организм, как глупый ребенок, захочет спать сильнее, если не давать ему закрыть глаза.       Была и другая причина, на самом деле гораздо более существенная: на потолке происходило что-то странное. Черное пятно размером с крепкую мужскую ладонь решило перестать маскироваться под тень в углу и поползло в сторону Кирилла. Он потер глаза, проморгался, но пятно продолжало ползти, пока не замерло прямо над его лицом. Было неуютно, потому что оно словно напрягло все свои сотканные из тьмы мышцы и приготовилось к прыжку.       Андрей сонно вздохнул, заворочался и забормотал что-то неразборчивое, Кирилл повернулся в его сторону, чтобы успокоить, поцеловать в висок, – и в тот же миг пятно ебнулось прямо на подушку, где только что лежала его голова. И очень уверенно поползло в сторону лица, явно не дружелюбно настроенное, похожее то ли на паука, то ли на лицехвата, то ли еще на хуй пойми что. Коснулось его щеки своим краешком, на удивление не холодным, а теплым и как будто живым, и Кирилл был готов поспорить, что от прикосновения человеческой кожи оно становилось еще теплее и живее.       Он предполагает, что он орал от ужаса тогда, но этого он не помнил. Помнил, что точно оцепенел на мгновение, а пришел в себя уже в объятиях юноши, которого самого трясло, и он прижимал Кирилла к своей груди, гладил по голове, а ему хотелось схватить Андрея за предплечья, начать трясти, спрашивать, что это за хуйня была и чего она хотела, не поздороваться же она, блять, пришла, но страх проолжал сковывать.       – Я тебе сейчас выпить принесу, подожди, – сказал Андрей, злой и испуганный, но Кирилл вцепился в татуированные руки, не отпускал, одними губами повторял:       – Не оставляй меня, не оставляй, пожалуйста, оно вернется, не оставляй…       – Я тебя на кухню не пущу, там сейчас разгар «уборки», – покачал головой Андрей. – Я быстро. Я вернусь. Веришь мне?       Если бы Кирилл мог качать головой и кивать одновременно – он бы так и сделал, потому что в этой квартире он уже ничему не верил. Он вжался спиной в холодную стену и пытался смотреть на все стены и потолок одновременно, чтобы не пропустить следующую вылазку неведомой хуйни, которая скрылась где-то в закоулках комнаты. Тут как с пауком было: не так страшно заметить его, как осознать, что он куда-то пропал. Он вслушивался в разговоры Андрея с хозяйничающими на кухне тенями, и голова его была на удивление пустой, будто все мысли в ней заменили ужасом.       Андрей протянул ему стакан с чем-то очень крепким и горьким.       – Настойка на рябине из деревни. Ты пей, до дна. В голову ударит и гостей к тебе не пустит, точно тебе говорю, я проверял, они от этого запаха шарахаются почему-то.       Он говорил спокойно, но видно было, как ему хотелось сорваться в свои взволнованные спутанные речи. Будто он сам эту хуйню в первый раз видел и не знал, что с ней делать.       – Ты попробуй уснуть, а я посижу рядом, я тебя никому не дам в обиду, – последний глоток из стакана Андрей допил сам, – а если не спится, я поговорю с тобой.       – Что. Это. Было, – наконец, спросил Кирилл, прокашлявшись, в горле запершило, настойка, казалось, только усугубила общую ситуацию. – Нет, спать я точно сейчас не смогу, вообще никак.       – Честно? В душе не ебу. Пойдем на улицу, на тебе лица нет?       Остаток ночи они провели в какой-то рюмочной, и Андрей тогда так напоил Кирилла, что потом чуть ли не на себе тащил домой.       Кирилл все это вспоминает – и всматривается в потолок, потому что не дай боже, если он существует, конечно, у него такие вот ползуки заведутся, это будет финиш. По коже пробегает табун мурашек, и он успокаивает себя очередной парой глотков коньяка, наплевав на слова психологов и психиатров о том, что алкоголь – это «мощный депрессант», и на то, что его уже пидорасит тревожностью и грустью, и он не может понять, чем его пидорасит сильнее.       Кирилл боится неизведанности, боится того, что вслед за Инфузорией придут другие гости, но больше всего он боится превратиться в копию Андрея. Он вспоминает эти потухшие разноцветные глаза, губы, повторяющие мантры, трясущиеся от недосыпа и вечного алкоголизма руки, сплетающие веточки и веревочки в странные фигуры и подвески. Кирилл хотел спасти Андрея, вытащить его из омута кошмаров и медленно, но уверенно едущей крыши, но сейчас ловит себя на мысли, что он сам постепенно погружается в эту топь. В ней можно научиться выживать, думает Кирилл, только вот человеком ты после этого вряд ли останешься, ибо с волками жить – по-волчьи выть.